Мое имя вы увидите скоро в газетах. Что бесит — вы меня можете не признать.

Впрочем, не каждый перечислит директоров-распорядителей Эн-би-эс, Си-би-эс, Эй-би-си или «Мью—чуэл» note 1.

Главное, что тут, когда слышат имя Уиллиса Т. Миллани, людей будто током бьет. Я всегда имел здесь большой вес, а в нашей корпорации только это и важно.

По крайней мере это важно для всех причастных к ТВ. Единственный человек, кто на это чихал, был Бзик Уотерз.

Да, Бзик Уотерз. Его-то имя вы знаете. Потому что последние три года я расшибался день и ночь, чтобы сделать ему рейтинг самым высоким и по Хуперу, и по Нилсену note 2. Эта толстая задница не сидела б на куче денег, если б не я. Господи, он-то, с его припевчиком «бзззэзз-бзик!». И дешевым юмором с Катскиллских гор!

Я вам скажу, что комики вроде Бзика на рынке идут меньше цента за штуку, а за десятицентовик бери таких дюжину. Он и сейчас бы варился в «районе борща» note 3, если б я его не вытащил. Все это помнят.

Все, кроме Бзика, конечно. Неприятности начались, когда он про это забыл.

Сижу в своем кабинете как-то жарким деньком — звонит телефон. Сид Рихтер из театра, где «Полный бзик» должны прогонять перед осенней премьерой. Сид — режиссер из тех, что сами управляться любят, и только моя секретарша доложила, кто звонит, я сразу учуял неладное.

— Ну, — сказал я, — выкладывай.

— Выкладывать? — Сид переспросил. — Боязно.

— Так помолчи, давай отгадаю, — предложил я. — Бзик сценарий забраковал.

— Не-а.

— Заезжая звезда ему не по вкусу.

— Валяй дальше.

— Явился в стельку пьяный.

— Хуже.

— Хуже?

Сид на другом конце, слышу, делает глубокий вдох.

— Совсем не явился. И точка.

— Минутку, подожди…

— Я час прождал. А у меня четырнадцать человек занято, полностью рабочая бригада — все из профсоюза — и двадцать музыкантов оркестра.

— Не сочиняй! Ты его искал?

— До розыгрышей мне! Не звонил бы, но я его обыскался. Он же знал про репетицию и вчера он был в городе. Кто-то вчера встречал его в ресторане «У Линди».

— Пьяного? Трезвого?

— Середина на половину. Швырялся творожным пудингом в официанта.

— Старина Бзик, как есть, он.

— Есть? Нет его, он сегодня пропал. Весь город перетряхнули. Утром из своего отеля вышел и — канул. Агент не видел, сценаристы не видели…

Меня осенило.

— А психоаналитику его звонил?

Сид рассмеялся устало.

— Которому? Ты же знаешь, как с ним в последнее время было. Психоаналитиков менял чаще, чем сценаристов.

— А девице его, этой Мелоди Морган, звонил?

— Только что. Говорит, он неделю уже не появляется.

— Хорошо, — сказал я. — Но ты шоу готовишь, да? Охотясь за ним…

— А что остается? Так ведь и дублера его раздобыть не могу, двойника наемного, как его там…

— Джоу Трэскин. — Я подсказал. — Хотя это не важно, Бзик на прошлой неделе говорил, что его выкинет.

— Чудненько! И кадры не выстроишь! А завтра репетиция в полном составе.

— Не отменяй, — сказал я. — Найду тебе Бзика, даже если придется город вывернуть наизнанку.

— Этого не советую, — пробормотал Сид. — Очень подозрительные жучки могут наружу выползти. — Он помолчал. — Ну, а теперь серьезно: думаешь, сможешь его найти?

— Черт, я должен, — сказал я на полном серьезе. — Не беспокойся. Это ж моя работа.

Я повесил трубку, тряхнул головой. Моя работа, так вот. Забота о Бзике Уотерзе. Он все лето меня доставал: не хотел подписывать контракт на осень, увиливал от встреч со спонсором, посредниками, нашими деятелями. А мне — терпи. Бзик в последний сезон чуть «Эмми» не схватил, хоть критикам и не по нраву его кривлянье. Поэтому брать на пушку его было без толку: знал, что он в моде, и мог переметнуться в любую студию.

Вдобавок ко всему какой-то задрипанный писателишка доцарапался до него, чтоб состряпать одну из этих дешевых биографий. Ну, вы знаете: про бедного маленького, брошенного на произвол судьбы мальчика, который вырастает, компенсируя ущербное детство, в горлопана-комика только потому, что не уверен в себе.

Это была последняя капля. Я делаю имена уже двадцать лет, и позвольте вам сказать: пресловутая «неуверенность» — вранье.

Возьмите Бенни, он вбил себе в башку, что только со скрипкой его принимают. Он покинул варьете и подался на радио, а тут ему никаких бенефисов не требуется. Уж этого сорта «неуверенность» я подам как надо, поверьте мне. Эд Уинн зарабатывал на смешных шляпах, но прекрасно сам себя показал в «Плейхаусе-90» и просто в кино. И таких примеров я вам с дюжину наберу. Бедный маленький комик? Нет, этот номер со мной не пройдет. Не запивают же от «неуверенности», не шлепают в золоте монограммы на подтяжки, не лягают же фельетонистов по кабакам.

Давайте называть вещи своими именами: Бзик — бракованный кадр, негодняк.

Но куда же он подевался?

Я набрал два-три номера по своему проводу. Знакомого букмекера, владельца игорного притончика и вдовушки Мэгги, этакой безотказной матушки, готовой снабдить вас всем, чего не пожелаете, хоть шотландскими пони.

Потом я прибег к крайнему средству — я позвонил Бзику домой, не в отель, тут в городе, но в его особняк, на Айленд. После Дня труда он туда не ездит, но мой запас телефонных номеров иссяк, а я должен был куда-нибудь позвонить.

Представьте, трубку сняли.

— Шервудский лес, — сказал голос. — Робин Гуд слушает.

— Бзик! Это Миллани. Черт побери, что за шутки! Разве не знаешь, тебя ждут репетировать?!

— Нам не до шуток. Король объявил праздник, народ пляшет на улицах.

Доверху набрался.

— Ты сам появишься, или мне потрудиться и тебя притащить?

— Очень жаль, ваш ответ не правильный! Но за участие спасибо, наш спонсор преподносит вам «утешительный приз» — набор глицериновых свечей, и суньте-ка их…

— Оставайся на месте, — сказал я ему. — Я сейчас буду.

И помчал. Сиду не позвонил, даже секретарше не сообщил, что исчезну, просто выскользнул через черный ход и сел в свою машину, припаркованную на той стороне улицы.

Прокатился я без всякого удовольствия. Преодолевая сумасшедшее городское движение, жару и злость, в тиски взявшую череп. Временами и «милтаун» note 4 не спасает.

Если подумать, не так уж все плохо. Комики напивались, репетиции пропускали и раньше, перед кем надо выкрутишься и забудешь. Но не только из-за Бзика болела моя голова в ту неделю. Стычка вышла с одним из этих проклятых маленьких чудищ в телевикторине, с восьмилетним паршивцем, который помнил средний уровень каждого спортсмена в классе «А» прямо с восьмого года нашего века. Он просился из викторины своими глазами чемпионат мира смотреть. Потом возня с нашей новой звездой, нашим ковбоем: пытался вскрыть себе вены из-за несчастной любви. Я ж ему говорил, чтоб не путался с танцовщиками прежде всего. Потом…

Зачем продолжать? Такая моя работа: миротворец, нянька и опекун для них, для всех — в едином лице. Я сам себя десять раз на неделе спрашиваю: «Зачем продолжать?» И ответ всегда подкатывает: круглая сумма наградой. Но дело в том, что на этой неделе я себе задавал этот вопрос по десять раз на день.

Старый, наверное, анекдот, вы слышали. Бзик Уотерз его рассказывал, и я каждый раз смеялся. Про чудака, у которого сломалась телега и который решил сходить за лошадью с телегой к скупому соседу. Тащится он к соседу и клянет его скупость, припоминает его вечные отговорки. И так себя накрутил, что не успел сосед на колокольчик в дверях объявиться, чудак как завопит: «А иди-ка ты со своей телегой и лошадью сам знаешь куда!»

Вот в таком настроении я подъехал к дому Бзика Уотерза, и уж было мне не до смеху. Только бы обошлось без шума — не вынесу…

Машины Бзика перед домом я не увидел — плохой знак. Может, удрал от меня? На мой звонок никто не вышел, и я уверился: удрал. Меня охватила ярость, я стал стучать громадным медным дверным молотком. И здорово «промахнулся»: молотком, докрасна раскаленным на солнце, я обжег руку.

Тут, чертыхаясь, я пнул дверь ногой. И остолбенел на мгновение: дверь распахнулась.

Я влетел, внутри было прохладней. Но остыть я не мог. Кондиционер ни чуточки не помогал. А дрожал я — так это от возбуждения.

— Ладно, Бзик, — орал я, — теперь выходи! Я знаю, ты тут!

Ну малец десяти годков — и только. Но самокритика меня не тормознула, я летел через холл в библиотеку. То есть в бывшую библиотеку, Бзик, купив дом, сделал из нее бар.

Да, бар: бутылки, стаканы, куда ни глянь, уж потом, вбежав в комнату, я заметил, что обеими ногами стоял в луже ликера. Бзик развлекаться изволил.

Отразвлекался. Лежал теперь поперек софы, полностью вырубившись.

В грязном, потрепанном спортивном костюме, с двухдневной щетиной. Как же воняло от него ликером, когда я наклонился к нему и тряхнул.

— А? — пробормотал он. — Кто? Миллани, ты? У-уди…

Я придал ему сидячее положение.

— Ну, живо! — приказал я. — Со мной поедешь!

— Не… Пму я бязан ехать?

— Репетиция, вот почему.

— Не хчу репетицию. Не бязан на репетицию.

— Черт, ничего больше не слушаю! Ты живо идешь под душ, трезвеешь и одеваешься, чтоб через двадцать минут был готов. Понял?

— Ставь мя… Ты мне не босс…

Я ударил его по лицу.

Он зарычал.

— Ну…

И тут же был на ногах, шатнулся вперед. Его рука скользнула по приставному столику, сбивая стаканы на пол, пальцы сомкнулись у бутылки на горлышке. Схватив ее, он замахнулся.

Мне оставалось одно, что я и сделал. Выбросил немедля кулак и резанул его в челюсть. Он повалился назад, увлекая за собой столик. Стаканы разлетелись осколками на мраморном белом полу за краем ковра, но слышал я только противный звук, с которым стукнулась об пол, когда он грохнулся, его голова.

Все знают: без вреда это пьяному. Так и я думал, когда наклонился, тряхнул его. Но потом засомневался: будто я труп тряхнул, глаза открыты и закатились, лучше бы мне их не видеть.

Я хотел посчитать пульс. Тело казалось белее мрамора — то мрамор и был, если иметь в виду отсутствие пульса.

В комнате — жуткая тишина. Я слышал свое дыхание, но его дыхания я не слышал.

Тогда я понял…

***