Вудбриджский колледж, расположенный в западной Пенсильвании, не принадлежал к числу крупных учебных заведений, но он просто-таки излучал ощущение спокойного процветания и необыкновенной исключительности. Это сквозило даже в ухоженной зелени, окружающей колледж: изумрудные лужайки и изумительные клумбы свидетельствовали о готовности администрации не жалеть средств на эстетику. Кирпичные здания колледжа поросли плющом. Они были выстроены в псевдоготическом стиле, типичном для большинства учебных заведений, возникших в двадцатые годы. С некоторого расстояния их можно было принять за старинные постройки Кембриджа или Оксфорда – особенно если бы колледж можно было забрать из этой захудалой округи, района мелких городков, давнего центра легкой промышленности, и перенести куда-нибудь в Аркадию. Это было солидное, безопасное, консервативное учебное заведение, куда с легкой душой отправляли своих впечатлительных отпрысков самые богатые и влиятельные американские семьи. Служба быта и закусочные кампуса делали состояния на молоке и пшеничных лепешках. Даже в конце шестидесятых этот колледж оставался, как пошутил тогдашний президент, «рассадником покоя».

Джонас Баррет, к собственному удивлению, оказался талантливым преподавателем. Его курс лекций вызывал у студентов намного больший интерес, чем обычно вызывает эта тематика. Некоторые из студентов были очень сообразительны, и почти все они отличались куда большим прилежанием и лучшими манерами, чем он сам в свои студенческие годы. Один из коллег Баррета по факультету, уроженец Бруклина, замкнутый физик, прежде преподававший в Сити-колледже Нью-Йорка, как-то заметил, что здесь поневоле начинаешь чувствовать себя наставником восемнадцатого века, отвечающим за образование отпрысков какого-нибудь английского лорда. Ты живешь среди роскоши, но она тебе не принадлежит.

И все же Уоллер сказал правду: это была хорошая жизнь.

Джонас Баррет обвел взглядом переполненную аудиторию, сотню лиц, на которых читалось ожидание. Он был немало удивлен, когда местная газета, «Кампус конфидентиал», всего лишь после года его преподавательской деятельности в Вудбридже охарактеризовала Баррета как «потрясающе харизматического лектора» и отметила его «непроницаемое и ироничное лицо». Как бы то ни было, но его курс лекций по истории Византии входил в число самых популярных на отделении.

Баррет посмотрел на часы. Пора сворачивать лекцию и наметить переход к следующей теме.

– Римская империя являлась наиболее поразительным политическим достижением за всю историю человечества, и, конечно же, многие мыслители задавались вопросом: почему она пала? – произнес он тоном профессионального лектора, подбавив в голос немного иронии. – Все вы знаете эту печальную повесть. Свет цивилизации замерцал, как свеча на ветру, и начал слабеть. У ворот империи стояли варвары. Лучшие надежды человечества рушились – не так ли?

Аудитория отозвалась невнятным утвердительным гулом.

– Дерьмо собачье! – вдруг воскликнул Баррет. Воцарилась тишина, за ней последовало несколько нерешительных смешков.

– Прошу прощения за мой македонский.

Баррет, приподняв бровь, с вызовом оглядел аудиторию.

– Так называемые римляне утратили возможность претендовать на высокую мораль куда раньше, чем они потеряли возможность претендовать на империю. Именно римляне, чтобы отомстить готам за их продвижение, взяли готских детей-заложников, провели по площадям десятков городов, а потом убили одного за другим. Медленно и мучительно. Проявив тем самым неприкрытую, расчетливую кровожадность, до которой готам было далеко. Западная Римская империя превратилась в арену рабства и кровавых игрищ. А вот в Восточной Римской империи установились куда более мягкие нравы, и она пережила так называемое падение Римской империи. Ее называли «Византией» исключительно жители Западной Европы – сами византийцы всегда считали свое государство подлинной Римской империей, и они сохранили науки и человеческие ценности, которые мы так чтим сегодня. Запад погубил не натиск внешних врагов – он сгнил изнутри. Это утверждение во многом является истинным. Но цивилизация не угасла. Она просто переместилась на восток.

Сделав паузу, Баррет добавил:

– Теперь можете собирать свои конспекты. Желаю вам приятно провести выходные – так, как вы считаете разумным. И помните, что сказал Петроний: «Умеренность во всем. Включая умеренность».

* * *

– Профессор Баррет!

Обратившаяся к нему девушка была белокурой и симпатичной – одна из тех студентов, что всегда устраиваются в первых рядах и слушают очень внимательно. Баррет собрал свои записи с материалами к лекции и уже застегивал битком набитый кожаный портфель. Он почти не слушал, что говорит девушка. А та жаловалась на полученную оценку и настойчиво сыпала избитыми, очень знакомыми словами: «я так старалась... я сделала все, что могла... я действительно старалась...» Баррет вышел из аудитории, потом – из здания и в конце концов добрался до стоянки, где стояла его машина. Девушка упорно шла следом.

– Почему бы нам не обсудить это завтра, на дополнительных занятиях? – вежливо предложил Баррет.

– Но, профессор...

«Что-то неправильно».

Баррет даже не заметил, что произнес это вслух. Но его антенны начали жужжать. В чем дело? Внезапный приступ беспочвенной паранойи? Неужели он в конце концов уподобился солдатам с вьетнамским посттравматическим синдромом, которые, услышав хлопок лопнувшей шины, ныряют в ближайшее укрытие?

Звук. Какой-то звук, явно идущий со стороны. Баррет повернулся к студентке, но смотрел он не на нее. Его взгляд был устремлен за девушку, и боковое зрение Ника готово было засечь любое движение. Да, вокруг творилось что-то неладное. В их сторону шагал широкоплечий мужчина в фланелевом костюме, белой рубашке и безукоризненно завязанном галстуке. Можно было подумать, что он просто прогуливается, наслаждается весенним воздухом и окружающей зеленью, но его небрежное поведение было слишком нарочитым. Кроме того, ни преподаватели, ни даже члены администрации Вудбриджа так не одевались, да и вообще было уже слишком тепло для фланели. Этот человек был чужаком, но притворялся – пытался притвориться – здешним обитателем.

Все инстинкты Брайсона, инстинкты агента-оперативника, тут же ожили. Он весь подобрался, и взгляд его зашарил по сторонам, словно у фотографа, настраивающего резкость при рапидной съемке. Старые привычки воскресли: непрошеные, атавистические, совершенно здесь неуместные.

Но почему? Ведь нет никаких причин нервничать из-за обычного посетителя студгородка – чьего-нибудь родителя, вашингтонского чиновника из сферы образования или, может, какого-то преуспевающего торговца. Брайсон быстро оглядел незнакомца. Пиджак мужчины был расстегнут, и Брайсон краем глаза заметил коричневые подтяжки, поддерживающие брюки. Но одновременно с этим незнакомец носил и пояс, и его длинные штанины низко спускались на черные туфли на каучуковой подошве. Брайсон ощутил выплеск адреналина: он и сам носил подобный наряд – раньше, в прошлой жизни. Иногда приходится надевать сразу и пояс, и подтяжки – если в переднем кармане вы носите какой-нибудь тяжелый предмет. Например, крупнокалиберный револьвер. А отвороты на брюках приходится делать чуть длиннее нормальных, дабы надежно спрятать закрепленную на лодыжке кобуру. «Одежда гарантирует успех», – говаривал когда-то Тед Уоллер, объясняя, как человек в вечернем костюме – в правильно пошитом вечернем костюме – может спрятать на себе целый арсенал.

«Я вышел из игры! Оставьте меня в покое!»

Но покоя не было. И не будет никогда. Для человека, единожды увязшего в этих делах, выхода уже не было, даже если выплата по чекам останавливалась и медицинская страховка закрывалась.

Вражеские спецслужбы жаждали мести. И неважно, насколько строго ты соблюдаешь все меры предосторожности, насколько разработано твое прикрытие, насколько хорошо запутаны следы. «Если они действительно хотели меня найти, они могли это сделать». Думать иначе было бы заблуждением. Все оперативники Директората были свято в том уверены.

«Но кто тебе сказал, что этот человек не из Директората, что там не решили, выражаясь в их циничной манере, провести полную стерилизацию – удалить занозу, стереть все следы?»

Брайсон никогда не встречал ни одного человека, ушедшего из Директората в отставку, хотя такие отставники наверняка должны были существовать. Но если в Директорате кто-то на уровне консорциума усомнился в его лояльности, он тоже может оказаться жертвой полной стерилизации. В этом не было ни малейших сомнений.

«Я больше не играю, я ушел на покой!»

Только вот кто же ему поверит?

Ник Брайсон – потому что теперь он снова был Ником Брайсоном, Джонас Баррет ушел в сторону, был сброшен, как змея сбрасывает старую шкуру, – повнимательнее пригляделся к человеку в костюме. Темные с густой проседью волосы незнакомца коротко подстрижены. Лицо было широким и красноватым. Брайсон напрягся. Чужак подошел поближе, улыбаясь и демонстрируя мелкие белые зубы.

– Мистер Баррет! – окликнул он Брайсона, дойдя до середины зеленой лужайки.

На лице незнакомца застыло, словно приклеенное, успокаивающее, подбадривающее выражение, и это было последним штрихом, меткой профессионала. У обычного человека, обращающегося к тому, с кем он лично не знаком, всегда заметна хотя бы легкая нерешительность.

"Директорат?

Служащие Директората выше классом. Они более естественны и менее заметны".

– Лаура, – негромко сказал Брайсон студентке, – я хочу, чтобы вы вернулись в Северейд-холл. Подождите меня в моем кабинете.

– Но...

– Немедленно! – рявкнул он.

Покрасневшая и утратившая дар речи Лаура развернулась и едва ли не бегом припустила обратно в учебный корпус. Перемена, произошедшая с профессором Джонасом Барретом, была столь разительна, – как объясняла своим соседкам по общежитию вечером Лаура, он внезапно сделался совершенно другим, каким-то пугающим, – что девушка сочла за лучшее подчиниться.

Сзади послышались мягкие шаги. Брайсон резко обернулся. Еще один мужчина: рыжеволосый, веснушчатый, помладше первого, в куртке моряцкого стиля, коричневых брюках из твида и туфлях из оленьей кожи. Это уже более подходящий наряд для студенческого городка – если не считать пуговиц на куртке, чересчур ярко начищенных. Кроме того, куртка была не очень свободной, и там, где могла находиться плечевая кобура, опытный глаз замечал выпуклость.

«Если это не Директорат, то кто? Спецслужбы противника? Конкуренты из других американских агентств?»

Теперь Брайсон опознал звук, первым привлекший его внимание: приглушенный шум автомобильного двигателя, работающего на холостом ходу. Это был «Линкольн Континентал» с тонированными темными стеклами, и пристроился он не на стоянке, а на проходе, перекрывая путь машине самого Брайсона.

– Мистер Баррет?

Мужчина постарше взглянул в глаза Брайсону. Он шагал широко и размашисто, быстро сокращая разделявшее их расстояние.

– Нам очень нужно, чтобы вы поехали с нами.

Судя по мягкому выговору, мужчина был уроженцем Среднего Запада. Остановившись в каком-нибудь полуметре от Брайсона, он указал на «Линкольн».

– В самом деле? – холодно поинтересовался Брайсон. – Мы с вами знакомы?

Незнакомец предпочел ответить без лишних слов: он подбоченился и выпятил грудь, так что под пиджаком вырисовались очертания наплечной кобуры. Едва заметный жест, употребимый лишь в беседе двух профессионалов, один из которых при оружии, а второй – нет. Внезапно мужчина согнулся вдвое от боли, схватившись за район солнечного сплетения. Брайсон молниеносным движением вонзил стальной наконечник своей тонкой перьевой ручки в мускулистый живот незнакомца, и профессионал отреагировал на это совершенно непрофессиональным, зато вполне естественным движением. «Хватайся за орудие, а не за больное место». Это была еще одна из аксиом Уоллера, и это правило, хоть оно и вступало в противоречие с врожденными инстинктами, не раз спасало Нику жизнь. Нет, его незваный собеседник не принадлежал к высшей лиге.

Пока незнакомец зажимал место укола, рука Брайсона нырнула ему под пиджак и вернулась обратно с маленькой, но мощной голубовато-серой «береттой».

«В Директорате „береттами“ не пользуются. Тогда откуда они?»

Ник врезал рукоятью пистолета незнакомцу в висок, услышал тошнотворный хруст кости и глухой стук – старший из двух агентов рухнул на землю – и развернулся к рыжему парню в синей куртке, взяв его на прицел.

– Моя пушка уже на взводе! – бросил Ник. – А ваша?

Отражающаяся на лице у парня смесь смущения и паники выдавала его неопытность. Он понимал, что Ник, услышав щелчок снимаемого предохранителя, при любом раскладе успеет выстрелить первым. Да, шансы были неравны. Но новичок мог оказаться наиболее опасным противником, поскольку им свойственно действовать нерационально и нелогично.

«Урок для дилетанта». Продолжая держать рыжего агента под прицелом, Брайсон принялся медленно отступать к автомобилю, тихо урчащему мотором. Дверцы у них, конечно же, не заперты – на тот случай, если придется действовать быстро. Одним плавным движением Брайсон распахнул дверцу и скользнул на водительское сиденье. Мимолетный взгляд сообщил ему, что в машине, как и полагается, установлены пуленепробиваемые стекла. Брайсону осталось лишь переключить передачу, и машина рванулась вперед. Ник услышал, как куда-то в зад машине ударила пуля – судя по дребезжанию, в номерной знак. Вторая пуля попала в заднее стекло, проделав в нем выбоину, но больше никакого вреда не причинила. Неизвестные – кто бы они ни были – стреляли по колесам, надеясь остановить Брайсона, не дать ему уйти.

Каких-нибудь несколько секунд, и машина промчалась сквозь высокие узорные ворота из кованого железа и оказалась за пределами городка. Ник гнал машину к автостраде, и ум его лихорадочно работал.

«Время истекло, – подумал Брайсон. – Что дальше?»

* * *

«Если бы они действительно намеревались убить меня, я бы уже был покойником».

Брайсон вел машину по автостраде, обшаривая взглядом дорогу то впереди, то позади себя и высматривая преследователей.

«Они застали меня врасплох, без оружия и явно на это и рассчитывали».

Это означало, что неизвестным что-то было нужно. Но что? И каким образом они его разыскали? Может, кто-то сумел забраться в сверхсекретную базу данных Директората. Пока что оставалось слишком много неясных мест и возможных вариантов. Но Брайсон не чувствовал ни малейшего страха – лишь ледяное спокойствие опытного агента-оперативника, каким он был когда-то. Нет, он не поедет ни в какой аэропорт. Там его наверняка поджидают. Вместо этого Брайсон направился прямиком в свой дом в кампусе – в то место, где его стали бы искать в последнюю очередь. Если тем самым он спровоцирует еще одну стычку, значит, так тому и быть. Стычка начнется и кончится, а скрываться можно до бесконечности. А у Брайсона уже не хватит терпения на то, чтобы вести жизнь беглеца. По крайней мере в этом Уоллер был прав.

Свернув с автострады на дорогу, ведущую к его дому в Виллер-Лейн, Брайсон сперва услышал, а потом и увидел рыскающий по небу вертолет. Он двигался в сторону посадочной площадки, расположенной на башне научного корпуса (его построили на пожертвования миллиардера, главы компьютерной корпорации) – самого высокого здания в кампусе. Обычно так прибывали главные жертвователи, но у этого вертолета были федеральные опознавательные знаки. Это за ним. Наверняка. Что ж, этого следовало ожидать. Брайсон затормозил перед домом, обветшавшим жилищем, построенным в стиле королевы Анны, с мансардой и оштукатуренным фасадом. Дом был пуст, и по показаниям собственноручно установленной сигнализации Брайсон мог сказать, что с тех пор, как он утром ушел на работу, сюда никто не входил.

Войдя в дом, Брайсон первым делом проверил, не взломал ли кто систему сигнализации. Сквозь окно гостиной лился поток солнечного света, и от согретых солнцем широких сосновых досок пола исходил смолистый дух. Это было главной причиной, заставившей Брайсона купить именно этот дом: запах сосны напоминал ему о том счастливом времени, когда отец Ника служил на военной базе под Висбаденом и они обитали в наполовину деревянном доме. Нику тогда было семь лет. Брайсона нельзя было назвать типичным отпрыском военного – в конце концов, его отец был генералом, и их семью обычно обеспечивали комфортабельным жильем и обслуживающим персоналом. И все же Ник очень рано узнал, что это такое – собирать все свое имущество и заново распаковывать его уже на другом краю света. Переезды развили природную склонность мальчика к языкам, всегда приводившую окружающих в изумление. Труднее всего было заводить новых друзей, но со временем Ник овладел и этим искусством. Он повидал слишком много детей военных, которые держались мрачно и нелюдимо, и вовсе не желал уподобляться им.

Теперь он был дома. Брайсон решил выждать. На этот раз встреча пройдет на его территории и по его правилам.

Ему не пришлось долго ждать.

Не прошло и нескольких минут, как на их улочку свернул черный правительственный «Кадиллак» с небольшим флажком Соединенных Штатов на антенне. Брайсон, наблюдая за ним из окна, понял, что вся эта демонстративность имела лишь одну цель – успокоить его. Шофер в форме обошел машину, открыл дверцу, и из автомобиля вышел невысокий жилистый мужчина. Брайсону уже доводилось видеть его – это лицо мелькало на телевизионном канале, транслирующем заседания конгресса. Кто-то из чинов разведки. Брайсон вышел на крыльцо.

– Мистер Брайсон, – произнес мужчина хрипловатым голосом, с явственным акцентом уроженца Нью-Джерси. По прикидкам Брайсона, ему было немного за пятьдесят. Копна седых волос, узкое морщинистое лицо, немодный коричневый костюм. – Вы знаете, кто я?

– Человек, которому многое следует объяснить.

Правительственный чиновник кивнул и сокрушенно развел руками.

– Мы обгадились, мистер Брайсон, – или, если вам угодно, мистер Баррет. Я несу за это полную ответственность. Потому я и явился сюда, чтобы лично принести вам свои извинения. И объяснения.

Изображение с телеэкрана совместилось в голове у Брайсона с белыми буквами подписи.

– Вы – Гарри Данне, заместитель директора ЦРУ.

Брайсон вспомнил, что пару раз смотрел, как Данне давал показания на заседании какой-то подкомиссии конгресса.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал Данне.

– Мне нечего вам сказать. Я бы с удовольствием отправил вас прямиком к вашему мистеру Брейеру, или как там его зовут, но я с ним незнаком.

– Я не прошу вас ни о чем говорить. Я прошу просто послушать.

– Так это были ваши головорезы, те, с которыми я разделался?

– Да, наши, – признался Данне. – Они превысили свои полномочия. И еще они вас недооценили. Они решили – и совершенно зря, – что после пяти лет в отставке вы потеряли форму. Кроме того, вы преподали им пару тактических уроков. Это им впоследствии пригодится, особенно Элриджу – после того, как с него снимут швы.

Данне рассмеялся, и в горле у него глухо заклокотало.

– Так что я честно вам скажу – вы в отличной форме.

Данне медленно поднялся на крыльцо. Брайсон стоял, прислонившись к деревянной колонне и заложив руки за спину. «Беретта» была засунута сзади за брючный ремень, так что при необходимости Ник мог мгновенно ее выхватить. По телевизору, при выступлении в воскресных ток-шоу, Данне выглядел довольно представительно; сейчас же, при личной встрече, он казался каким-то съежившимся, чуть маловатым для своей одежды.

– Я не давал никаких уроков! – запротестовал Брайсон. – Я всего-навсего защищался от двоих людей, которые неизвестно зачем явились в колледж и, похоже, были настроены очень недоброжелательно по отношению ко мне.

– Да, должен признать, что в Директорате вас отлично подготовили.

– К сожалению, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы все отлично понимаете. Но мы и предполагали, что вы будете скрытничать.

– Думаю, вы обознались, – спокойно отозвался Брайсон. – Вы принимаете меня за кого-то другого. Я не понимаю, о чем идет речь.

Церэушник шумно выдохнул и закашлялся.

– К несчастью, не все ваши бывшие коллеги настолько сдержанны – или, возможно, правильнее было бы сказать, настолько принципиальны, как вы. Клятвам верности свойственно ослабевать, когда речь заходит о деньгах. Я имею в виду действительно серьезные деньги. Никто из ваших коллег не продешевил.

– Теперь вы окончательно сбили меня с толку.

– Николас Лоринг Брайсон. Место рождения – Афины, Греция. Единственный ребенок генерала и миссис Джордж Винтер Брайсон, – монотонно принялся цитировать Данне. – Образование – школа Сент-Олбени в Вашингтоне, округ Колумбия, Стэнфорд и Джорджтаунский институт иностранных дел. Еще во время учебы в Стэнфорде поступил на работу в вездесущее, но незримое разведывательное агентство, именуемое Директоратом, о котором известно лишь ограниченному кругу лиц. Стал агентом-оперативником. Пятнадцать лет безукоризненной и тщательно законспирированной службы. Действовал в...

– Классная биография, – перебил его Брайсон. – Жаль, что не моя. Нам, ученым, иногда нравится мечтать о деятельной жизни, проходящей за этими монастырскими стенами, увитыми плющом, – произнес он с некоторой бравадой. Легенда Брайсона была рассчитана на то, чтобы уклоняться от подозрений, а не противостоять им.

– Ни у вас, ни у меня нет лишнего времени, – сказал Данне. – Надеюсь, вы по крайней мере поняли, что мы не собирались причинять вам никакого вреда.

– Ничего такого я не понял. У ваших ребят из ЦРУ, судя по тому, что я читал, богатая коллекция способов причинения вреда. Пуля в голову, например. Или двенадцатичасовая обработка скополамином. Может, поговорим о несчастном Носенко, имевшем неосторожность перейти на нашу сторону? Ваши господа приняли его с распростертыми объятиями, не так ли? Двадцать восемь месяцев в склепе с мягкими стенами. Вы готовы были пойти на все, лишь бы сломать его.

– Вы ведете речь о незапамятных временах, Брайсон. Но я понимаю и принимаю вашу подозрительность. Что я должен сделать, чтобы развеять ее?

– Что может быть подозрительнее, чем необходимость развеивать подозрительность?

– Если бы я действительно хотел уничтожить вас, мы бы с вами сейчас не разговаривали, – возразил Данне, – и вы сами это знаете.

– Это может оказаться не так легко, как вам кажется, – лениво отозвался Брайсон. Он холодно улыбнулся, давая церэушнику время оценить завуалированную угрозу. Ник решил прекратить притворяться: похоже, в этом не было особого смысла.

– Мы знаем, что вы способны натворить голыми руками. Я не нуждаюсь в наглядной демонстрации. Все, что мне от вас нужно, – это чтобы вы меня выслушали.

– Ну так говорите.

Насколько подробно ЦРУ осведомлено о его работе в Директорате? Как им удалось пробить брешь в системе охраны данных?

– Послушайте, Брайсон, похитители не умоляют. Полагаю, вам известно, что я не тот человек, который может между делом заглянуть на чай. Мне нужно кое-что рассказать вам, и это будет непросто выслушать. Вы знаете нашу контору в Блу-Ридж?

Брайсон пожал плечами.

– Мне бы хотелось отвезти вас туда. Мне нужно, чтобы вы выслушали то, что я хочу вам сказать, и посмотрели на то, что я хочу показать. А потом вы, если захотите, отправитесь домой, и мы никогда больше вас не побеспокоим. – Данне жестом указал на свою машину. – Пойдемте со мной.

– Ваше предложение – чистейшей воды безумие. Думаю, вы и сами это понимаете – ведь правда? Сперва парочка третьеразрядных головорезов подкарауливает меня после лекции и пытается силой затащить в машину. Потом ко мне домой заявляется человек, которого я прежде видел только по телевизору в выпусках новостей – высокопоставленный чин из разведывательного агентства, мало заслуживающего доверия, – и пытается заморочить мне голову при помощи щекочущей смеси из приманок и угроз. И как, по-вашему, я должен на это реагировать?

– Честно говоря, – не сморгнув, откликнулся Данне, – я думаю, что вы все-таки со мной поедете.

– А почему вы так в этом уверены?

После короткой паузы Данне произнес:

– Потому что для вас это единственный способ удовлетворить свое любопытство. Единственный способ когда-либо узнать правду.

Брайсон фыркнул.

– Правду о чем?

– Для начала, – ровным тоном отозвался церэушник, – правду о себе самом.