В конце концов Гитта Бекеши с большой неохотой согласилась впустить Джэнсона и Джесси в полуразвалившийся дом, в котором жила теперь одна со своим свирепым псом. Собака, похоже, была рада незваным гостям еще меньше: хотя она послушно отошла в сторону, но по ее напряженной позе было видно, что по малейшему сигналу хозяйки псина готова наброситься на них в неистовстве ощетиненной шерсти и лязгающих зубов.

Старая карга увядала вместе с домом, в котором жила. Кожа складками висела на ее лбу, сквозь редеющие волосы просвечивал бледный, сухой череп, жесткие запавшие глаза сверкали из-под отвислых змеиных век. Но если время размягчило то, что было твердым, оно, наоборот, закалило то, что было мягким, заострив высокие скулы, ввалив щеки и превратив рот в тонкую жесткую прорезь.

Это было лицо человека, пережившего много горя.

Из многочисленных статей, переваренных Джэнсоном, он знал, что в 1945 году Петеру Новаку было восемь лет; тогда схлестнувшиеся войска Сталина и Гитлера стерли с лица земли деревню Молнар, где он родился. Жителей в деревне было немного — в начале сороковых их насчитывалось меньше тысячи. Почти все погибли. Сколько бы ни было тогда Гитте Бекеши, могла ли она, пережив такой катаклизм, не сохранить на сердце незаживающие раны?

В большой гостиной в камине лениво горело пламя. На деревянной полке над ним стояла выцветшая фотография в потемневшей серебряной рамке, на которой была изображена красивая молодая женщина. Гитта Бекеши, какой она когда-то была: плотно сбитая девушка-крестьянка, пышущая здоровьем и излучающая что-то еще — хитрую чувственность. Фотография смотрела на них, жестокое напоминание о беспощадности времени.

Джесси подошла к ней.

— Какой же красивой вы были, — просто сказала она.

— Красота может быть проклятием, — проронила старуха. — К счастью, она очень быстро проходит.

Она щелкнула языком, и собака уселась у ее ног. Нагнувшись, старуха потрепала ей бока похожими на когти хищной птицы пальцами.

— Насколько я понимаю, когда-то вы работали в доме графа, — сказал Джэнсон. — Графа Ференци-Новака.

— Я об этом больше не говорю, — кратко ответила она.

Старуха уселась в плетеное кресло-качалку с провалившейся спинкой. Рядом с креслом, прислоненное к стене, словно трость, стояло старое ружье.

— Я живу одна и прошу только о том, чтобы меня оставили в покое.Говорю вам, вы напрасно теряете время. Что ж. Я вас впустила к себе в дом. Теперь вы можете говорить, что были в гостях у старой женщины и задавали ей вопросы. Можете говорить всем, кому это интересно, что Гитта Бекеши ничего вам не сказала. Нет, одно я вам скажу: в деревне Молнар не было никого с фамилией Киш.

— Подождите — вы сказали «всем, кому это интересно»? Коговы имели в виду?

— Не меня, — усмехнулась старуха.

Она умолкла, уставившись прямо перед собой.

— Это каштаны? — спросила Джесси, указывая на вазочку на столике рядом с креслом-качалкой.

Бекеши кивнула.

— Можно попробовать? Я понимаю, что просить невежливо, но вы их только что пожарили, поскольку весь ваш дом пропах каштанами, и у меня слюнки текут.

Взглянув на вазочку, Гитта Бекеши кивнула.

— Они еще горячие, — одобрительно заметила она.

— Я почему-то вспомнила свою бабушку — мы приезжали к ней в гости, и она жарила для нас каштаны... — Джесси улыбнулась воспоминанию. — И тогда обычный день превращался в Рождество. — Очистив каштан, она жадно набросилась на него. — Замечательно. Очень вкусный каштан. Ради него одного стоило ехать пять часов.

Старуха кивнула. Ее поведение заметно смягчилось.

— Если каштаны пережарить, они становятся чересчур сухими.

— А если недожарить, они остаются слишком жесткими, — вставила Джесси. — Это целая наука — как правильно приготовить каштаны.

Лицо старухи расплылось в довольной улыбке.

— Вы угощаете ими всех своих гостей? — спросила Джесси.

— У меня никого не бывает.

— Совсем никого? Не могу в это поверить.

— Бывает, но редко. Очень-очень редко. Джесси кивнула.

— А как вы встречаете чересчур надоедливых?

— Несколько лет назад здесь был один молодой журналист из Англии, — отвернувшись, сказала старуха. — Он задавал так много вопросов. Писал о Венгрии в годы войны и после.

— Правда? — оживился Джэнсон, не спуская с нее глаз. — Мне бы очень хотелось почитать, что он написал.

Старая карга фыркнула.

— Он так ничего и не написал. Всего через два дня после того, как он был здесь, его в Будапеште сбила насмерть машина. Там часто случаются такие аварии, все это говорят.

Казалось, от ее слов в комнате стало холоднее.

— Но у меня остались кое-какие сомнения, — продолжала старуха.

— Он тоже расспрашивал о графе? — подтолкнула ее Джесси.

— Съешьте еще один каштан, — предложила Гитта Бекеши.

— Ой, правда можно? Вы не возражаете?

Старуха довольно кивнула. Помолчав, она сказала:

— Это был нашграф. Нельзя было жить в Молнаре и не знать его. Земля, которую ты обрабатывал, принадлежала ему — или когда-то принадлежала ему. Это был один из старейших родов. Граф вел свою родословную от одного из семи племен, из которых в 1000 году родился венгерский народ. Здесь было его родовое поместье, хотя граф много времени проводил в столице. — Старуха подняла к потолку свои маленькие черные глазки. — Говорят, что я старая женщина, живущая в прошлом. Возможно, это и так. Нашей земле выпало много испытаний. Граф Ференци-Новак понимал это лучше других.

— Да? — спросила Джесси.

Старуха молча окинула ее взглядом с ног до головы.

— Не желаете выпить со мной по стаканчику палинки?

— Извините, я за рулем.

Гитта Бекеши обиженно уставилась перед собой каменным взглядом.

Переглянувшись с Джэнсоном, Джесси снова повернулась к ней.

— Ну, только если вы тожевыпьете...

Поднявшись с кресла, старуха нетвердой походкой подошла к буфету со стеклянными дверками. Достав большую банку с бесцветной жидкостью, она плеснула в два граненых стаканчика.

Джесси взяла у нее один. Усевшись в кресло, старуха стала следить, как гостья поднесла стаканчик к губам.

Поперхнувшись, Джесси выплюнула палинку. Это произошло непроизвольно, словно чиханье.

— Бо-оже, извините! — сдавленно вымолвила она.

Старуха хитро усмехнулась.

Джесси никак не могла отдышаться.

— Что это... — ловя ртом воздух, произнесла она, вытирая слезы.

— В наших краях такую делают сами, — объяснила старуха. — Девяносто градусов. Для тебя крепковато?

— Немного, — хрипло подтвердила Джесси. Допив палинку, старуха заметно расслабилась.

— Все это пошло с Трианонского договора, заключенного в 1920 году, и потерянных территорий. Почти три четверти нашей страны мы отдали румынам и югославам. Можете себе представить, что мы тогда пережили?

— Все равно что ампутация руки, — вставил Джэнсон.

— Точно — жуткое ощущение, что часть тебя здесь и в то же время ее нет. «Nem, nem soha!» В те годы это был девиз нации. Он означает: «Нет, нет, никогда!» Это был ответ на вопрос: «Может ли так оставаться и дальше?» Каждый начальник железнодорожной станции высаживал эти слова цветами у себя в садике. Справедливости для Венгрии! Но в мире никто серьезно не воспринимал эту жажду вернуть потерянные территории. Никто, кроме Гитлера. Такое безумие — все равно что кататься верхом на тигре. Правительство в Будапеште пошло на дружбу с этим человеком. Вскоре они очутились у хищного зверя в желудке. За эту ошибку нашей стране пришлось дорого заплатить. Но больше всего страданий выпало на нашу долю...

— Вы были здесь, когда...

— Все дома запылали. Всех, кто здесь жил — чьи предки возделывали эту землю испокон веков, — поднимали с постели, из-за стола, пригоняли с полей. Окружили и под дулами винтовок согнали на замерзшую Тиссу. Лед не выдержал и провалился. Целые семьи шли рука об руку — и вдруг люди тонут, замерзают в ледяной воде. Говорили, треск доносился до самых виноградников. Я тогда была в замке, по нему стреляли из пушек. Мне казалось, стены вот-вот рухнут и раздавят нас. Замок был разрушен почти полностью, но те, кто спрятался в подвале, остались живы. На следующий день, когда войска ушли дальше, я сходила в деревню, где родилась и выросла, где был мой дом, — ничего.

Ее голос понизился до беспощадного шепота.

— Ничего, кроме развалин. Черные угли, обгоревшие печные трубы. Уцелело лишь несколько отдельных домов на склонах окрестных холмов. Но деревни Молнар, пережившей нашествия римлян, татар и турок, больше не было. Не было.

А по реке плыли трупы, словно ледяная крошка. И среди них обнаженные, посиневшие, распухшие тела моих родителей. — Старуха закрыла лицо ладонью. — Когда видишь, что могут сотворить одни люди с другими, становится... становится стыдно за то, что живешь на свете. Американцы молчали.

— А как вы оказались в замке? — наконец спросил Джэнсон.

Старуха улыбнулась воспоминанию.

— Янош Ференци-Новак — замечательный был человек, как и его жена Иллана. Прислуживать им была большая честь, я это никогда не забуду. Понимаете, мои родители, деды и прадеды обрабатывали землю. Они были крестьянами, но землевладелец подарил им небольшой надел. Они выращивали картошку, виноград, разные ягоды. Наверное родители надеялись, что я добьюсь чего-нибудь в жизни. Я была очень красивой девушкой. Правда. Родители решили, что, если я пойду в услужение к господам в замке, я кое-чему у них научусь. Быть может, граф возьмет меня с собой в Будапешт, где я встречусь с богатым юношей. Такие мечты лелеяла моя мать. Она дружила с одной женщиной, помогавшей Ференци-Новакам по хозяйству, и познакомила ее со своей дочкой. И так одно за другим, и я наконец повстречалась с самим великим человеком, графом Ференци-Новаком, и его голубоглазой красавицей-женой Илланой. Граф все больше и больше времени проводил в Будапеште, работая в правительстве регента Хорти. Он был близок к Миклошу Каллаю, ставшему премьер-министром. Кажется, в правительстве Каллая он занимал какой-то высокий пост. Граф был очень образованный человек. Правительство нуждалось в таких людях, а он обладал ясным сознанием своего общественного долга. Но и тогда граф проводил по нескольку недель кряду в своем поместье Молнар. Крошечная деревушка. Хозяин трактира. Бакалейщик, еврей из Ходьмезавашархели. Но в основном крестьяне и лесорубы. Скромные люди, живущие у реки Тиссы. Затем настал день, когда мать отвела меня в замок на вершине холма — мне казалось, он вырос там сам, стал его частью.

— Наверное, трудно вспомнить то, что было так давно, — спросила Джесси, увидев, что Бекеши замолчала.

Старуха покачала головой.

— Это вчерашний день провалился в туман прошлого. А то, что было шестьдесят лет назад, я вижу так же отчетливо, как будто это происходит сейчас. Длинная, длинная дорожка, ведущая мимо графских конюшен. Чугунные ворота на каменных столбах. А затем, внутри — винтовая лестница, стертые ступени. У меня захватило дух. Говорили, пьяные гости срывались с этих ступеней. Позднее, когда я уже работала в замке, я часто слышала, как графиня Иллана рассказывает о подобных вещах, — она вела себя так забавно, не придавала случившемуся никакого значения. Она терпеть не могла оленьи головы с рогами на стенах — разве такого нет во всех замках, говорила графиня. Картины кисти Тенье, Тенье Младшего. «Как во всех замках Центральной Европы», — однажды услышала я слова графини. Мебель в стиле покойного императора Франца-Иосифа. А в главном зале было очень темно. Понимаете, никто не хотел сверлить дыры во фресках, чтобы провести электричество. Поэтому повсюду горели свечи. Помню, в зале стоял рояль из розового дерева. Прикрытый тончайшим кружевом, с серебряным подсвечником, который надо было тщательно начищать до блеска каждую субботу. Как красиво было на улице! Когда я первый раз вышла в английский парк за домом, у меня закружилась голова. Там были огромные катальпы с корявыми ветвями, повсюду урны для мусора, и остриженные акации, и грецкие орехи. Графиня очень гордилась своим jardin anglais[80]. Один человек из прислуги учил меня языку. Иллана обожала разговаривать со слугами по-английски, притворяясь, что она живет в поместье в Британии, так что мы все учили английский. — На лице Бекеши появилось безмятежное спокойствие. — Английский парк. Запах свежескошенной травы, аромат роз, сена — мне это казалось раем на земле. Знаю, про меня говорят, что я живу в прошлом, но это прошлое стоит того.

Джэнсон вспомнил развалины, до сих пор видные на вершине холма: от обширного поместья остались только неровные обломки стены, возвышающейся над землей лишь на несколько футов, скрытые высокой травой. Старая кладка когда-то бывших величественными печных труб, с вывалившимися кирпичами, торчала из кустарника, словно пни деревьев. Замок, гордо простоявший несколько столетий, был превращен в груду камня. Утерянный мир. Старуха снова вошла в зачарованный сад. Теперь она жила в тени его развалин.

Тихо потрескивали и шипели дрова в камине. Какое-то время все молчали.

— Ну а как же насчет топота маленьких детских ножек? — наконец спросила Джесси.

— У графа и графини был один ребенок. Петер. Вы не хотите еще капельку палинки?

— Вы очень любезны, мэм, — сказала Джесси. — Но я, пожалуй, все же откажусь.

— Его крестили в первую субботу октября 1937 года. Такой замечательный мальчик. Очень красивый и очень умный. Сразу было понятно, что ему суждено многого добиться в жизни.

— Вот как?

— Я до сих пор отчетливо вижу, как он ходил по коридору с зеркалами в шортах, матроске и шапочке. Ему очень нравилось видеть свое отражение в стоящих напротив зеркалах, снова и снова, бесконечно размноженное, становящееся все меньше и меньше. — Она улыбнулась, и ее лицо покрылось мелкой сеткой морщин. — Родители в Петере души не чаяли. Это можно было понять. Он был их единственным ребенком. Роды были тяжелыми, и после них графиня потеряла способность иметь детей. — Старуха находилась в другом месте, в другом мире: если этот мир и был потерян, то только не для нее. — Однажды сразу после обеда он съел булочки, испеченные кухаркой к вечернему чаю, и та его строго отчитала. Так вот, это случайно услышала графиня Иллана. «Никогда больше не смейте так разговаривать с нашим ребенком!» — заявила она. У нее был такой тон — как будто на словах висели сосульки.Бетина, наша кухарка, залилась краской, но ничего не сказала. Она все поняла. Мы тоже все понимали. Маленький Петер был... не похож на других мальчиков. Но вы должны понять, он не был избалован. Как говорят в Венгрии, сиял, как солнце первого июля. Если он чему-то радовался, то улыбался так, что казалось, будто его лицо разрезано пополам. На этого ребенка было ниспослано Божье благословение. Чудо. Из него могло получиться все. Все,что угодно.

— Должно быть, Петер был для своих родителей всем, — заметила Джесси.

Старуха принялась снова поглаживать собаку.

— Такой замечательный мальчик!

Ее глаза на мгновение озарились, словно она увидела перед собой ребенка, в шортах, матроске и шапочке, разглядывающего свое бесконечно размноженное, уменьшающееся отражение в расположенных друг напротив друга зеркалах.

У нее задрожали веки, и она закрыла лицо рукой, стараясь удержать зрительные образы.

— Лихорадка была ужасной, он метался в кровати, и его рвало. У нас была эпидемия холеры. У него был такой жар, что к нему нельзя было прикоснуться. А потом вдруг стал холодным. Понимаете, я была одной из тех, кто ухаживал за Петером, когда он заболел. — Старуха взяла собаку за морду, словно пытаясь набраться сил у верного животного. — Никогда не забуду то утро — когда я нашла его, совсем холодного, губы бескровные, щеки словно восковые. У меня чуть не разорвалось сердце. Мальчику было всего пять лет. Что может быть ужаснее? Он умер, так и не успев пожить.

Джэнсон ощутил головокружение; у него земля ушла из-под ног. Петер Новак умер в детстве? Кактакое может быть? Несомненно, это какая-то ошибка — старуха описывала какую-то другую семью, другогоребенка?

Однако все описания жизни великого филантропа сходились в том, что Петер Новак, единственный любимый сын Яноша Ференци-Новака, родился в октябре 1937 года и вырос в разоренной войной деревне Молнар. По крайней мере, такова официальная версия.

Но что было на самом деле?

Не вызывало сомнений, что старуха рассказывает все так, как запомнила. Но что это означает ?

Петер Новак— человек, которого не было.

С нарастающим беспокойством Джэнсон перебирал возможные объяснения, словно тасуя и перетасовывая колоду карт.

Расстегнув сумку, Джесси достала брошюру о жизни Петера Новака и, раскрыв ее на большой цветной фотографии великого гуманиста, показала Гитте Бекеши.

— Взгляните на этого человека. Его зовут Петер Новак. Посмотрев на фотографию, старуха повернулась к Джесси и пожала плечами.

— Я не слежу за событиями в мире. У меня нет телевизора, я не читаю газет. Вы уж меня простите. Но об этом человеке я, кажется, что-то слышала.

— Его зовут так же, как сына графа. Вы уверены, что это не может быть тот же самый человек?

— Петер Новак — у нас в стране имя и фамилия достаточно распространенные, — сказала старуха, снова пожимая плечами. — Разумеется, это не сын графа Ференци-Новака. Мальчик умер в 1942 году, я же вам уже говорила. — Она опять перевела взгляд на фотографию. — К тому же у этого человека глаза карие. — Похоже, это заявление показалось ей слишком очевидным, чтобы распространяться дальше, и все же Бекеши добавила: — А у маленького Петера глаза были голубые, как воды озера Балатон. Голубые, как у его матери.

* * *

Не оправившись от потрясения, Джэнсон и Джесси направились назад к своей «Лянчии», до которой было больше мили вверх по склону. Когда дом скрылся в зарослях, они заговорили, медленно, неуверенно, пытаясь разобраться в сгустившейся тайне.

— А что, если речь идет о другом ребенке? — спросила Джесси. — О котором никто не знал, взявшем имя своего брата. Быть может, о близнеце?

— Кажется, старуха уверена, что ребенок был только один. Спрятать второго ребенка от прислуги было бы очень трудно. Разумеется, если граф Ференци-Новак страдал манией преследования, как о нем ходят слухи, можно предположить все, что угодно.

— Но почему? Он ведь не был сумасшедшим?

— Сумасшедшим-то граф не был, но он безумно боялся за своего ребенка, — сказал Джэнсон. — В политической жизни Венгрии царила взрывоопасная атмосфера. Вспомни, что мы читали. Бела Кун захватил власть в марте 1919 года и держал ее сто тридцать три дня. Это было царство террора. Но, когда его скинули, последовало еще более беспощадное истребление тех, кто помог ему прийти к власти. Людей убивали целыми семьями — так называемый «белый террор» адмирала Хорти. В то время нескончаемые репрессии стали образом жизни. Возможно, граф опасался, что колесо фортуны может сделать круг и те, кто был наверху, окажутся внизу. Его близость к премьер-министру Каллаи могла означать смертный приговор, причем не только ему одному, но и его семье.

— Он боялся коммунистов?

— И коммунистов, и фашистов. Сотни тысяч людей были убиты в конце сорок четвертого и начале сорок пятого, когда к власти пришли «Скрещенные стрелы». Вспомни, эти люди считали Хорти слишком мягким!Настоящие доморощенные венгерские нацисты. Затем, когда Венгрию захватила Красная Армия, последовали новые чистки. И снова сотни тысяч убитых. Враги революции, верно? Такие люди, как граф Ференци-Новак, оказались между молотом и наковальней. Как часто бывает так, что страна качается политическим маятником от крайне правой идеологии к крайне левой, не останавливаясь на чем-то посредине!

— Итак, мы возвращаемся к изначальному вопросу: как вырастить ребенка? Быть может, граф с графиней решили, что у них это не получится. Что их сына необходимо спрятать от людей.

— Моисей в тростниковой корзине, обмазанной смолой[81], — задумчиво произнес Джэнсон. — Но подобная версия поднимает новые вопросы. Новак заявил во всеуслышание, что это его родители. Почему?

— Потому что это правда?

— Плохой ответ. Такой ребенок должен был вырасти в страхе перед правдой. Он должен был опасаться правды — видит бог, он просто мог не знатьправду! Об этом нельзя забывать, имея дело с ребенком: ему нельзя доверять то, с чем он не справится. Когда в нацистской Германии еврейского ребенка прятала у себя немецкая семья, ему не говорили, не моглиговорить правду. Риск был слишком велик: ребенок мог проговориться своим друзьям, учителю. Единственный способ обезопасить его от смертельной опасности, сопряженной с правдой, состоял в том, чтобы держать его в неведении. Лишь гораздо позднее, когда ребенок вырастал, ему открывали, кто он такой. К тому же, если бы родители Петера Новака были теми, кого он называет своими родителями, Гитта Бекеши обязана была бы это знать. Я в этом уверен. Не думаю, что у графа и графини был еще один ребенок. По-моему, старуха сказала правду: Петер Новак, единственный сын Ференци-Новака, умер в детстве.

Солнце коснулось гребня далекого горного хребта, и тени удлинились до узких полосок. Через несколько минут открытые места, залитые золотистым сиянием, вдруг стали серыми. В горах солнце заходит быстро и без предупреждения.

— Мы словно попали в зеркальный зал, подобный тому, о котором рассказывала бабушка Гитта. Вчера мы гадали, не занял ли место Петера Новака какой-то двойник. Сегодня мы уже думаем, не занял ли сам Петер Новак чье-то место. Умерший ребенок, сожженная дотла деревня — а для кого-то замечательная возможность.

— Кража чужой личности, — заметил Джэнсон. — Безукоризненно осуществленная.

— Если хорошенько подумать, все было сделано просто гениально. Выбрана деревня, практически полностью уничтоженная во время войны, — так что не осталось никого, кто помнил бы о его детстве. Все архивы, метрики сгорели в огне.

— Сделаться сыном аристократа — очень хороший ход, — согласился Джэнсон. — Это позволяет избавиться от многих вопросов относительно его происхождения. Никому не придет в голову гадать, где он получил хорошее образование и воспитание, если нигде не учился.

— Вот именно. В какую школу он ходил? Эй, да с ним же занимались частные учителя — он же сын графа, забыли? Почему он исчез с экранов радаров? Да потому что у его отца, аристократа Яноша Ференци-Новака, полчища врагов и веские причины опасаться за свою жизнь и жизнь своих близких. Все чисто, комар носа не подточит.

— Все встает на свои места, словно фигурки паззла. Этого человека замечают только тогда, когда он уже крупный валютный спекулянт.

— Человек без прошлого.

— О, прошлое у него есть, не бойся. Просто это прошлое никому не известно.

Джэнсон снова увидел перед собой реактивный лайнер филантропа и белые буквы на сверкающем синем фюзеляже: Sok kicsi socra megy. Та самая венгерская пословица, которую Петер Новак повторил в выпуске новостей Си-эн-эн. «Много мелочей, объединившись вместе, могут сложиться в нечто великое». Это предложение было справедливо в отношении благотворительности — и обмана. В голове леденящим душу резонансом прозвучали слова Марты Ланг, произнесенные на борту «Гольфстрима»: «Новак раз за разом доказывал, кто он есть на самом деле. Человек на все обстоятельства, человек для всех людей».

Но кто он такой на самом деле?

Джесси легко перескочила через большую корягу, лежавшую поперек тропинки.

— Я все время возвращаюсь к одному и тому же: зачем?Зачем весь этот обман? Его все любят. Он стал героем нашего времени, черт побери.

— Бывает, даже святым есть что скрывать, — возразил Джэнсон, осторожно обходя корягу. — А что, если его родственники запятнали себя связями со «Скрещенными стрелами»? Опять же не надо забывать, что речь идет о стране, где у людей долгая память, где полстолетия одни репрессии сменялись другими, где целые семьи, включая детей и внуков, уничтожались или отправлялись в ссылку только из-за того, что кто-то совершил ошибку, примкнув не к тем, к кому нужно. Сменяющие друг друга циклы насилия и мести были движущей силой истории Венгрии двадцатого века. Если у тебя в прошлом есть пятно, вполне объяснимо, что ты стремишься от него убежать, оставить его позади любым допустимым способом. Бабушка Гитта — не единственная, кто живет здесь прошлым. Задумайся. Скажем, родители этого человека были членами «Скрещенных стрел». Что бы он ни делал, это всплывало бы снова и снова — в каждом интервью, каждой беседе, на каждом совещании.

Джесси кивнула.

— Как сказано в Книге Иеремии: «Отцы поели кислых плодов, а у детей оскомина».

— Возможно, все именно так просто и объясняется, — сказал Джэнсон.

И все же он подозревал, что на самом деле ничего простого здесь нет. У него в подсознании смутно маячила мысль — даже не мысль, а тень мысли, неуловимая, но постоянно присутствующая, назойливая, словно крошечное насекомое. Бледная, едва различимая — но тем не менее она была здесь.

Если бы только сосредоточиться, отключиться от всего остального и сосредоточиться...

Прошло несколько мгновений, прежде чем Джэнсон понял, что за звук разнесся по склону холма. Этот звук тоже был слабым и почти неразличимым, но, как только Джэнсон сосредоточил внимание на слухе, он узнал его источник, и у него учащенно забилось сердце.

Это был женский крик.