Бромли не мог вспомнить, кто посоветовал ему доктора У.Падока. Имя как-то само собой пришло на ум (по иронии, как раз в ту пору очень много важной информации из его ума, скорее, уходило), и он решил записаться на прием.
Похоже, секретарь доктора его знала — ее приветствие прозвучало тепло и дружелюбно. Дверь кабинета захлопнулась за его спиной под стенание петель. Какой подозрительно знакомый звук.
При взгляде на убранство кабинета непрошенное дежа вю Бромли усилилось. Книжные полки и стойки для документации слева от окна, стол справа, кушетка в уголке — все это едва ли не копировало обстановку его собственной приемной. По его разумению, то был хороший знак. Здесь он будет чувствовать себя как дома. Дома. Но… ты не можешь вернуться домой, дом — там где сердце, а ты мое сердце забрал с собой, не затворяй теперь дверцу. Так пелось в песенке о любви…
Из этого мысленного водоворота было мучительно непросто выбраться, но Бромли сумел. Ему хотелось произвести хорошее впечатление на доктора.
Доктор У.Падок поднялся со своего приставленного к столу кресла — высокий, худощавый мужчина примерно того же возраста и телосложения, что и Бромли, да и на вид какой-то подозрительно-подозрительно знакомый. Тусклое освещение не позволяло получше приглядеться к чертам доктора, но общее впечатление целеустремленности и жизни, запечатленное в них — тех целеустремленности и жизни, что давно оставили самого Бромли, — вполне угадывалось.
Доктор вышел из-за стола, крепко пожал Бромли руку, тепло поприветствовал. Без какого-либо перехода, даже не осознав, как так получилось, Бромли очутился на кушетке. Кажется, когда-то с доктором он уже говорил — да, точно, он уже отвечал на все эти дежурные вопросы.
Доктор У.Падок знал о нем следующее: имя — Клайд Бромли, возраст — тридцать два года, специалист по связям с общественностью. Рожден в Эри, штат Пенсильвания. Родители — умерли, на работе дела плохи. По сути, теперь он почти что безработный. На работе было дел полно, я забил и сел смотреть кино… Он что, вслух это сказал? Кажется, нет, так как богатый, обволакивающий, утешающий баритон доктора не прервался ни на секунду, задавая вопросы и добывая на них ответы. Общаться с доктором было довольно-таки здорово, хотелось поделиться с ним всем, о чем знаешь сам. Доктор У.Падок был первоклассным психиатром.
Бромли и сам кое-что смыслил в психиатрии. Не в заумной терминологии, но в самом подходе. Сейчас доктору нужно было провести своего рода рекогносцировку, узнать проблему получше, и Бромли ему помогал. Когда доктор У.Падок начал спрашивать его о здоровье и о состоянии в целом, Бромли извлек из внутреннего кармана пальто несколько исписанных листов бумаги и протянул их доктору.
— Здесь все необходимое, док, — сказал он. — Подробнейший отчет о моем состоянии. На него вся последняя неделя ушла. — Он указал на одну отдельную подшивку. — А вот это — автобиография. Все имена, что могут вам быть интересны — друзья, родственники, учителя, работодатели, коллеги. Все, что я смог вспомнить. Не так уж много, но хоть что-то.
Доктор У.Падок улыбнулся, сидя в тени.
— Замечательно, — произнес он. — Вы, похоже, понимаете, как важна в нашем деле готовность к сотрудничеству со стороны пациента. — Он положил бумаги на стол. — Я это все позже должным образом изучу. Хотя, подозреваю, большая часть содержимого мне уже и так знакома.
Бромли впал в легкую мимолетную панику. Кто бы ни порекомендовал ему доктора У.Падока, этот кто-то явно пообщался с доктором на тему его, Бромли, состояния. И кто же это мог быть? Он не решился спрашивать — ему не было стыдно, просто, задай он подобный вопрос, ухудшение его состояния стало бы еще более уродливо-очевидным — надо же, даже не помнить, кто его сюда привел! Что ж, неважно. Он счастлив быть здесь, вот что важнее всего. Ему нужен был доктор У.Падок.
— Вы должны помочь мне, доктор, — сказал он. — Вы — моя последняя надежда. Собственно, поэтому я к вам и пришел — меня доконало мое состояние, и дальше все только хуже. Я как Тесей — захожу с веревкой в руках в лабиринт собственной памяти, а там… Когда-то я хотел стать автором песен. Но все мои песни звучали как плагиат. Вот в чем моя проблема — ассоциации. У меня их слишком много. Все, что я делаю или говорю, звучит так, будто это подсмотрено у кого-то другого. Какая-то имитация, мимикрия. Скоро, чувствую, у меня совсем не останется ничего своего — ничего такого, за что я мог бы уцепиться. Я попросту теряю себя. Меня как такового больше не существует.
Бромли разглагольствовал в таком ключе где-то с час. Он облекал в словесную форму все, что шло ему на ум. Ассоциативные клише так и били из него ключом, взывая к помощи извне.
Доктор У.Падок черкал в своем блокноте, не произнося ни слова. Когда Бромли выговорился, он встал и похлопал его по плечу.
— На сегодня достаточно, — сказал он. — Завтра, в это же время — вас устроит? Будем встречаться по часу в день, пять дней в неделю.
— Как думаете, вы сможете помочь мне, док?
Доктор У.Падок кивнул.
— Давайте скажем так: я думаю, вы сможете себе помочь.
Бромли поднялся с кушетки. Лицо доктора У.Падока расплывалось и теряло очертания перед его взором. Он порядком утомился, был слегка смущен, но чувствовал себя странным образом лучше — даже несмотря на то, что все плыло перед глазами. Лишь одна вещь тревожила ее — и вот, совершенно неожиданно, он вспомнил о ней:
— Но, док, мне вот что подумалось… Вы же знаете, с работой у меня в последнее время все плохо, поэтому пять дней в неделю…
Рука доктора стиснула его плечо.
— Не продолжайте. Я понимаю. Но — пусть все будет именно так. Ваш случай — ваша проблема, так будет правильнее, — интересует меня на персональном уровне. Для психиатра не составит труда по случаю расширить курс терапии без взимания дополнительной платы.
Бромли поначалу ушам своим не поверил:
— Хотите сказать, я не вляпаюсь в очередные долги? Господи, док, вы настоящий друг. Настоящий друг, что стоит новых двух. Друг, который излечит недуг. Спасибо, в общем.
Доктор У.Падок хохотнул.
— Поверьте мне, мистер Бромли, я действительно ваш друг. И когда придет время, вы, думаю, убедитесь в правдивости моих слов.
Когда Клайд Бромли вышел за дверь, его голову заполнила жестокая ассоциативно-афористическая мешанина. В Бога веруем, а за все остальное заплатим наличными. Мой новый друг, он лучший самый… Самый лучший друг мужчины — это, вне сомненья, мать.
Секретарь сказала ему что-то на прощание, но Бромли был слишком увлечен ахинеей в своей голове, чтобы внять ее словам. Он витал в облаках мыслей, прямо по курсу — самолет сомнений. Самолет под дождь попал, на Испанию упал. Испания — европейская страна, расположенная на Пиренейском полуострове.
Остаток дня был окутан дымкой. Прежде всякого его осознания наступил новый день, и он в этот новый день вступил, и снова оказался на кушетке — на приеме у доктора У.Падока. И доктор слушал, как он рассказывает ему о своих родителях, и о том, что док напоминает ему сразу и мать, и отца — в одном лице.
— А братьев и сестер у меня нет, я — единственный сын своего отца. Так кто же я?
— И действительно, кто вы? — мягко спросил доктор У.Падок. — Вас же именно этот вопрос больше всего волнует, не так ли? Кто же вы такой, Клайд? Вы можете ответить на этот вопрос, если действительно этого хотите — сами знаете. Так что давайте попробуем. Итак, Клайд Бромли, кто вы такой?
Вопрос был в корне неверный. Бромли ощутил эту неправильность — и весь подобрался. Где-то в самых далеких уголках его мозга слова уже сложились в правильный ответ, вот только он не мог этот самый ответ отыскать. Не мог найти тот источник глубоко внутри себя, из которого рождались все его слова. Остаток часа он просто провалялся на кушетке.
Доктор У.Падок тоже ничего не говорил. Когда время вышло, он промолвил «что ж, увидимся завтра» и куда-то отбыл по своим делам.
Ушел из его приемной и Бромли. Секретарь одарила его странным взором, приоткрыла рот, чтобы что-то сказать — но так и не сказала. Бромли поежился. Каким-то чудом ему удалось найти дорогу в собственную контору. Там он осведомился у своего собственного секретаря, есть ли какие-нибудь входящие сообщения. Что-то с ним все-таки было не в порядке — уже второй странный взгляд за сегодня. Но все же ему сообщили, что поступил звонок из ЛКА каких-то несколько минут назад — с ним хотели повидаться. Появился шанс зацепить Торчи Харригана.
Этой новости он ждал уже давно. Бромли со всех ног помчался в головной офис. Сам Торчи Харриган на крючке! А это значит — договор на новое ТВ-шоу, две картины в «Метро Голдвин Майер», большой контракт с ЛКА, «Лигой Киноискусств Америки», персональная рекомендация, пресс-релизы и интервью…
— Бромли снова на коне! — громогласно объявил он всему миру.
И вдруг — безо всякого перехода — снова очутился на кушетке у доктора У.Падока, взъерошенный, запыхавшийся, едва ли не плачущий.
— Понимаете, док, я не могу объяснить! Просто не могу. Вроде как дело с Харриганом было на мази — как раз такой старт мне и нужен был, — два чека в неделю, все расходы, возможность отправиться с ним на Манхэттен, попрактиковаться. Оказалось даже, что его менеджер — Хэл Эдвардс, мой хороший друг, мы знакомы уже не один год. Он дал Харригану славную рекомендацию, в чем-то даже превознес меня. В общем, я вошел к Эдвардсу, мы переговорили, потом отправились в покои Харригана в «Плаза». Харриган меня поприветствовал, послушал дифирамбы Хэла в мою честь, покивал. Понимаете, док? Дело было у нас в кармане. Харриган обратился ко мне — мне всего-то нужно было сказать пару слов о нашей будущей кампании. Эдвардс, само собой, уступил мне, я открыл рот… и ничего не смог сказать! Понимаете? Ничегошеньки! Я просто не знал, что сказать! В моей голове крутились тысячи слов и фраз, но ни одну из них я не мог довести до конца — в один прекрасный миг я вдруг стал неспособен мыслить как агент по связям!
Выкладываясь, Бромли не сводил глаз с лица доктора У.Падока. Поначалу оно казалось далеким-далеким, затем вдруг стало приближаться — и в конце концов затмило все на свете. Голос доктора прогремел на весь мир, как майский гром. Глаза и уши обманывали Клайда, но он все равно держался за светлый образ доктора У.Падока, за те слова, что падали из его рта, ведь доктор был настоящий друг, настоящий, никто не мог отрицать факт наличия доктора.
Док делал пометки в блокноте, проглядывая их прямо в процессе разговора, и Бромли вдруг осознал, что и сам почти что видит их — все они состояли из обрывков его собственной речи: не могу объяснить… дело на мази… два чека в неделю… дифирамбы для Харригана… дело было в кармане… уступил мне… ничегошеньки.
Доктор У.Падок подался вперед.
— Что эти слова для вас значат, Бромли?
— Я не знаю, — после продолжительной паузы ответил Клайд. — Похоже, это — сленг, которым я пользуюсь в своей работе. Пользовался… несколько лет назад. Если подумать, сейчас все это звучит немного старомодно, не правда ли?
— Именно, — ухмыльнулся доктор У.Падок. — И разве это не совпадает с вашим последним заявлением — о том, что вы больше не можете мыслить так, как должен мыслить агент по связям? Похоже, здесь-то и зарыта собака. Вы ведь больше не агент по связям, мистер Бромли? Утратили свою личность, свой ориентир. Так позвольте мне задать вам вопрос еще раз — кто вы такой?
Бромли застыл. Он не мог ответить — не мог даже думать об ответе. Он лежал, вытянувшись, на кушетке, а доктор У.Падок ждал. Ничего не происходило.
Бездействие, похоже, затянулось на долгий-долгий срок. События двух последующих дней Бромли не помнил. На ум приходили лишь проведенные на кушетке часы — похоже, он метался между своим рабочим местом и приемной доктора чаще раза в день.
Проверить это было, само собой, сложно, так как он ни с кем не общался. Он жил один в однокомнатной квартире. Даже его общение с секретарем сводилось к паре-тройке слов. Говорить-то было не о чем — ни одного звонка с того момента, как дело Харригана с треском провалилось, — да и потом, он задолжал этой девчонке, Тельме, уже трехнедельную зарплату. Всякий раз, когда он объявлялся в конторе, она едва ли не пугалась его. Похоже, и девушку в приемной у доктора У.Падока он тоже пугал своими молчаливыми визитами. Так сложно об этом всем думать! Так сложно думать хоть о чем-нибудь!
Молчаливыми. Вот в чем беда. Он умолк на веки вечные. Как будто та несостоявшаяся беседа с Харриганом в присутствии Эдвардса лишила его способности к общению. Все речевые клише забылись, оставив после себя гулкую пустоту — абсолютнейшее ничто.
Он осознал это, лежа на кушетке в приемной доктора У.Падока. Доктор снова задавал ему неизменный вопрос:
— Кто вы такой?
А ответить-то ему было нечего. Он был никем. И все эти годы провел в подготовке к тому, чтобы стать никем. Только такое объяснение подходило — если не обращать внимания на то, что оно ровным счетом ничего не объясняло.
Но тут Клайд Бромли понял, что никакой нужды в объяснениях нет. Доктор У.Падок сидел вплотную к нему и нарушал тишину, доверительно нашептывая ему в самое ухо:
— Что ж, ладно. Давайте попробуем другой подход. Быть может, я смогу ответить на вопрос за вас. Быть может, я смогу сказать вам, кто же вы на самом деле такой.
Бромли с благодарностью кивнул, но в его душе при этом невольно зародился ужас.
— Я изучил ваш случай, — продолжил доктор У.Падок. — По-своему он совершенно уникален, но только в силу своей первости. Не думаю, что этот первый — одновременно и последний. В следующие несколько лет меня ждет наплыв неуверенных мужчин вроде вас, если, конечно, я не ошибаюсь в прогнозах. Шизоидным и параноидным расстройствам личности придется подвинуться в сторону и пропустить новую болезнь. Давайте-ка назовем ее неоидным расстройством личности. Вообще, название — дело десятое, куда важнее — симптомы. Вам же известно, что есть вирус?