Юный княжич Хрольв Регнвальдсон поднялся на главную башню крепостной стены Полоцка, щурясь от яркого солнца.

— Погожий денек, — сказал он своему старшему брату Бьорну, уже попивавшему горячий мед и возлежавшему на теплой медвежьей шкуре.

Зимнее солнце пригрело так, что позволило сбросить тяжелые шубы и оставаться в толстых шерстяных туниках.

— Пришли дреговичи. Говорят, что с земель кривичей идет большое войско, — Хрольв с легким стоном присел на низкую деревянную скамью.

— Хватит думать об этом, — предложил Бьорн. Солнечные лучи сияли в его взъерошенных волосах платинового цвета, которые украшала длинная тонкая косица, свисавшая с правого виска. — Лучше отдохни.

— Я не устал, — ответил Хрольв, щурясь и оглядывая снежную даль устья реки Полотвы, впадавшую в Западную Двину.

— Отдохни! — требовательным тоном приказал старший брат и пояснил: — Кривичи станут мстить за оскорбление их князя. Скоро они будут здесь!

Хрольв испытующе посмотрел на Бьорна. «Неужели?» — говорил его взгляд.

— Снова?

— В тот раз приезжали сваты. Слова нашей Рагнхильд «Не хочу розути робичича» заставят Вальдемара что-то предпринять. Иначе получается, что он согласился с тем, что его мать — рабыня. Он будет нападать уже без переговоров.

— Когда? — спросил Хрольв.

— Этой ночью, — бесхитростно ответил Бьорн и отпил горячего меду из своей сильно потертой деревянной чарки.

Его брат сокрушенно покачал головой и встал. «Вот кто тянул за язык эту малолетку?!» — спросил он сам себя. Его младшей сестре Рагнхильд на момент приезда сватов от Владимира в позапрошлом году было четырнадцать лет. Все равно ее отдали за киевского Ярополка. Зачем надо было выказывать свое неуважение семнадцатилетнему новгородскому князю?

— Дни пошли на прибыль, не то что в снежене[7], — Хрольв перевел разговор на «о погоде».

В этот момент раздался звук трубящего рога с дозорной башни, выходящей на сторону истока Полотвы.

— Вероятно… — произнес Хрольв, но не договорил, услышав еще один рог с дозорной башни со стороны реки Бельчицы.

Полоцк контролировал торговый путь «из варяг в греки» в той его части, где купеческие ладьи заходили в Западную Двину из Рижского залива Балтийского моря. Из верховьев Двины они попадали в притоки Днепра. Сто лет назад Полоцк был завоеван Хрольвом Пешеходом — сыном Регнвальда Эйстейнсона, ярла Мера и ближайшего соратника норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Тот легендарный Хрольв был прозван Пешеходом, потому что ни одна лошадь не могла нести его, так он был велик и тяжел. Так что если не на ладье, то в условиях бездорожья он вынужден был всегда передвигаться пешком.

Город, которым теперь владел его сын Регнвальд Хрольвсон, состоял из двух замков, верхнего и нижнего, и города Заполотья. Он был окружен со всех сторон глубоким рвом, высокими валами и деревянной стеной. Верхний замок был укреплен стоячим тыном с девятью башнями, нижний — стенами из горизонтально уложенных бревен с семью башнями, а посад перед ними — врытыми в землю под определенным углом деревянными надолбами, не позволявшими атаковать коннице.

То есть Полоцк, окруженный двойным палисадом и глубоким рвом, был хорошо приспособлен к обороне. Вот почему были так спокойны ответы норвежца Бьорна на тревожные вопросы младшего брата. Вот почему выросшая первой красавицей города Рагнхильд, родившаяся с золотой ложкой во рту, под покровительством могучего отца и старших братьев привыкла помыкать юношами своего брачного возраста и не преминула пустить шпильку в адрес семнадцатилетнего новгородского князя, зная, что отец пообещал выдать ее за двадцатидвухлетнего великого князя киевского.

Все дружинники Регнвальда из норвежцев и дреговичей были уже на стенах. Предстояла ожесточенная оборона против кривичей, ильменских словен, чуди и персональной дружины Владимира, также состоявшей из норвежцев под командованием Сигурда Эйриксона.

На глаза Хрольву попалась шестнадцатилетняя Рагнхильд. На время своей беременности она предпочла приехать из Киева в Полоцк, к своей матери Герлок.

Внезапно набежавшие с моря тучи просыпались крупными хлопьями мокрого снега.

— Хоть пожара можно не бояться! — обрадовался Бьорн, вглядываясь в неясные пока фигуры, темневшие вдалеке на льду русла Полотвы.

— Селяне в ужасе, — заметил Хрольв. — Войско новгородцев кормит лошадей их посевным запасом зерна.

— Это не так уж важно, — ответил Бьорн, всматриваясь вдаль и пытаясь прикинуть количество вражеских воинов.

Ему мешал падавший снег, из-за которого ближе к горизонту ничего не было видно.

На стену поднялся сам князь Регнвальд с младшими дружинниками. Те принесли металлические шлемы и кольчуги.

— Держите, — сказал сыновьям старый норвежец и скомандовал зычным голосом: — Приготовиться всем!

К надолбам уже приблизились первые группы легковооруженных всадников-чуди.

Хрольв бросил перед собой мокрые доспехи. Надевать их совершенно не хотелось, снег уже набился в ячейки кольчуги и в его волосы. «Всемогущий Один! — подумал Хрольв. — Я зря тратил время, вынашивая пустые замыслы предстоящих походов. Враг сам пришел к отчему дому. Сейчас я прошу лишь об одном: дай мне прожить эту ночь достойно!»

Бьорн просто переодевался, без всяких молитв. Его мать Герлок собрала всех ребятишек княжеского терема в подполе и перепоручила их беременной Рагнхильд.

— Там сколько-то кривичей, словен и чуди, — попыталась она успокоить дочь. — Они пограбят окрестности, повоюют под стенами и уйдут, твои слова не стоят бόльшей мести.

Посад действительно уже легко преодолевали пешие воины названных племен, укрытые толстыми медвежьими шкурами. Их головы украшали и защищали медвежьи черепа с несодранной кожей. В руках атакующих были копья, дубины, редко у кого топоры.

«За все, что я должен был сказать, но не сказал», — мысленно говорил Хрольв, подтягивая кольчугу на плечах специальными ремешками. Молодой норвег надевал боевые перчатки с мягкой кистью и жесткими раструбами. «За то, что мы не извинились перед сватами новгородского князя Вальдемара, будем теперь откупаться кровью наших дружинников», — продолжал размышлять младший сын полоцкого князя Регнвальда.

Из снежной пелены показались всадники, рысью проникающие в посад. Конную лаву надолбы останавливали, а ручейки конников — нет.

— Они скачут сюда! — крикнул дозорный с башни, выходящей на реку Бельчицу.

Хрольв обнажил меч и откинул ножны. Нужды в них теперь не будет очень долго.

Со стороны нападающих раздался призывный рев рога. Между надолбов гарцевал всадник в медвежьей шкуре, накинутой прямо на голый торс. То был Торгисль. Он махал длинным отполированным до блеска мечом, вызывая на бой любого, кто решится выступить со стороны полоцких воинов — не важно, норвежцев или дреговичей. Шлем Торгисля украшали два больших костяных рога, облепленных снегом.

Еще раз протрубили рога, Торгисль кружил коня на месте, размахивая тяжелым мечом над головой. Регнвальд, Бьорн и Хрольв хмуро смотрели на гарцующего норвежца. Кто-то должен был выступить против него, иначе воинский дух защитников крепости падет. А этого допускать было нельзя.

Тут за снежной пеленой их взору предстало то, чего они никак не ожидали увидеть: тысячи хорошо вооруженных воинов в блестящих латах! Войска данов под стягами короля Харальда Синезубого с белым равноконечным крестом на синем фоне и йомсвикингов под стягами конунга Палнатоки с красным равноконечным крестом из молотов Тора с белой каймой и на черном фоне. Между ними возвышался самый большой стяг Рюриковичей — красное полотнище с золотым атакующим соколом.

— О, вижу я отца своего! — начал предсмертную песнь Регнвальд, расстегнув фибулу на плече.

Облепленный мокрым снегом плащ тяжело упал позади полоцкого князя.

— Вижу я и мать, и сестер с братьями, — подхватил его старший сын Бьорн. — О, вижу я, как наяву, предков своих, всех до единого!

Всадники нападающих «обтекали» Полоцк со всех сторон. Их было не менее четырех тысяч.

— Они призывают меня! — вступил Хрольв. — Зовут мое место занять рядом с ними в чертогах Валгаллы…

Даны преодолевали сугробы со стороны набережной Западной Двины. Йомсвикинги заняли берег реки Полотвы. Норвежцы — набережную Бельчицы. Кривичи, словене и чудь преодолели посад между руслами Полотвы и Бельчицы.

— …Где вечно живут храбрецы! — с этими словами старый Регнвальд поднял свои меч и щит.

Но Полоцк был обречен. Ночной штурм не позволял лучникам вести прицельную стрельбу с крепостных стен и башен. Мокрый снег сделал непригодными тетивы на луках, да и стрел с дротиками, метаемых в темноту на крики, было не бесконечное количество. Нападавшие же хорошо подготовились: их лестницы с возов окружали деревянные стены города со всех четырех сторон. По ним поднимались бесчисленные сотни озверевших от предвкушаемой добычи викингов…

Юную княгиню киевскую Рагнхильд грабившие княжий терем йомсвикинги под командованием тысяцкого Путяти нашли в подполе и притащили в пиршественный зал. По дороге с нее содрали всю одежду, кроме исподней шелковой туники. Добрыня, глумясь, велел посадить на тронные места за столом израненного князя Регнвальда, его жену княгиню Герлок, а также взятых в бою живыми княжичей Бьорна и Хрольва.

Восемнадцатилетний князь Владимир, закопченный, забрызганный грязью, покрытый чужой кровью, вошел в пиршественный зал, когда стол для него был уже накрыт. Два йомсвикинга держали Рагнхильд грудью на столе, растянув за руки.

— Отпустите ее! — скомандовал Владимир. — Все-таки княгиня… киевская, — засмеялся юный князь, и вместе с ним загоготала вся дружина завоевателя.

— Княже! — вдруг послышалось за спиной.

Двое дюжих викингов приволокли связанного половца.

— Он хотел видеть тебя! — доложил один из викингов.

Пожилой воин-половец с разбитой головой и в изрубленной кольчуге гордо смотрел на Владимира, не отводя глаз.

— Чего ты хотел? — насмешливо спросил Владимир.

В ответ старик плюнул князю в лицо и выкрикнул:

— Ты щенок!

От неожиданности вздрогнули даже самые бывалые воины из дружины Владимира. Взбешенный такой дерзостью восемнадцатилетний юнец, но при этом уже опытный воин, молниеносно выхватил свой меч и ударил им с такой силой и скоростью, что двое викингов, державших старого половца, едва успели пригнуться. Голова плюнувшего отлетела, но князь успел подхватить ее за волосы и поднять вверх, глядя в полуоткрытые глаза:

— Да, я щенок! Гав! Гав!

Затем он швырнул страшный трофей дружинникам.

— Выбросить псам!

Рагнхильд наблюдала за происходящим в пиршественном зале, оцепенев от ужаса, а князь, словно учуяв ее страх, подошел ближе.

— Дошли до меня слухи, Рогнеда, что ты называла меня сыном рабыни, — спокойно изрек он, будто только что не отрубил голову живому человеку.

Испуганная княгиня стояла молча, не смея сказать ни слова.

— …Теперь ты — моя рабыня, а я твой господин! — заявил юноша. — Имя тебе теперь — Горислава. А когда тебя крестят, то я, как и обещал, женюсь на тебе, потому что не подобает христианскому государю брать в жены поганую язычницу!

…Летописи гласят, что кровавый Владимир Красно Солнышко прилюдно изнасиловал шестнадцатилетнюю киевскую княгиню и убил ее родителей прямо на глазах у дочери… Правдивы эти записи или нет — кто знает, история нередко корректируется в угоду существующему строю. Однако доподлинно известно одно: Рогнеду действительно крестил епископ короля Харальда Синезубого по имени Поппон, и стала она зваться рабой Божией Анастасией, вышла замуж за Владимира Святославича и родила ему двух сыновей — Ярослава и Святополка.