Монсиньор Лоренцо Батталья, доктор философии, старший хранитель музея Кьярамонти, одного из множества собраний произведений искусства, хранящихся в Monumenti Musei e Gallerie Pontifice, то есть музеях Ватикана, – не виделся с Джайлзом Хескет-Хэйвудом много лет и не испытывал особого счастья, узрев его снова.

Двое мужчин встретились в великолепной приемной галереи Лапидарна, где стены были обиты дамасской тканью. Монсиньор Батталья являлся хранителем ватиканских музеев вот уже двадцать лет, и его обширные познания пользовались уважением во всем мире. Джайлз Хескет-Хэйвуд, его изнеженный английский гость, всегда казался монсиньору Батталье существом нелепым и даже комичным – с этими его огромными круглыми очками в черепаховой оправе, с яркими шелковыми шейными платами, завязанными чересчур тугим узлом, с клетчатыми жилетами, с золотыми запонками в виде подковы, со старой вересковой трубкой, легкомысленно торчащей из нагрудного кармана, и шикарным произношением. От него всегда пахло золотистым плиточным табаком. Обаяние Хескет-Хэйвуда было безграничным, хотя и несколько скользким. Хескет-Хэйвуд был, в некотором смысле слова, изгоем высшего общества – очень по-английски! – но от его рода деятельности уж и вовсе дурно пахло. Официально он именовался торговцем антиквариатом, но на самом деле был всего лишь скупщиком краденого – правда, скупщиком высокого полета.

Хескет-Хэйвуд, отчасти знаток искусства, отчасти отъявленный проходимец, был из тех темных личностей, которым свойственно исчезать на годы, а потом вдруг объявляться на яхте какого-нибудь ближневосточного нефтяного шейха. Хескет-Хэйвуд всегда держался очень уклончиво, когда речь заходила о его прошлом, но монсиньор Батталья знал кое-что по слухам. Хескет-Хэйвуды некогда были состоятельным дворянским родом, но в послевоенный период лейборизма для них настали тяжелые времена. Джайлз Хескет-Хэйвуд учился вместе с отпрысками самых богатых семейств, но к тому времени, как он окончил школу, у его семьи не осталось ничего, кроме длинного перечня долгов. Джайлз был бездельником, плутом, потрясающе беспринципным типом. Он принялся контрабандой вывозить из Италии различные древности – несомненно, сунув взятку кому-то в департаменте, выдающем лицензии на вывоз. Джайлз работал на «сером» рынке – очень «сером», – но при этом через его руки проходили просто потрясающие вещи. Если покупателю не хотелось знать, как эта вещь попала к продавцу, он обычно знал достаточно, чтобы просто не задавать подобных вопросов. Людей наподобие Хескет-Хэйвуда терпели в мире искусства лишь ради тех редких случаев, когда они действительно могли оказаться полезны. Однажды он оказал услугу и монсиньору Батталье, организовав некую сделку, – и в результате монсиньор теперь чувствовал себя крайне неуверенно, ибо всем сердцем желал, чтобы эта «сделка» осталась сокрыта от широкой общественности. Но услуга, о которой ныне просил его Хескет-Хэйвуд, была поразительной и пугающей.

Монсиньор Батталья на мгновение прикрыл глаза, подбирая нужные слова, потом подался вперед и мрачно произнес:

– Ваше предложение абсолютно неприемлемо, Джайлз. Это уже отнюдь не шалость. Это откровенный скандал.

Монсиньор Батталья никогда прежде не видел на лице Хескет-Хэйвуда такого довольства и самоуверенности. Куда только подевалась его обычная нерешительность!

– Скандал, монсиньор? – Из-за толстых линз глаза Джайлза Хескет-Хэйвуда казались удивленными и выглядели как-то по-совиному. – Но ведь скандалов бывает так много и по самым разным поводам. Вот, например, сведения о том, что высокопоставленное должностное лицо Ватикана, всемирно известный искусствовед, специалист по античности и к тому же еще и рукоположенный священник, содержит любовницу на виа Себастьяно Веньеро, – некоторые люди не так хорошо посвящены в подобные тонкости, как мы с вами, верно?

Англичанин откинулся на спинку кресла и помахал в воздухе длинным тонким пальцем.

– Но деньги могут вызвать куда большее смятение, чем женщины. И прекрасная Александра, как я полагаю, продолжает наслаждаться своим комфортабельным гнездышком. Хотя некоторые, возможно, назвали бы его скорее чересчур роскошным, чем комфортабельным, особенно если учесть весьма скромное жалованье покровителя прекрасной Александры, ватиканского куратора.

Он вздохнул и довольно покачал головой:

– Но мне хотелось бы думать, что я сделал свой вклад в это достойное дело.

Монсиньор Батталья почувствовал, как его лицо залилось краской, а на виске запульсировала жилка.

– Возможно, мы сумеем прийти к некоему соглашению, – произнес он в конце концов.

* * *

Эти круглые очки с чрезмерно мощными линзами вызвали у Брайсона чудовищную головную боль, но, по крайней мере, он справился с тем делом, ради которого приезжал в Рим. Ник здорово вымотался: он все-таки умудрился без приключений покинуть воздушное пространство России, посадить маленький самолет на летном поле под Киевом и, воспользовавшись коммерческой линией, с пересадкой добрался до Рима. Звонок монсиньору Батталье сразу же обеспечил нужный результат; впрочем, в этом Брайсон и не сомневался: ватиканский куратор всегда проявлял живейший интерес к предложениям Хескет-Хэйвуда.

Джайлз Хескет-Хэйвуд был одним из наиболее тщательно разработанных персонажей Брайсона, и за годы своей карьеры Нику не раз приходилось использовать эту маску.

Поскольку Джайлз Хескет-Хэйвуд являлся искусствоведом и... э-э... торговцем антиквариатом, у него, конечно же, имелись причины посещать Сицилию, Египет, Судан, Ливию и множество других мест. Брайсон избавлялся от подозрений, возбуждая их, – элементарное упражнение по созданию ложного следа. Поскольку бдительные чиновники подозревали в Хескет-Хэйвуде контрабандиста им и в голову не приходило, что он может быть шпионом. И большинство из них, конечно же, охотно принимало от него взятки, руководствуясь принципом: не возьмешь ты – возьмет кто-нибудь другой.

На следующее же утро в «Оссерваторе Романо», официальной ватиканской газете, имеющей пятимилионный тираж и расходящейся по всему миру, появилась маленькая заметка. Заголовок ее гласил: «OGGETTO SPARITO DAI MUSEI VATICANI?» «Из ватиканского собрания похищено произведение искусства?»

Согласно этой заметке при ежегодной инвентаризации ватиканских музеев была обнаружена пропажа резных нефритовых шахмат эпохи Сун. Эти шахматы изумительной работы в начале четырнадцатого века привез из Китая Марко Поло и подарил венецианскому дожу. Известно, что когда в 1549 году папа Павел III играл с легендарным шахматистом Паоло Бои и проиграл, они пользовались именно этими шахматами. В конце концов уникальные шахматы попали к Цезарю Борджиа, и тот оставил их себе. Позднее их подарили одному из пап, происходившему из семейства Медичи, Льву, и тот их очень любил; они даже изображены на одном из его портретов.

Газета цитировала некоего представителя ватиканского музея, страстно опровергающего выдвинутое предположение. Однако при этом музей отказывался предоставить какие-либо доказательства того, что редкий экспонат по-прежнему находится на месте. Затем следовало короткое, негодующее высказывание старшего хранителя музея, монсиньора Лоренцо Баттальи. Монсиньор Батталья заявил, что в каталогах ватиканского музея числятся сотни тысяч произведений искусства и что, поскольку хранилищ не хватает, совершенно не удивительно, что некоторые предметы в течение какого-то времени не удается отыскать – но это еще не повод считать, что имело место воровство.

Сидя в номере-люксе «Хасслера» и попивая кофе, Брайсон прочел эту заметку с глубоким чувством профессионального удовлетворения. Он не так уж много потребовал от монсиньора Баттальи. В конце концов, опровержения целиком и полностью соответствовали истине. Легендарные нефритовые шахматы эпохи Сун по-прежнему покоились в одном из сотен ватиканских хранилищ; подобно большей части бесчисленных сокровищ Ватикана, они никогда не выставлялись на обозрение. По крайней мере, их не выставляли вот уже свыше сорока лет. Их никто не крал – но любой человек, прочитавший заметку, наверняка будет убежден в обратном.

И Брайсон был уверен, что нужные ему люди непременно эту заметку прочтут.

Он снял трубку и набрал номер одного своего давнего знакомого из Пекина, китайского чиновника Янга Йингчао, ныне занимающего высокий пост в министерстве иностранных дел. С тех пор, как Янг вел дела с Хескет-Хэйвудом, прошло уже лет десять, но китаец сразу же узнал трубный глас Джайлза.

– Мой английский друг! – воскликнул Янг. – Как я счастлив вновь слышать вас после столь долгого перерыва!

– Вы знаете, мне не хотелось бы злоупотреблять нашей дружбой, – отозвался Брайсон. – Но я уверен, что наша последняя сделка... скажем так, пошла на пользу вашей карьере. Конечно же, вы могли бы обойтись и без этого: ваше восхождение по ступеням дипломатической службы производит глубочайшее впечатление.

Джайлзу Хескет-Хэйвуду не нужно было напоминать своему китайскому другу, кто он такой: их познакомили еще в те времена, когда Янг был всего лишь малозаметным культурным атташе при китайском посольстве в Бонне. Вскоре после знакомства Джайлз выполнил свое обещание и раздобыл для Янга чрезвычайно ценную древнюю вещицу, причем запросил куда меньше, чем эта вещь стоила бы на рынке. Это была миниатюрная глиняная статуэтка лошади, относящаяся к эпохе Хань. Янг преподнес ее в дар послу и тем самым, несомненно, очень удачно смазал шестеренки своей карьеры. На протяжении многих лет Хескет-Хэйвуд снабжал своего друга-дипломата множеством бесценных вещей, в том числе несколькими образчиками древнего бронзового литья и вазой эпохи Цин.

– Где же вы пропадали все это время? – поинтересовался дипломат.

Брайсон испустил долгий вздох, полный сожаления и вместо ответа произнес:

– Вы, конечно же, видели эту совершенно непристойную заметку в «Оссерваторе Романо»?

– Нет. А что за заметка?

– О, тогда забудьте, что я говорил о ней. Во всяком случае, получилось так, что ко мне попала выдающаяся просто выдающаяся вещичка, и мне подумалось, что такой клиент, как вы, может знать какого-нибудь человека, которого это заинтересует. То есть я хочу сказать, что у меня имеется целый список очень, очень заинтересованных потенциальных покупателей, но ради нашей старой дружбы я решил сперва позвонить вам...

Он начал было описывать нефритовые шахматы, но Янг оборвал его.

– Я вам перезвоню, – резко произнес он. – Какой у вас номер?

После получасовой задержки Янг Йингчао перезвонил Брайсону по закрытой линии. Несомненно, он успел за это время отыскать ватиканскую газету и, взволновавшись, сделал несколько звонков.

– Вы же понимаете, дорогой Друг, это вещь не из тех, что встречаются на каждом шагу, – сказал Джайлз. – Просто ужасно, насколько безответственно некоторые из этих огромных учреждений относятся к своим сокровищам – не правда ли? Просто ужасно.

– Да-да, – нетерпеливо перебил его Янг. – Я уверен, что это может стать для нас взаимовыгодной сделкой. Если мы, конечно, говорим об одной и той же вещи – нефритовых шахматах династии Сун...

– Дорогой мой Янг, я, конечно же, говорю об этом лишь гипотетически. Ну, вы понимаете. Я имею в виду, что, если эти великолепные шахматы вдруг окажутся доступны, вы, возможно, пожелаете замолвить слово. Все это, конечно же, абстрактно, чисто абстрактно...

Кодовые слова подействовали на китайского дипломата, как красная тряпка на быка.

– Да-да, я действительно кое-кого знаю, да. Видите ли, есть один генерал, коллекционирующий подобные вещи. Он очень любит именно резной нефрит эпохи Сун. Это его подлинная страсть. Вы могли слышать его прозвище – Нефритовый Господин.

– Гм. Боюсь, ничего такого я не слыхал, Янг. Но вы полагаете, что он может этим заинтересоваться?

– Генерал Цай искренне заинтересован в розыске похищенных императорских сокровищ и в их возвращении на родину. Видите ли, он – истинный патриот.

– Ага. Я начинаю понимать. Ну что ж, мне хотелось бы побыстрее узнать, действительно ли эта вещь заинтересует генерала, а то я уже готов попросить оператора отеля отключить мой телефон – эти отвратительные нефтяные шейхи из Кувейта и Омана звонят не переставая!

– Нет! – страстно воскликнул Янг. – Дайте мне два часа! Это произведение искусства должно вернуться в Китай!

Брайсону не пришлось ждать так долго. Китайский дипломат перезвонил ему через час. Вещь генерала заинтересовала.

– Учитывая величайшую незаурядность этой вещи, – твердо заявил Брайсон, – я категорически настаиваю на личной встрече с покупателем.

К этому моменту он уже понял, что может в значительной степени диктовать условия своей встречи с генералом Цаем.

– Но... да, конечно! – захлебываясь словами, выпалил Янг. – Э-э... покупатель и сам этого пожелает – в том не может быть сомнений. Он захочет получить подтверждения подлинности этой вещи.

– Самой собой разумеется. Она будет снабжена всеми сертификатами, подтверждающими ее происхождение.

– Конечно-конечно.

– Встречу следует провести немедленно. Никаких отсрочек.

– С этим не будет никаких проблем. Нефритовый Господин сейчас находится в Сицзяне и сам желает как можно скорее встретиться с вами.

– Отлично. В таком случае, я прилечу в Сицзян, и мы с генералом проведем предварительную беседу.

– Предварительную беседу? Что вы хотите этим сказать?

– Мы с генералом проведем вместе пару часов, я покажу ему фотографии этих шахмат, и если мы выработаем взаимоприемлемые условия, то перейдем к следующему шагу.

– Так, значит, вы не возьмете эти шахматы на встречу с генералом?

– Боже милостивый – нет, конечно! Ведь тогда покупатель, если пожелает, сможет разоблачить меня. В наше время никакая предосторожность не бывает чрезмерной. Вы же знаете мой девиз: я никогда не имею дела с незнакомцами. – Брайсон коротко рассмеялся. – Ну а после того, как мы встретимся с этим господином, мы уже не будем незнакомцами, не так ли? Если все будет в порядке – если мне покажется, что все идет хорошо, – мы сможем обсудить все эти важные, но такие скучные подробности, касающиеся презренного металла.

– Джайлз, генерал будет настаивать на личном осмотре шахмат.

– Само собой. Но не при первой встрече. Нет-нет. Китай для меня – терра инкогнита, я совершенно не в курсе, насколько можно полагаться на тамошних парней. А вдруг ваш генерал Как-там-его просто конфискует шахматы и спровадит меня на какую-нибудь ферму, или что там у вас есть?

– Генерал – человек слова! – холодно возразил Янг.

– Мой нюх служит мне верой и правдой вот уж двадцать лет, старина. И я не собираюсь отмахиваться от него при такой важной сделке. Сами понимаете, люди Востока для нас – полная загадка, а потому приходится осторожничать.

Брайсон хохотнул. На том конце провода царило молчание.

– Кроме того, вы же знаете меня: стаканчик рисового вина – и я уже никакой!

* * *

Вырядившись в консервативный костюм из шелка и кашемира и желтую жилетку из тонкой кожи, Джайлз Хескет-Хэйвуд прибыл в сицзянский аэропорт Хуантян, где его встретил посланец генерала Цая, одетый в темно-зеленую форму китайской Народной освободительной армии, но без знаков различия, со стандартной красной эмалевой звездочкой на стандартной кепке «мао». Посланец, не назвавший своего имени мужчина средних лет, с каменным выражением лица, быстро провел Брайсона через таможенный контроль и представителей иммиграционной службы. Все было приготовлено заранее; работники аэропорта вели себя почтительно и ничего не проверяли.

Право провести проверку было оставлено людям генерала Цая. Как только с иммиграционной службой было покончено, посланец без лишних слов втолкнул Брайсона в дверь без надписей, за которой его уже ждали двое солдат в зеленьи мундирах. Один из них бесцеремонно перерыл багаж Брайсона, не пропустив ни единой вещи. Тем временем второй принялся со знанием дела обыскивать самого Брайсона, с головы до ног, не забыв даже отодрать стельки дорогих кожаных туфель Ника. Брайсона обыск не удивил, но он счел необходимым издать несколько возмущенных возгласов: это было вполне в духе того типа, которого он сейчас изображал.

Впрочем, Брайсон прибыл сюда отнюдь не безоружным. Предчувствуя, что его могут обыскать, прежде чем допустить на встречу с генералом, Ник не взял с собой никакого огнестрельного оружия – да и вообще ничего такого, что противоречило бы образу Джайлза Хескет-Хэйвуда. Слишком уж велик был риск, что его на этом поймают и вся легенда пойдет насмарку.

Но оружие, спрятанное в мягком кожаном поясе Хескет-Хэйвуда, было спрятано так хорошо, что рискнуть стоило. В этом поясе между двумя слоями кордовской кожи наилучшей выделки размещалась длинная гибкая металлическая полоса в дюйм шириной и дюймов двенадцать длиной, сделанная из алюминиево-ванадиевого сплава и отточенная почти по всей длине до бритвенной остроты. Клинок можно было легко и быстро извлечь из пояса: нужно было лишь расстегнуть одну застежку и нажать лояльнее. Им недолго было порезаться самому, но, если приловчиться, клинок с одного взмаха, почти без усилий мог рассечь человеческую плоть до кости. Кроме того, Брайсон был уверен, что, если потайного клинка окажется недостаточно, он вполне сможет положиться на свое умение импровизировать и превращать в оружие подручные предметы – ему уже не раз приходилось так поступать. Но Ник надеялся, что оружие ему не потребуется.

К двери терминала подкатил черный «Даймлер» последней модели. За рулем сидел шофер в точно таком же темно-зеленом военном мундире без знаков различия, с таким же невозмутимым и непроницаемым лицом. Он смиренно склонил голову, приветствуя гостя.

Угрюмый посланец распахнул перед Брайсоном дверцу автомобиля, спрятал его чемодан в багажник, затем сам уселся на переднее сиденье. Он не произнес ни слова; водитель развернул «Даймлер» и вывел его на дорогу, ведущую к Сицзяну.

Брайсону случалось как-то давно побывать в Сицзяне, но теперь он не узнавал города. То, что каких-нибудь двадцать лет назад было крохотным, сонным рыбацким поселком и приграничным городком, сделалось теперь шумным, хаотичным сплетением наспех проложенных дорог, наскоро возведенных жилых районов и заводов. На месте рисовых полей и нетронутых земель, лежавших вокруг дельты Жемчужной реки, выросли небоскребы, электростанции и промышленные предприятия особой экономической зоны. Горизонт щетинился строительными кранами; небо затягивала уродливая серая дымка. Население этого района – а на берегах зловонной реки Сицзян осело уже около четырех миллионов человек – составляли в основном так называемые «мингонг», бывшие крестьяне, явившиеся сюда в поисках работы. Их привела сюда надежда на зарплату, позволяющую хотя бы достичь прожиточного минимума.

Сицзян представлял собой стремительно разрастающийся город, где жизнь била ключом все двадцать четыре часа в сутки. Он мчался вперед на полном ходу, и топливом ему служило самое крамольное для коммунистического Китая слово: капитализм. Но это был капитализм в его самой наглой и жестокой форме – опасная истерия города на фронтире, сопровождаемая безудержным разгулом преступности и проституции. Сверкающие вершины потребительских излишеств, глянец афиш и сверкание неона, кичливые магазины с нарядами от «Луи Вюттона» и «Диора» были – Брайсон знал это – не более чем фасадом. А за ним скрывалась отчаянная нищета, убогое и тяжкое существование мингонгов, жестяные сараи безо всяких удобств, каждый из которых служил домом десяткам мигрантов, и тощие цыплята, бегающие по крохотным грязным дворикам.

Дороги были забиты автомобилями последних моделей и ярко-красными такси. Все до единого здания были новыми, высокими, сверхсовременными. Улицы пестрели мигающими надписями, сплошь по-китайски; лишь изредка то тут, то там попадались латинские буквы – скажем, большая М, обозначающая «Макдональдс». Повсюду бросались в глаза яркие краски, кричащие вывески ресторанов, витрины магазинов, торгующих бытовой электроникой – цифровыми камерами, компьютерами, телевизорами и музыкальными центрами. Уличные торговцы продавали жареных уток, свинину и живых крабов.

По улицам струился плотный поток людей, и почти у каждого был при себе мобильный телефон. Но, в отличие от Гонконга, расположенного в двадцати милях южнее, здесь нельзя было увидеть в парках стариков, занимающихся тай-цзи-цюань. По правде говоря, здесь вообще трудно было встретить стариков. Максимальный срок пребывания в особой экономической зоне составлял пятнадцать лет, и попасть сюда могли лишь крепкие трудоспособные люди.

Сидевший впереди посланец обернулся и произнес:

– Ni laiguo Shenzhen ma?

– Простите? – переспросил Брайсон.

– Ni budong Zhongguo hua ma?

– Извините, не знаю этого языка, – отозвался Брайсон, чуть растягивая слова. Посланец интересовался, понимает ли он китайский язык и бывал ли здесь прежде; возможно даже, это было проверкой, только очень уж прямолинейной.

– Говорите по-английски?

– Да-да, говорю.

– Вы здесь впервые?

– Да, впервые. Очаровательное место – жаль, что я не обнаружил его раньше.

– Зачем вы хотите встретиться с генералом? – спросил посланец. Лицо его неожиданно приобрело враждебное выражение.

– Бизнес, – коротко отозвался Брайсон. – И вообще, это дело генерала – не так ли?

– Генерал отвечает за Гуаньдунский округ НАО, – с упреком произнес посланец.

– Ну, похоже, бизнес здесь процветает.

Водитель что-то проворчал, и посланец умолк, а затем и вовсе отвернулся.

«Даймлер» пробирался сквозь невероятно забитые улицы и непрерывную какофонию – истерически пронзительные возгласы и трубные вопли автомобильных гудков. У гостиницы «Шангри-Ла» они все-таки угодили в пробку. Шофер включил сирену и мигалку и выехал на забитый народом тротуар, отрывисто выкрикивая приказы через громкоговоритель; пешеходы бросились врассыпную, словно стая перепуганных голубей. «Даймлер» стремительно объехал пробку и снова выскочил на дорогу.

В конце концов они добрались до контрольно-пропускного пункта, расположенного на въезде в промышленный район, который, похоже, находился под непосредственным контролем военных. Брайсон предположил, что где-то здесь и находилась изначально резиденция генерала Цая, ставшая впоследствии его штаб-квартирой. Солдат, дежуривший на КПП, наклонился и грубо махнул рукой посланцу; тот выскочил из машины. Машина же поехала дальше по улице, мимо однообразных жилых домов, которые вскорости сменились какими-то складами.

Брайсон мгновенно насторожился. В резиденцию генерала его не впустили. И куда же его везут?

– Neng bu neng gaosong wo, ni song wo qu nar? – настойчиво спросил Брайсон, намеренно произнеся фразу с сильным английским акцентом и построив ее таким образом, как это мог сделать лишь человек, плохо знающий язык. (Скажите, пожалуйста, куда вы меня везете?)

Водитель не ответил.

Брайсон повысил голос. Теперь он говорил легко и свободно, как урожденный носитель языка.

– Мы удаляемся от казарм генерала, сиджи!

– Генерал не принимает посетителей у себя в резиденции. Он ведет скромный образ жизни, – дерзко, даже непочтительно отозвался водитель – совсем не так, как надлежало бы китайцу с низким социальным статусом обращаться к вышестоящему, – и даже не добавил обращения «шифу» – «господин».

– Всем известно, что генерал Цай живет очень хорошо. Я советую вам развернуть машину.

– Генерал верит, что истинная сила действует незримо. Он предпочитает держаться за сценой.

Они остановились у крупного склада, рядом с джипами и «Хамви» армейской раскраски. Не поворачиваясь и не глуша двигатель, водитель продолжил:

– Вам известна история великого императора Квиан Ксинга, правившего в восемнадцатом веке? Он считал, что правитель должен постоянно поддерживать прямую связь со своими подданными, причем так, чтобы те об этом не знали. И потому он путешествовал по Китаю, притворяясь обычным человеком.

Когда до него дошло, что говорит водитель, Брайсон резко развернулся и впервые вгляделся в лицо шофера. И мысленно выругался. Машину вел генерал Цай.

Внезапно «Даймлер» со всех сторон окружили солдаты, и генерал Цай пролаял несколько команд на тойшенском, одном из китайских диалектов. Дверца машины отворилась, и Брайсона вытащили наружу. Двое солдат тут же крепко схватили его за руки.

– Zhanzhu! Не двигаться! – выкрикнул один из солдат, направив пистолет на Брайсона, и тут же приказал ему держать руки по швам. – Shou fang xia! Bie dong!

Окошко машины – с той стороны, где сидел генерал, – мягко скользнуло вниз; генерал улыбнулся.

– Было очень интересно поговорить с вами, мистер Брайсон. Чем дольше мы общались, тем лучше вам давался наш язык. Это заставляет меня задуматься: что же еще вы можете скрывать? Теперь же, я полагаю, вы спокойно встретите неизбежную смерть.

«О господи! Они знают мое настоящее имя! Но откуда? И как давно?»

Брайсон лихорадочно размышлял. Кто мог выдать его настоящее имя? Или, если начать с другого конца, кто знал об уловке Хескет-Хэйвуда? Кто знал, что он собирается в Сицзян? Юрий Тарановский этого не знал. Ну а кто же тогда?

Кто-то переслал сюда его фотографию по факсу? Нет, все равно чушь! Среди ближайшего окружения генерала должен присутствовать человек, знающий его в лицо – тот, кто сумел проникнуть за маску английского торговца крадеными произведениями искусства. Это было единственное логичное объяснение.

Когда генерал Цай уехал – на прощание «Даймлер» выпустил Нику в лицо облако выхлопных газов, – Брайсона тычками погнали ко входу в склад. При этом его продолжали держать под прицелом. Ник попытался прикинуть свои шансы, и выводы показались ему не особенно утешительными. Ему нужно было как-то освободить руку, лучше правую, и одним стремительным, плавным движением извлечь ванадиевый клинок из пояса. Но чтобы получить возможность проделать это, ему сначала нужно проделать какой-нибудь отвлекающий маневр. Инструкции, выданные генералом, звучали совершенно недвусмысленно: его вели навстречу «неизбежной смерти». А значит – в этом Брайсон не сомневался, – солдаты, не задумываясь, откроют огонь, едва лишь он попытается вырваться. Нику вовсе не хотелось проверять, насколько хорошо они выполняют приказы.

Но зачем тогда его привели в этот склад? Брайсон огляделся по сторонам. Он находился в огромном помещении, напоминающем пещеру и явно предназначенном для хранения различных машин. С одной стороны располагался грузовой лифт: достаточно большой, чтобы туда мог войти танк или «Хамви». В воздухе стоял едкий запах машинного масла и дизельного топлива. Грузовики, танки и другие крупные военные транспортные средства выстроились ровными рядами, вплотную друг к другу, вдоль всего складского помещения. Это похоже было на склад некой процветающей фирмы, торгующей легковыми автомобилями и грузовиками, – только вот бетонные стены и пол были покрыты налетом от выхлопных газов и потеками пролитого машинного масла.

Но что происходит? Зачем солдаты привели его сюда, когда они с легкостью могли убить его снаружи – там ведь не было ни одного штатского свидетеля?

А потом Брайсон понял, зачем это было сделано.

Ник, не отрываясь, смотрел на стоящего перед ним человека. Человека, вооруженного до зубов. Человека, которого он знал.

На человека по имени Анг By.

При всем множестве противников, с которыми Брайсону доводилось сталкиваться, Анг By относился к той немногочисленной категории, которую Ник охарактеризовал бы как людей, внушающих страх – во всех отношениях. Анг By, офицер китайской армии, перебежчик, прикомандированный к «Бомтеку», организации НОА, занимающейся торговлей. Анг By был представителем НОА в Шри-Ланке; китайцы продавали оружие обеим воюющим сторонам, сея разлад и подозрения и подливая масла в тлеющие местные обиды. Однажды под Коломбо Брайсон и собранный им для этой задачи отряд коммандос преградили путь смертоносному каравану с боеприпасами, которым командовал Анг By. В перестрелке Брайсон ранил Анг By в живот. Как он слышал, после боя его противника срочно увезли в Пекин.

Но что это было – случайность, рассчитанное событие, план, в котором ему самому отводилась роль пешки? Какова была истинная подоплека произошедшего?

И вот теперь Анг By стоял перед Брайсоном, и через плечо у него был переброшен «АК-47» китайского производства. На бедрах висело по кобуре с пистолетом. Вокруг талии Анг By, словно пояс, был обернут патронташ, а к лодыжкам пристегнуты ножи в ножнах.

Брайсон почувствовал, что солдаты, державшие его за руки, усилили хватку. Он не мог высвободить руку и схватиться за пояс – по крайней мере, не мог без того, чтобы не схлопотать пулю. О господи!

Его давний демон возмездия просто-таки сиял от счастья.

– Существует множество способов умереть, – произнес Анг By. – Я всегда знал, что мы еще встретимся. Как долго я к этому стремился!

Одним плавным движением Анг By извлек из кобуры полуавтоматический пистолет и взвесил его в руке, явно наслаждаясь весом оружия и его способностью отнимать жизнь.

– Это подарок, который сделал мне генерал Цай, щедрое вознаграждение за многолетнюю службу. Очень простой подарок: возможность убить тебя своими руками. Это будет очень... как ты там выражался? – личное дело.

Анг By одарил Брайсона ледяной усмешкой, продемонстрировав белоснежные зубы.

– Десять лет назад, в Коломбо, ты оставил меня без селезенки – знаешь ты об этом? Вот с этого, пожалуй, мы и начнем. С твоей селезенки.

В сознании Ника огромный склад сжался до размеров узкого туннеля. На одном его конце находился он сам, а на другом – Анг By. Для Брайсона сейчас не существовало никого – лишь его противник. Ник медленно, глубоко вздохнул.

– Это не очень-то похоже на честный бой, – произнес он с нарочитым спокойствием.

Китаец улыбнулся, вскинул руку и прицелился Брайсону в живот. Но в тот самый миг, когда его враг снял пистолет с предохранителя, Брайсон внезапно рванулся вперед и извернулся, пытаясь высвободиться из рук солдат – а потом уже можно будет...

Раздался негромкий кашляющий звук, больше всего похожий на треск, и посреди широкого лба Анг By появилось маленькое красное отверстие, напоминающее набухшую слезинку. Анг By мягко, словно пьяный, осел на пол.

– Эй! – воскликнул один из охранников и развернулся – и в это же мгновение вторая пуля попала ему в голову. Второй охранник завизжал, схватился за оружие, а затем рухнул с простреленной головой.

Внезапно оказавшись на свободе, Брайсон бросился на пол, перекатился в сторону и попытался оглядеться. Футах в двадцати над полом располагался стальной мостик, и вот на этот-то мостик из-за бетонного столба вышел высокий, осанистый мужчина в темно-синем костюме. В руке он держал «магнум» калибра 0,357 с навинченным на ствол глушителем, и из дула поднималась струйка дыма. Лицо мужчины находилось в тени, но Брайсон не мог не узнать эту тяжелую поступь.

Осанистый мужчина бросил «магнум» Брайсону.

– Лови!

Ошеломленный, ничего не понимающий Брайсон подхватил пистолет на лету.

– Приятно видеть, что ты еще не утратил прежних навыков, – произнес Тед Уоллер и принялся спускаться по лестнице. Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что в его взгляде сквозит веселье, – но это не соответствовало действительности. Уоллер произнес, почти беззвучно: – А вот теперь начинается самое сложное.