Ночной клуб прятался в крохотном переулке, отходящем от Тверского бульвара – неподалеку от Бульварного кольца. Он действительно был замаскирован: словно американский бар времен сухого закона, где тайком продают спиртное. Впрочем, в отличие от незаконной точки торговли спиртным, клуб «Черная птица» прятался не от глаз служителей правопорядка, а от глаз быдла, от простонародья. Ведь «Черная птица» была задумана как оазис изобилия и порока для элиты, для избранных: богатых, красивых и хорошо вооруженных.

Клуб размещался в нескладном кирпичном строении, напоминающем заброшенную фабрику – чем оно, по сути, и являлось: в дореволюционные времена здесь выпускали швейные машинки «Зингер». Окна здесь были затемнены; в здании имелась лишь одна дверь – деревянная, крашенная черной краской, укрепленная изнутри металлом. На двери виднелась выведенная старинной вязью осыпающаяся надпись «Швейные машины». Единственным признаком того, что здесь может что-то находиться, служил длинный ряд черных «Мерседесов», выстроившихся вдоль узкого переулка. Роскошные автомобили выглядели как-то неуместно, словно они дружно ошиблись адресом.

Вскоре после прибытия в аэропорт Шереметьево-2 Брайсон, для виду зарегистрировавшись вместе со своей разношерстной туристской группой в гостинице «Интурист», позвонил одному своему старому другу. Тридцать минут спустя к «Интуристу» подкатил полуночно-синий «Мерседес»-седан, и шофер в форме кивнул Брайсону на заднее сиденье, где лежал аккуратный конверт.

Уже спустились сумерки, но по Тверской тек сплошной поток машин. Водители-лихачи резко перемещались с одной полосы на другую, игнорируя все и всяческие правила движения и даже выскакивая на тротуар, лишь бы обогнать менее быстроходные автомобили. С тех пор, как Брайсон последний раз бывал здесь, Москва успела превратиться в безумное, хаотичное, яростное место. Хотя большая часть прежних строений осталась на месте – высотные здания сталинских времен, смахивающие на свадебный пирог в готическом стиле, и гигантский Центральный телеграф, – но старые магазины и рестораны, типа Елисеевского гастронома или «Арагви», в прошлом – единственного приличного ресторана в городе, изменились разительно. Вдоль некогда мрачной улицы, именовавшейся до крушения социализма улицей Горького, теперь сверкали витрины дорогих магазинов: «Версаче». «Ван Клиф и Эрплз», «Вэйчерон Константин», «Тиффани». Но наряду с явственно видимыми признаками богатства плутократии повсюду заметны были свидетельства ширящейся нищеты, последствия рухнувшей социальной системы. Увечные солдаты открыто просили милостыню старушки торговали всякой мелочью или овощами-фруктами, а цыганки приставали с предложениями погадать. Крашеные проститутки держались даже более нагло, чем ранее.

Брайсон вышел из машины, достал из конверта специально оставленную для него пластиковую карточку и вставил ее в щель висящего на невзрачной деревянной двери прибора, смахивающего на автоматический счетчик. Дверь с жужжанием отворилась, и Брайсон вошел в абсолютно темное помещение. Как только дверь за ним закрылась, он принялся разыскивать вторую дверь, которая должна была здесь находиться, как объяснил ему на ломаном, едва понятном английском шофер. Нащупав холодную стальную ручку, Брайсон толкнул ее и очутился в причудливом, кричаще ярком мире.

Пурпурные, красные, синие лучи света перемещались, пронзая клубы белого дыма и выхватывая из полумрака то алебастровые греческие колонны, то гипсовые римские статуи, то черные мраморные стойки и высокие стулья на ножках из нержавеющей стали. Прожектора подсветки висели где-то высоко вверху, в темных нишах. Грохотала рок-музыка какого-то совершенно незнакомого Брайсону типа, должно быть, какой-то русский техно-поп. Запах марихуаны мешался с запахом дорогих французских духов и скверного русского лосьона.

Брайсон заплатил входную плату, примерно около 250 долларов, и принялся осторожно пробираться через плотную, двигающуюся по кругу толпу уголовников с золотыми цепями и огромными, безвкусными «Ролексами», как-то умудряющихся при здешнем грохоте вести разговоры по мобильнику. Их сопровождали любовницы и прочие женщины, которые то ли и вправду были проститутками, то ли старались выглядеть, как они. По крайней мере, короткие юбки и сильно декольтированные блузы оставляли мало простора воображению. Крепко сбитые бритоголовые телохранители сердито зыркали по сторонам; охранники клуба держались вдоль стен зала: они были наряжены под ниндзя и вооружены милицейскими дубинками. Над этой хаотичной, судорожно подрагивающей толпой располагалась стеклянная галерея, откуда зрители через прозрачный пол могли наблюдать за творящейся внизу свистопляской, как если бы это был некий диковинный террариум, принадлежащий иному миру.

Ник поднялся по винтовой металлической лесттнице на галерею; здесь все выглядело совсем иначе. На этом этаже главным аттракционом являлись стриптизерши, по большей части платиновые блондинки. Впрочем, некоторые отличались кожей цвета эбенового дерева. Их груди явно были обязаны своими размерами силикону. Стриптизерши танцевали в ярком свете прожекторов, установленных вдоль галереи.

Брайсона остановила хозяйка – в откровенном наряде из полупрозрачной ткани, с сотовым телефоном в руках – и быстро произнесла несколько слов по-русски. Ник ответил без слов, сунув ей несколько двадцатидолларовых купюр, и хозяйка провела его к банкетке из стали и черной кожи.

Едва Брайсон уселся, как официант тут же поставил перед ним несколько тарелок с закуской: маринованный говяжий язык с хреном, блины с черной и красной икрой, заливное с грибами, маринованные овощи, селедку. Хотя Брайсон и был голоден, закуски на вид не показались ему особо аппетитными. На столе возникла бутылка шампанского «Дом Периньон» – «подарок от хозяина», как пояснил официант. Еще несколько минут Брайсон просидел в одиночестве, наблюдая за толпой, потом заметил наконец подтянутую, изящную фигуру Юрия Тарнапольского. Юрий скользнул к столу, разведя руки в преувеличенно радушном приветствии. Тарнапольский появился внезапно, словно возник из воздуха, но Ник уже успел понять, что на самом деле хитрый бывший кагэбэшник просто вошел на галерею через кухню.

– Добро пожаловать в Россию, дорогой Кольридж! – радостно воскликнул Тарнапольский. Брайсон встал, и они обнялись.

Хотя Тарнапольский и выбрал для встречи столь неприятное место, сам он отличался изысканным вкусом и склонностью к дорогим вещам. Бывший агент КГБ был как всегда, одет в английский костюм, сшитый на заказ, и фуляровый галстук. С тех пор, как им с Брайсоном довелось работать вместе, минуло уже семь лет, и хотя теперь Тарнапольскому изрядно перевалило за пятьдесят, его загорелое лицо не было изборождено морщинами. Русский всегда тщательно следил за собой, но вот гладкой кожей, пожалуй, он был обязан услугам какой-то дорогой косметической клиники.

– Ты выглядишь даже моложе, чем раньше, – заметил Брайсон.

– Ну, за деньги можно купить все, что угодно, – отозвался Тарнапольский. Как обычно, в его речи сардонические нотки причудливо переплетались с искренним весельем. Он жестом велел официанту разлить шампанское, а также наполнить рюмки грузинским вином, белым «Цинандали» и красной «Хванчкарой». Как только Тарнапольский поднял бокал, собираясь произнести тост, рядом с их столом возникла стриптизерша. Юрий сунул ей парочку крупных купюр и вежливо подтолкнул женщину к соседнему столику, за которым сидели бизнесмены в темных костюмах.

Они с Брайсоном вместе работали над несколькими особо важными заданиями, которые Тарнапольский всегда считал чрезвычайно прибыльными; последним из таких дел была операция «Вектор». Международная группа инспекторов, невзирая на упорные слухи, не сумела найти доказательств, которые подтверждали бы, что Москва действительно незаконным образом производит биологическое оружие. Сколько раз инспектора ни пытались устроить «сюрприз», без предупреждения нагрянув в лаборатории «Вектора», все было безрезультатно. Их «неожиданные» визиты не были неожиданностью ни для кого. И потому инспектора Директората сообщили Брайсону, что для того, чтобы добыть веские доказательства работы русских над микробиологическими приемами ведения войны, он должен проникнуть в центральную лабораторию «Вектора», находящуюся в Новосибирске. При всей изобретательности Брайсона эта перспектива его пугала. Ему необходима была помощь на месте, и он обрел эту помощь в лице Юрия Тарнапольского. Тарнапольский недавно вышел в отставку и, простившись с КГБ, занялся частной деятельностью – то есть готов был работать на того, кто больше заплатит.

Тарнапольский доказал, что стоит каждой копейки своего непомерного жалованья. Он добыл для Брайсона чертежи лабораторного оборудования и отвлек наружную охрану, организовав сообщение об ограблении резиденции губернатора. Запугав внутреннюю охрану института своим кагэбэшным удостоверением, Тарнапольский провел Брайсона к холодильным камерам с тройной степенью защиты, где Ник сумел отыскать нужные ему ампулы. Затем Тарнапольский устроил вывоз ампул из страны по кружному маршруту, спрятав их на корабле с мороженой бараниной, отплывающем на Кубу. Так Брайсон – и Директорат в его лице – сумел доказать то, что не удалось множеству международных наблюдателей: что «Вектор» – а значит, Россия – причастен к производству биологического оружия. Они получили неопровержимые доказательства в виде семи ампул очень редкого штамма преобразованной для военных целей сибирской язвы.

Тогда Брайсон искренне гордился своим успехом и блестяще проведенной операцией. Тед Уоллер очень хвалил его. Но после сообщения о вспыхнувшей в Женеве эпидемии сибирской язвы – возможно, того самого штамма, который он похитил в Новосибирске, – у Брайсона словно что-то перевернулось внутри. Его просто тошнило от осознания того, как ловко им манипулировали. Можно было не сомневаться, что для теракта в Женеве была использована та самая культура сибирской язвы, которую он украл много лет назад.

Тарнапольский широко улыбнулся.

– Как тебе нравятся наши темнокожие красотки из Камеруна? – поинтересовался он.

– Надеюсь, ты понимаешь, что о моем визите не стоит никому рассказывать? – вопросом на вопрос откликнулся Брайсон и сам едва расслышал свои слова – они тут же утонули в царящем шуме.

Тарнапольский пожал плечами, словно говоря: «Естественно».

– Дорогой друг, у каждого из нас имеются собственные тайны. Как ты можешь догадываться, и у меня в том числе. Но раз уж ты объявился в нашем городе, не будет ли нескромностью предположить, что ты приехал не ради осмотра достопримечательностей, в отличие от прочих членов вашей группы?

Брайсон объяснил суть того деликатного дела, на которое он желал подрядить Тарнапольского. Но стоило лишь Брайсону упомянуть имя Пришникова, как на лице бывшего кагэбешника отразилось искренне беспокойство.

– Кольридж, друг мой, я не из тех людей, которые смотрят дареному коню в зубы. Как тебе известно, мне всегда нравились наши совместные предприятия. – Он окинул Брайсона мрачным взглядом, в котором даже чувствовалось некоторое потрясение. – Но этого человека боятся даже больше, чем премьер-министра. Видишь ли, о нем ходят разные истории... Пойми – это не американский бизнесмен. Даже если тебе и удастся собрать компромат на Пришникова, ты не сделаешь на этом состояния. Куда более вероятно, что ты закончишь свой жизненный путь свежезалитом фундаменте одной из его фабрик. Или появишься в продаже в качестве красящего компонента губной помады – помаду он тоже производит. Знаешь, как называется бандит, который при помощи взяток и вымогательства прибрал к рукам большую часть промышленности страны?

Тарнапольский слабо усмехнулся и сам ответил собственный вопрос:

– Вы его называете президентом.

Брайсон кивнул:

– Сложная задача заслуживает хорошего вознаграждения.

Тарнапольский придвинулся поближе к Брайсону.

– Кольридж, друг мой, Анатолий Пришников – опасный и безжалостный тип. Я уверен, что у него имеются свои люди даже в этом клубе – если клуб вообще не принадлежит ему напрямую.

– Я понимаю, Юрий. Но ты, насколько мне помнится, не тот человек, чтобы уклоняться от брошенного вызова. Возможно, мы сможем провернуть какое-нибудь совместное дело к нашему обоюдному удовлетворению.

Следующие несколько часов – сперва в «Черной птице» потом в огромных апартаментах Тарнапольского на Садово-Самотечной – двое мужчин обсуждали финансовые и прочие условия сложного контракта. Им не хватало еще двух человек, и Тарнапольский обязался их подыскать.

– До Анатолия Пришникова без кровопролития не доберешься, – предупредил Тарнапольский. – И кто может гарантировать, что часть пролитой крови не будет принадлежать нам?

* * *

К утру они наконец-то выработали план.

Они отказались от идеи подбираться к слишком хорошо защищенному Пришникову напрямую – это была чересчур опасная мишень. Как решил Тарнапольский, очень осторожно переговорив по телефону с несколькими своими бывшими коллегами, уязвимой точкой являлся главный заместитель Пришникова, низкорослый хилый человечек – Дмитрий Лабов. Лабова, давнего помощника Пришникова, знали в определенных кругах как человека, который хранит секреты.

Но даже и Лабова трудно было назвать легкой добыли. Как выяснил Тарнапольский, заместитель Пришникова каждый день курсировал между своей тщательно охраняемой резиденцией и столь же тщательно охраняемым офисом «Нортекса», расположенным на проспекте Мира, неподалеку от ВДНХ.

Лабов ездил на пуленепробиваемом «Бентли» – две тонны брони, поставленные на колеса. (Впрочем, как было известно Брайсону, полностью неуязвимой для пуль и осколков эта машина не являлась.) Но все же это был почти танк, бронированный автомобиль четвертого, высшего класса защиты, способный защитить даже от мощного армейского оружия, вплоть до пуль калибра 7,62, используемых войсками НАТО.

Во время работы в Мехико и в Южной Америке Брайсон имел возможность познакомиться с подобными бронированными автомобилями. Как правило, их делали из алюминия марки 2024-ТЗ, толщиной четверть дюйма у высокотехнологичного композитного материала. Обычно это был арамид и полиэтилен со сверхвысоким молекулярным весом. В стальные двери вместо стекол вставлялся высокопрочный пластик в полдюйма толщиной, укрепленный фибергласом, способный остановить пулю из карабина калибра 0,30, выпущенную с расстояния в пять футов. Спереди ставилось лобовое стекло с полиуглеродным покрытием. Бензобак плотно закрывался и не взрывался даже при прямом попадании. Специальная сухая батарея должна была поддерживать работу двигателя после нападения. Специальные шины, остающиеся безопасными после прокола, позволяли развить скорость до пятидесяти миль в час, даже будучи пробиты пулями.

Лабовский «Бентли» был модифицирован специально для Москвы, где бандиты любили использовать при разборках автомат «АК-47». Возможно, он также защищал от гранат; быть может, даже способен был выдержать попадание бронебойных пуль с металлическим сердечником.

Но уязвимые места остаются всегда.

И первым таким местом являлся водитель, которому, возможно, недоставало профессионализма. По каким-то причинам русские плутократы часто, не доверяя профессионалам, использовали в качестве шоферов собственных личных секретарей, не потрудившись при этом дать им надлежащую подготовку.

И была еще одна уязвимая точка, вокруг которой Брайсон и построил весь свой план.

* * *

Каждый день ровно в семь утра Дмитрий Лабов покидал свое жилище, расположенное рядом с Арбатом, – недавно отреставрированный, изумительно красивый дом, построенный еще в девятнадцатом веке. Когда-то в нем обитали исключительно чиновники из ЦК и члены Политбюро. Здание, заселенное теперь «новыми русскими» – по большей части из числа мафиози, – тщательно охранялось.

Брайсон знал, что подобное устоявшееся расписание – информацию о нем добыл Тарнапольский – это типичный пример прокола службы безопасности, сочетающийся с демонстративными, почти кричащими мерами предосторожности, и что он вообще свойствен крупным деятелям преступного мира. Профессионалы-то знали, насколько важно постоянно менять маршрут и расписание, чтобы перемещение подопечного нельзя было предсказать.

Точно в то время, которое назвал Тарнапольский, «Бентли» Лабова вынырнул из подземного гаража, недавно выстроенного под их домом, и, немного проехав, вырулил на Калининский проспект. Брайсон и Тарнапольский на неприметной «Волге» пристроились им в хвост и проследовали за «Бентли» по кольцу до проспекта Мира. Вскоре после того, как «Бентли» проскочил мимо титанового обелиска со спутником, величественно парящим в небе, он свернул на улицу Эйзенштейна и проехал еще три квартала до подновленного дворца, ныне служащего центром концерна «Нортекс». Там машина Лабова въехала в подземный гараж.

Она должна была оставаться там весь день.

Единственным не вполне предсказуемым элементом расписания Лабова было время его возвращения домой. У Лабова имелась жена и трое детей, и он был известен как любящий семьянин. Он всегда ужинал в кругу семьи, если только Пришников не задерживал или не отзывал его из-за какого-нибудь неотложного дела. Впрочем, чаще всего лимузин Лабова покидал гараж «Нортекса» в промежутке между семью и пятнадцатью минутами восьмого вечера.

Вот и сегодня вечером Лабов явственно намеревался вернуться домой вовремя, чтобы успеть поужинать с семьей. В пять минут восьмого его «Бентли» показался из гаража. Тарнапольский и Брайсон уже поджидали его, сидя в панелевозе, припаркованном на противоположной стороне улицы. Тарнапольский тут же подал по радио сигнал своим сообщникам. Для того, что они задумали, требовалось очень точно рассчитать время, но это было вполне выполнимо. Важнее всего было то, что в этом огромном городе до сих пор тянулся час пик.

Тарнапольский, которому в молодости, в начале карьеры, приходилось подолгу мотаться по Москве, выслеживая диссидентов или мелких преступников, знал город как свои пять пальцев. Он вел машину, держась на значительном расстоянии от «Бентли», и приближался лишь тогда, когда транспортный поток становился достаточно плотным, чтобы в нем можно было затеряться.

Свернув на Калининский проспект, «Бентли» угодил в серьезную транспортную пробку. Большой грузовик занесло поперек дороги, и теперь он перегораживал ее, мешая проезду в обе стороны. Вынужденные остановиться машины сигналили не переставая; разъяренные водители орали, высовываясь из окошек, и награждали незадачливого шофера отборными эпитетами. Но все это было безрезультатно: движение застопорилось.

Грязно-белый грузовик остановился сразу же за «Бентли». Со всех сторон неслись гудки машин. Сообщник Тарнапольского бросил свой восемнадцатиколесный грузовик, прихватив с собой ключи, и смылся под тем предлогом, что идет за помощью. Движение должно было восстановиться очень и очень не скоро.

Брайсон, одетый во все черное – джинсы, свитер с высоким воротом и кожаные перчатки, – скрючился на полу грузовика и откинул крышку люка. Под дном машины оставался достаточный промежуток, чтобы можно было проползти под грузовиком, а потом и под лабовским «Бентли». Окружающие машины не могли сдвинуться и на несколько метров, и уж тем паче не мог сдвинуться с места «Бентли», блокированный тяжелым грузовиком.

С бешено колотящимся сердцем Брайсон проворно проскользнул под днище «Бентли» и отыскал нужную точку. Днище бронированной машины в основном представляло собой одну сплошную пластину из литой стали, алюминия и полиэтилена, но имелся там небольшой участок с просверленными отверстиями: здесь находился воздухозаборный фильтр. Это и было второе уязвимое место «Бентли». В конце концов, даже пассажирам бронированного автомобиля нужно чем-то дышать. Брайсон быстро прижал к липкой поверхности алюминиевой фильтровальной панели, расположенной поверх вентиляционного отверстия, специально сконструированное радиоуправляемое устройство: его раздобыл Тарнапольский через своих московских знакомых, работающих в сфере частной охраны. Убедившись, что устройство держится прочно, Брайсон, извиваясь, прополз под машинами к открытому люку. Его никто не заметил. Брайсон забрался обратно в грузовик и опустил крышку люка.

– Ну, как? – поинтересовался Тарнапольский.

– Порядок, – отозвался Брайсон.

Тарнапольский позвонил водителю грузовика, перегородившего дорогу, и велел ему вернуться к покинутой машине и побыстрее уводить ее. Тем более что уже откуда-то начали доноситься завывания милицейской сирены.

Движение восстановилось несколько минут спустя. Гудки и ругательства наконец-то стихли. «Бентли», взревев мотором, двинулся вперед, оторвался от грузовика и продолжил свой путь по Калининскому проспекту. А потом он, как обычно, свернул налево, на тихую боковую улочку, в точности повторив свой утренний маршрут.

В ту же секунду Брайсон нажал на кнопку передатчика, который он держал в руке. Поскольку Тарнапольский следом за «Бентли» свернул на ту же улицу, они получили возможность сразу же полюбоваться на результат. Салон бронированного автомобиля моментально заполнился густым слезоточивым газом. «Бентли» швырнуло по пустынной улице из стороны в сторону; шофер явно потерял управление. Потом задняя и передняя дверцы машины одновременно распахнулись, и шофер и Лабов вывалились наружу, чихая, кашляя и пытаясь протереть глаза. Водитель старался нашарить висящий на боку пистолет, но безуспешно. Юрий Тарнапольский стремительно развернул грузовик, и они выскочили на тротуар. Брайсон выстрелил в шофера, и тот рухнул. Быстродействующий транквилизатор должен был отключить его на несколько часов, а эффект постнаркотической амнезии гарантировал, что у шофера останется мало воспоминаний о событиях этого вечера – если вообще останутся. Затем Брайсон подскочил к Лабову: тот валялся на тротуаре, захлебываясь кашлем и временно утратив способность видеть. Тарнапольский тем временем отволок шофера обратно к «Бентли» и усадил на водительское место. Откупорив бутылку дешевой водки, купленной недавно на улице, он влил изрядную дозу шоферу в рот, облил его одежду и оставил полупустую бутылку валяться рядом, на сиденье.

Брайсон огляделся по сторонам, проверяя, не видел ли их кто; потом, почти волоча Лабова за собой, он впихнул кашляющего человечка в неприметный крытый грузовик – таких в городе были многие сотни, и опознать его не смог бы никто. Особенно если учесть, что номера, заляпанные грязью, были фальшивыми.

* * *

В начале девятого Дмитрий Лабов уже сидел, привязанный к жесткому металлическому стулу, в большом пустом складе, расположенном где-то в районе Черемушек, неподалеку от оптового овощного рынка. Городские власти конфисковали этот склад у некоего татарского клана, пойманного на том, что они продавали продукты в рестораны, не платя никаких налогов.

Лабов оказался маленьким человечком в очках, с редеющими соломенными волосами и круглым пухлым лицом. Брайсон встал перед ним и произнес по-русски, с петербургским выговором, как учил его в Директорате преподаватель русского языка:

– Ваш ужин стынет. Мы очень хотим вернуть вас домой, пока ваша жена не начала беспокоиться. На самом деле, если вы раскроете карты и согласитесь с нами сотрудничать, никто даже не узнает, что вас похищали.

– Что? – возмущенно переспросил Лабов. – Вы сами себя дурачите. Уже все всё знают. Мой водитель...

– Ваш водитель находится в отключке на переднем сиденье вашей машины, а машина стоит у обочины дороги. Любой проезжающий милицейский патруль просто подумает, что водитель перебрал спиртного и спит.

– Если вы собираетесь накачать меня наркотиками, так давайте, – произнес Лабов, одновременно и испуганно, и вызывающе. – Если вы собираетесь пытать меня, можете начинать. Или просто убейте меня. Если посмеете. Вы хоть знаете, кто я такой?

– Конечно, – согласился Брайсон. – Именно поэтому вы и здесь.

– А вы представляете себе последствия? Вы знаете, какой гнев на вас обрушится?

Брайсон медленно кивнул.

– Гнев Анатолия Пришникова не знает пределов! Его не остановят никакие границы!

– Господин Лабов, пожалуйста, поймите – я не намерен причинять вам ни малейшего вреда. Я не трону ни волоска на вашей голове. Равно как не трону вашу жену Машу. Или маленькую Иришку. Мне просто не придется ничего делать – после того, как этим займется Пришников.

– Что за чушь вы мелете?! – побагровев, выкрикнул Лабов.

– Позвольте, я вам объясню, – терпеливо произнес Брайсон. – Завтра утром я лично отвезу вас в главное управление «Нортекса». Возможно, вы еще будете слегка одурманены транквилизаторами, но я помогу вам войти в здание. А потом уйду. Но все это будет зафиксировано скрытыми камерами. Потом ваш босс станет очень живо интересоваться, кто я такой и почему вы оказались в моем обществе. Вы объясните ему, что ничего мне не сказали.

Брайсон сделал краткую паузу, потом продолжил:

– И как по-вашему, он вам поверит?

Окончательно выйдя из себя, Лабов завопил:

– Я служил ему верой и правдой двадцать лет! Он не видел от меня ничего, кроме преданности!

– Нимало в этом не сомневаюсь. Но сможет ли вам поверить Анатолий Пришников? Вы знаете его лучше, чем кто-либо другой, – так ответьте сами на этот вопрос. Вы знаете, что это за человек и насколько он подозрителен.

Лабова начала бить дрожь.

– А если Пришников решит, что существует хоть малейшая вероятность того, что вы все-таки предали его, – как по-вашему, сколько он позволит вам прожить?

Лабов замотал головой. Глаза его были полны ужаса.

– Давайте, я сам отвечу на этот вопрос. Он позволит вам прожить ровно столько, чтобы вы успели узнать, что все, кто вам дорог, умерли ужасной смертью. Ровно столько, чтобы вы и все остальные твердо запомнили, какова плата за предательство – или за слабость.

Тут вмешался Юрий Тарнапольский, который до этого момента наблюдал за происходящим со стороны, лениво потирая подбородок:

– Вы же помните, что случилось с бедолагой Максимовым.

– Максимов был предателем!

– А он утверждал, что нет, – негромко произнес Тарнапольский. Он поигрывал своим служебным револьвером, полируя его ствол белоснежным носовым платком. – Вы знали его? И Ольгу, и их маленького сына? Некоторые думали, что Пришников пощадит малыша – тот ведь ни в чем не виноват...

– Не надо! Хватит! – мертвенно побледнев, выдохнул Лабов. Дыхание его сделалось тяжелым. – Я знаю намного меньше... намного меньше, чем вы, должно быть, думаете. Есть крупные дела, о которых мне ничего не известно.

– Я вас попрошу! – предостерегающе произнес Брайсон. – Если вы приметесь увиливать, то мы все лишь понапрасну потратим время. И тем дольше вы будете отсутствовать – а ведь вам же как-то нужно будет это объяснить. Итак, я хочу знать о взаимоотношениях Пришникова с Жаком Арно.

– Там очень много сделок и много соглашений. Они развиваются. Их сейчас больше, чем когда бы то ни было.

– Почему?

– Я думаю, он к чему-то готовится.

– К чему?

– Однажды я услышал, как он говорил по своему телефону закрытой связи с Арно и упоминал группу «Прометей».

Это имя вызвало у Брайсона какие-то смутные ассоциации. Где-то он его уже слышал... Точно! Его упоминал в Женеве Ян Вансине – он спросил у Брайсона, не связан ли тот с прометеевцами.

– Что такое группа «Прометей»? – требовательно спросил Брайсон.

– «Прометей» – вы понятия об этом не имеете. Почти никто не имеет. Я сам слыхал лишь краем уха. Они могущественны – невероятно могущественны. Я никак не могу разобраться, то ли Пришников отдает им приказы, то ли сам подчиняется их приказам.

– Кто такие «они»?

– Это очень влиятельные, могущественные люди...

– Это вы уже сказали. Кто «они»?

– Они повсюду – и нигде. Их имен не найдешь на первых страницах газет, на фирменных бланках или в документах корпораций. Но я уверен, что Толя, то есть Пришников, входит в их число.

– И Арно тоже, – бросил пробный шар Брайсон.

– Да.

– Кто еще?

Лабов покачал головой.

– Понимаете, если вы меня убьете, Пришников оставит мою семью в покое, – рассудительно произнес он. – Почему бы вам меня не убить?

Тарнапольский взглянул на него, и на губах у него заиграла кривая улыбка.

– А вам известно, как нашли ребенка Максимова, а, Лабов?

Он подступил поближе, продолжая машинально полировать револьвер носовым платком.

Лабов отчаянно замотал головой, словно ребенок, не желающий слушать взрослых. Будь у него сейчас свободны руки, он наверняка заткнул бы уши. Дрожа, он выпалил:

– Нефритовый Господин! Пришников ведет какие-то дела с... с человеком, которого они называют Нефритовым Господином!

Тарнапольский метнул взгляд на Брайсона. Им обоим было знакомо это прозвище. Так называли китайского генерала, одного из самых влиятельных лиц в Народной освободительной армии. Генерал Цай – его ставка располагалась в Сицзяне – был известен своей продажностью и тем, что помогал некоторым международным концернам надежно закрепиться на необъятном китайском рынке – разумеется, в обмен на некие услуги. Кроме того, он владел местной во всем мире коллекцией драгоценного императорского нефрита, и не было лучшего способа подольститься к генералу Цаю, чем поднести ему нефритовую статуэтку искусной работы.

Лабов заметил взгляд, которым обменялись его противники.

– Не знаю, чего вы надеетесь добиться, – с презрением произнес он. – Все уже готово к переменам, и вам этого не остановить.

Брайсон вопросительно взглянул на Лабова.

– Что значит – «все готово к переменам»? Что вы имеете в виду?

– Остались дни – считанные дни, – загадочно заявил Лабов. – Мне дано было всего лишь несколько дней на подготовку.

– На подготовку к чему?

– Все уже готово и расставлено по своим местам. Власть полностью переместится! Все станет явным.

Тарнапольский прекратил полировать револьвер, спрятал платок в карман и прицелился в Лабова, так что дуло едва не касалось его лица.

– Вы имеете в виду государственный переворот?

– Но Пришников и так уже фактически является закулисным правителем России! – перебил его Брайсон. – На кой черт ему может понадобиться подобная заваруха?

Лабов рассмеялся с явным облегчением.

– Государственный переворот! Как мало вам известно! Как узко вы смотрите! Мы, русские, всегда с радостью меняли свободу на безопасность. И вы тоже будете рады. Все, до последнего человека. Слишком уж большие силы приведены в действие. Все уже готово и расставлено по своим местам. Все станет явным!

– Что вы имеете в виду, черт побери?! – прикрикнул Брайсон. – Что, Пришников со своими коллегами стремятся подняться над сферой корпораций? Они захотели прибрать к рукам правительства? У них закружилась голова от собственного богатства и могущества?

– Дорогой друг, мы бы с признательностью выслушали некоторые уточнения, – произнес Тарнапольский, опуская револьвер. В угрозах больше не было нужды.

– Правительства?! Правительства себя изжили! Посмотрите на Россию – многое ли здесь решает правительство? Да ничего! Правительство бессильно. Правила игры сегодня диктуют корпорации! Возможно, Ленин все-таки был прав: именно капитал контролирует мир!

И внезапно, со стремительностью атакующей змеи Лабов выбросил правую руку вперед – всего на несколько дюймов, больше не позволяла веревка. Но этого вполне хватило, чтобы он сумел вцепиться в револьвер Тарнапольского, стоявшего вплотную к нему. Тарнапольский отреагировал молниеносно: он перехватил руку Лабова и принялся выкручивать, пытаясь отнять револьвер. На мгновение тот развернулся таким образом, что дуло оказалось нацелено точно в лицо Лабову. Лабов взглянул в дуло, словно оно его гипнотизировало, и на лице его появилась странная радостная улыбка. А потом, прежде чем Тарнапольский успел окончательно вырвать револьвер у него из руки, Лабов прицелился себе в переносицу и нажал на спусковой крючок.