Президент Соединенных Штатов поднялся из-за стола своего Овального кабинета, когда вошел Эндрю Тривейн. Первое, что неприятно поразило Тривейна, — это присутствие Билли Хилла. Тот стоял у высокого французского окна, читая бумаги в резком свете восходящего солнца, падающем со стороны балкона. Президент, заметив реакцию Тривейна на присутствие третьего лица, поспешил поздороваться:

— Доброе утро, мистер Тривейн. Посол здесь по моей просьбе, по моей настоятельной просьбе, если хотите.

Тривейн подошел к столу и пожал протянутую ему руку.

— Доброе утро, господин президент. Потом сделал несколько шагов навстречу Хиллу, который, в свою очередь, двинулся к нему.

— Господин посол...

— Господин председатель...

В ответном приветствии Тривейн почувствовал холод: титул был произнесен подчеркнуто монотонно, со скрытым недовольством. Посол был человеком жестким. «Может, это и к лучшему», — подумал Тривейн. Странно, но действительно к лучшему. Он и сам был сердит. Президент указал ему на один из четырех стульев, расположенных полукругом перед столом.

— Спасибо. — Тривейн сел.

— Откуда эта цитата: «Мы трое встретились вновь», так, кажется? — с легким юмором произнес президент.

— По-моему, она звучит иначе: «Когда мы снова встретимся втроем», — выговаривая каждое слово, заметил Хилл, не отходя от окна. — Они предсказали падение правительства и не были уверены, что при этом выживут.

Президент внимательно посмотрел на Хилла, в глазах его светились и сострадание и раздражение:

— Думаю, это свободное толкование, Билл. Предубеждение всегда мешает точности.

— К счастью, господин президент, академическая точность меня не волнует.

— А зря, господин посол, — коротко проговорил президент и повернулся к Тривейну.

— Я могу только предположить, мистер Тривейн, что вы попросили об этой встрече из-за последних событий. Я конфисковал доклад вашего подкомитета на основаниях, которые кажутся вам подозрительными, и вы хотели бы получить объяснения. Вы абсолютно правы. Основания для конфискации доклада, разумеется, абсолютно надуманные.

Эндрю удивился. Его не интересовали основания. Они были ему только на руку.

— Не знал об этом, господин президент. Я принял ваши объяснения с признательностью.

— В самом деле? Забавно. А мне казалось, трюк довольно прозрачен. Я думал, и вы того же мнения. Убийство Уэбстера — результат личной вражды, не имеющей к вам никакого отношения. Вы не знаете этих людей и не сможете их узнать. Уэбстер знал, а потому должен был замолчать. Вас они вовсе не собираются трогать.

Тривейн покраснел — отчасти от злости, отчасти от ощущения собственной глупости. Конечно, не собираются. Его убийство вызвало бы целую бурю, бесконечную цепь расследований, интенсивную погоню и поиски убийц. Другое дело Уэбстер. Тут можно не торопиться: этот Уэбстер давно уже у всех в печенках. Включая человека, спокойно сидящего сейчас напротив, за столом.

— Понятно. Спасибо за урок.

— Ну, это, в конце концов, моя работа.

— В таком случае, мне бы хотелось услышать объяснения, сэр.

— Что ж, пожалуйста, господин председатель, — подключился к разговору Уильям Хилл. Он отошел от окна и устроился на самом дальнем от Тривейна кресле.

Президент торопливо заговорил, стараясь сгладить резкий тон Хилла.

— Конечно, услышите, а как же иначе. Но для начала, если позволите, я хочу воспользоваться моими привилегиями. Давайте не будем называть их президентскими, а назовем относящимися к прерогативе старшего по возрасту. Мне бы хотелось полюбопытствовать, почему вы сочли эту встречу жизненно важной? Если мне правильно сообщили, вы даже заявили, что готовы подкарауливать меня внизу, пока я вас не замечу. Пришлось переносить утреннее совещание... Итак, доклад закончен. Остальное — формальности.

— Мне хотелось бы знать, когда вы дадите ему ход.

— Вас это беспокоит?

— Конечно, господин президент.

— Почему? — резко спросил Уильям Хилл. — Вы допускаете, что президент намерен скрыть его?

— Нет... Просто доклад еще не завершен. Несколько секунд в кабинете царило молчание. Президент и посол обменялись взглядами. Первым нарушил молчание президент.

— Я провел почти всю ночь за чтением вашего доклада, господин Тривейн. По-моему, он закончен.

— В действительности это не так.

— Чего же в нем недостает? — снова вмешался Хилл. — Или мне следует задать вопрос по-другому: что вы оттуда изъяли?

— Оба ваши вопроса верны, мистер Хилл. Упущено и изъято. По ряду моментов, показавшихся мне в то время разумными, я опустил детальную — и обличающую — информацию о «Дженис индастриз».

— Почему вы решились на это? — Президент выпрямился в своем кресле.

— Я думал, что смогу держать ситуацию под контролем и менее раздражающим образом. Я ошибся. Информацию следовало представить. Полностью.

Президент устремил задумчивый взгляд поверх головы Тривейна. Он сидел, облокотившись о кресло и слегка постукивая пальцами по подбородку.

— Как правило, первое суждение — самое верное. Особенно если оно сделано таким разумным человеком, как вы.

— В случае с «Дженис индастриз» я ошибся. Поддался на аргументы, которые оказались беспочвенными.

— Вы не могли бы высказаться яснее? — предложил Хилл.

— Конечно... Меня убедили... Вернее, я сам себя убедил, что решу проблему, заставив устраниться тех, кто нес ответственность за деятельность «Дженис». Тогда — так мне казалось — будут устранены истоки преступлений. Корпорация — или компании, сотни компаний — могла бы быть перестроена. Необходимо только заменить верхушку, и перестроенная корпорация вписалась бы в общее направление деловой практики.

— Понятно, — сказал президент. — Устраните коррумпированные элементы, затем корпорацию, а уж потом и весь хаос. Так?

— Да, сэр.

— Но коррумпированные элементы, как выяснилось, не хотят устраняться, — проговорил Хилл, избегая смотреть Тривейну в глаза.

— Я в этом убежден.

— Вы считаете, что ваше... решение лучше, чем тот хаос, который может возникнуть из-за развала «Дженис индастриз»? — спросил президент, откинувшись в кресле. — Эта корпорация — главный подрядчик оборонной программы страны. Потерять веру в такую организацию — значит нанести удар по всей нации.

— И я вначале так думал.

— По-моему, так и есть.

— Однако, господин президент, как только что заметил мистер Хилл, коррумпированные элементы не желают устраняться.

— Но их можно использовать? — скорее утвердительно, нежели вопросительно, сказал президент.

— Боюсь, что нет. Чем глубже они окопаются в своих траншеях, тем более тайным будет их контроль. Они создают базу, чтобы передать ее тому, кого сочтут подходящим. Они действуют по своим собственным меркам. Их совет избранных перейдет в наследство им подобным, да еще имея невообразимые экономические ресурсы. Разоблачение — единственное решение проблемы. Немедленное разоблачение!

— А вы разве действуете не по собственным меркам, господин председатель ?

И снова Тривейна неприятно резанул тон, каким Хилл произнес его титул.

— Я говорю правду.

— Чью правду? — поинтересовался посол.

— Правда всегда одна, мистер Хилл.

— А ваш доклад? Он не был правдой, не так ли? Понятие «правда» меняется. И взгляды тоже.

— Да, потому что не все факты были известны. Уильям Хилл понизил голос и говорил теперь бесстрастно, невыразительно:

— Какие факты? Или какой-то один конкретный факт? Вы скомпрометировали свой подкомитет ради, как выяснилось, пустого предложения. Я говорю о президентстве...

У Тривейна перехватило дыхание. Он бросил взгляд на президента.

— Вы все знали...

— Неужели вы могли предположить иное?

— Странно, но я не слишком об этом задумывался. Предложение вообще-то показалось мне легкомысленным.

— Но почему? Предательством по отношению ко мне оно не было. Я попросил вас сделать определенную работу и вовсе не требовал за нее политической преданности или какой-то особой приверженности.

— Но вы требовали честности, господин президент, — четко проговорил Хилл.

— Что вы понимаете под честностью, господин посол? — парировал президент. — Напомнить вам о ваших собственных предостережениях по отношению к правде и чистоте? Нет-нет, мистер Тривейн, я вовсе не стараюсь показаться добрым. Или заботливым. Просто убежден, что вы действовали из лучших побуждений, — конечно, как вы их понимаете. Но это облегчает мою задачу. По ряду причин я конфисковал доклад, и главная из них — не дать вам разорвать страну на части. Остановить вас в вашем намерении через «Дженис индастриз» разрушить важную часть экономики страны. Отобрать средства к существованию, порушить репутации всех без разбора. Можете представить мое удивление, которое я испытал, читая доклад.

— Я считаю ваше утверждение странным, господин президент. — Тривейн взглянул президенту прямо в глаза.

— Не более странным, чем ваш доклад. Как и тот факт, что вы отказались назвать точную дату, — по крайней мере, отдельным лицам, — когда вы намерены дать ему ход. Вы ни о чем не сказали правительственному издательству, вы ничем не помогли экспертам из министерства юстиции.

— Я ничего не знал о подобной практике. Но если б и знал, это мало что изменило бы.

— Вежливость, целесообразность, элементарная самозащита должны были побудить вас ознакомиться с подобной практикой, — вмешался Хилл. — Но вы сосредоточили свой ум на других, более важных проблемах. Я вижу...

— Господин посол, вы стали давить на меня, едва я вошел в кабинет. Мне это не нравится. При всем уважении к вам вынужден просить вас остановиться.

— Не из самого большого уважения к вам, мистер Тривейн, должен заметить, что буду говорить так, как считаю нужным, если только господин президент не остановит меня.

— В таком случае, я прошу вас остановиться, Билл, — тут же сказал президент. — Мистер Хилл давно уже занимается такими проблемами, мистер Тривейн. Он пришел сюда задолго до моего появления. Неудивительно, что он более резок в отношении ваших действий, чем я. — Президент мягко улыбнулся. — Посол не был и никогда не станет настоящим политиком: Он уверен, что вы просто не хотите предоставить мне возможность остаться на второй срок. Что ж, желаю удачи, хотя и не уверен, что вам это удастся. Или удалось, если быть более точным.

Тривейн судорожно глотнул воздух.

— Ничего подобного не произошло бы, будь я хоть на секунду уверен, что вы собираетесь баллотироваться на второй срок. Извините. Мне действительно очень стыдно.

Улыбка исчезла с лица президента. Хилл попытался что-то сказать, но президент резким движением руки остановил его.

— Объяснитесь, пожалуйста, мистер Тривейн.

— Мне сказали, что вы не собираетесь выдвигать свою кандидатуру на второй срок... Что это ваше окончательное решение.

— И вы безоговорочно согласились с этим...

— При обсуждении моей кандидатуры это заявление было главным, даже единственным основанием.

— А вам объяснили причину моего отказа?

— Да... Простите.

Президент какое-то время так пристально изучал Тривейна, что тот в конце концов почувствовал себя не в своей тарелке. Ему хотелось отвести глаза от этого доброго, прекрасного человека, но он знал, что лучше не делать этого.

— Что-то связанное с моим здоровьем? — спросил президент.

— Да.

— Рак?

— Так я понял... Извините.

— Не стоит извиняться. Это ложь. Вы поняли? Ложь!

— Очень рад.

— Нет, вы меня не понимаете. Я говорю — ложь. Грубейшая и простейшая из тех, что могут быть использованы в политике.

Напряжение, охватившее Тривейна, понемногу спадало. Он смотрел на волевое с четкими чертами лицо человека, сидящего напротив него. Глаза президента смотрели твердо, подтверждая только что сказанное.

— В таком случае, я полный идиот.

— Да и я не лучше... Так вот. Я намерен представлять интересы своей партии, баллотироваться на второй срок и остаться в Белом доме. Вы меня поняли?

— Конечно.

— Мистер Тривейн, — мягко проговорил Уильям Хилл, — примите мои извинения. Вы вовсе не единственный идиот в этом кабинете. — Он попытался изобразить улыбку, но губы по-прежнему были напряжены. — Мы оба движемся к одной цели... И должен сказать, что оба выглядим довольно нелепо.

— Вы не можете назвать мне того, кто зачитал вам некролог по поводу моей преждевременной кончины? — спросил президент.

— Мне сказали об этом дважды. Первый раз в Джорджтауне, на вилле «Д'Эсте». Я отправился туда с намерением выяснить, кто поспешит откупиться от моего доклада. К моему удивлению, произошло обратное: никто... Вышел я оттуда на три четверти кандидатом...

— Вы не сказали мне...

— Извините. Это был сенатор Алан Нэпп. Со всей убедительностью он объявил мне, что вы намерены удалится с поста президента. А интересы страны — превыше всего.

Президент повернул голову в сторону Хилла.

— Улавливаете, Билл?

— Этот проворный сенатор сам удалится со своего поста, не пройдет и месяца, — сказал Хилл. — Пусть это будет ему рождественским подарком.

— Продолжайте, мистер Тривейн.

— Второй раз я услышал то же самое в Нью-Йорке, в «Уолдорфе». У меня состоялся там занятный разговор с Ароном Грином и Йаном Гамильтоном. Я подумал было, что выиграл. И вот результат — тот вариант доклада, который вы прочитали. Гамильтон утверждал, что на второй срок вам уже не хватит жизни, что вы выдвинете на свое место либо вице-президента, либо губернатора Нью-Йорка. Ни одна из этих кандидатур их не устраивала.

— Опять Сцилла и Харибда, а, Билл?

— Они слишком многое себе позволяют!

— Всегда позволяли. Да не трогайте вы их лучше!

— Понятно.

Тривейн с интересом наблюдал разыгрываемую между двумя старейшинами партию.

— А мне непонятно, господин президент: как вы можете говорить такое? Этих людей следовало бы...

— Мы еще к этому вернемся, мистер Тривейн, — остановил его президент. — У меня к вам последний вопрос: когда вы узнали, что вас используют? Причем используют мастерски, как я теперь понимаю.

— Меня натолкнул на эту мысль Пол Боннер.

— Кто?

— Майор Пол Боннер.

— А, тот, из Пентагона, — понимающе протянул президент. — Тот самый, что убил человека в вашем поместье в Коннектикуте?

— Да, сэр. И спас мне жизнь. Обвинение в убийстве с него снято, теперь предстоит трибунал: хотят с позором выставить его вон...

— Вы считаете это несправедливым?

— Да. Я не всегда согласен с майором, но...

— Я займусь этим делом, — быстро проговорил президент, делая пометку в блокноте. — Так что сказал вам ваш Боннер?

Эндрю немного помолчал, чтобы собраться с мыслями: он должен говорить четко и быть абсолютно точным. Должен — ради Боннера.

— Бригадный генерал Лестер Купер утверждал, что я кандидат от Пентагона. Генерал был взволнован и подавлен одновременно. Ирония ситуации для Боннера заключается в том, — Тривейн секунду помедлил, — что трибунал может быть отменен только решением президента...

— О Господи, — устало выдохнул Хилл.

— И что же дальше?

— Я не видел смысла в происходящем. Свою встречу с Грином и Гамильтоном я расценивал как успех, как их капитуляцию. Я был уверен в двух положениях: во-первых, я не их кандидат и, во-вторых, — они приняли мои условия и собираются отойти от дел... Но то, что сказал мне Боннер, противоречило всему, во что я верил.

— Итак, вы встретились с Купером, — сказал президент.

— Да. И выяснил, что не просто являюсь кандидатом от Пентагона, а значит, и от «Дженис индастриз», но изначально был им! Все военные ресурсы — армейская военная разведка, тайные промышленные группировки, даже международные службы, занимающиеся выборами, — все были подключены, чтобы обеспечить мне победу на выборах. Система управления, профсоюзы, все блоки... «Дженис» позаботилась обо всем. И Нью-Йорк не возражал. Все они энергично взялись протаскивать меня. Если бы это произошло — упаси Бог! — мне пришел бы конец. Чтобы стать независимым, чтобы разоблачить их полностью, пришлось бы разоблачать самого себя.

— То есть либо опорочить вас лично, либо, упаси Бог, разрушить веру людей в их правительство, — закончил его мысль президент.

— Они шли на серьезный риск, — проговорил Хилл. — Не похоже на них.

— А что они еще могли сделать, Билл? Подкупить его не удалось. Убедить тоже. Если бы наш молодой друг не пришел к ним, они сами пришли бы к нему. И сошлись бы на том же самом решении. Все это напоминает экономический хаос. Я бы подписался под этим, а вы?

— Вы говорите так, словно все о них знаете.

— В значительной степени, да. Не все, конечно. Думаю, что вы натолкнулись на факты, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Что ж, надо собрать инструктивное совещание. Конечно, секретное.

— Секретное? Но это невозможно! Необходимо выступить публично!

— Еще день назад вы думали иначе.

— Но ситуация изменилась.

— Я прочел доклад и нашел его полностью отвечающим нашим требованиям.

— Это не так, сэр. Вчера ночью я пять часов провел вместе с человеком по фамилии Годдард.

— Опять «Дженис»... Президент филиала в Сан-Франциско, — нехотя объяснил Уильям Хилл, отвечая на вопросительный взгляд президента.

— Он приехал из Сан-Франциско с четырьмя портфелями, доверху набитыми материалами по «Дженис» — за годы ее деятельности. Добрая половина из них никогда не публиковалась.

— Уверен, что вы расскажете об этом на брифинге. Как добавление к докладу.

— Нет. Не могу! Не могу принять это.

— Придется согласиться! — Президент внезапно повысил голос. — Придется, поскольку решение принято здесь, в этом кабинете.

— Но вы не можете на нем настаивать. Вы не можете управлять мной!

— Вы так считаете? Вы представили — официально — доклад на рассмотрение. Подписали его. Так уж получилось, что в нашем распоряжении оказались все четыре копии, нераспечатанные. Дать повод говорить, что доклад не завершен, что его следует отозвать, поскольку в результате политических амбиций главы подкомитета в него вторглись и вносились изменения, — значит вызвать далеко не самую доброжелательную реакцию. Дать вам возможность отозвать доклад — значило бы также поставить под подозрение мою администрацию. Наши противники потребуют от нас замены, а это невозможно. Мы ежедневно имеем дело с массой внутренних и внешних сложностей, и я не могу допустить, чтобы вы скомпрометировали нашу деятельность только потому, что рухнули ваши политические амбиции. В любом случае мы должны оставаться вне подозрений.

— Именно так они и сказали бы... — тихо проговорил Тривейн, не в силах скрыть изумления.

— Что ж, признаюсь, что не испытываю угрызений совести, даже если приходится заимствовать чужую тактику, коль скоро она направлена на добро.

— А если я все же заявлю, что доклад не завершен?

— Даже оставив в стороне личные страдания, которым вы подвергнете себя и свою семью, — спокойно сказал Уильям Хилл, уставясь на Тривейна, — кто вам поверит? Вы уже подвергли сомнению наше доверие к вам, послав вчера утром сюда ваш доклад. Хотите подставить себя еще раз? А может, будет и третий — если группа политиков выдвинет вас на пост губернатора? И четвертый — есть ведь и другие организации, другие назначения. Где же остановится наш уступчивый председатель? И вообще, сколько существует вариантов доклада?

— Меня мало волнуют мнения других. Я с самого начала говорил, что мне нечего терять и нечего выигрывать.

— Кроме вашей репутации стоящего, эффективного руководителя, — напомнил президент. — А без этого вы не сможете жить, мистер Тривейн. Да и никто не сможет с вашими способностями. Лишить вас этого — значит изолировать вас от общества равных. Вам перестанут доверять. Не думаю, что вам придется по душе подобное существование. Все мы в чем-то нуждаемся, чего-то хотим. Едва ли кто из нас так уж самодостаточен.

Встретившись глазами с президентом, Эндрю понял всю глубинную правду его слов.

— Значит, вы так и поступите? Дадите докладу ход?

— Именно!

— Но почему?

— Потому что я должен заниматься делами в порядке их поступления. А если проще, то мне необходима «Дженис индастриз».

— О нет! Нет. Этого не может быть. Ведь вы же знаете, что представляет собой эта компания.

— Я знаю, что она выполняет свои функции, и знаю, что ее можно контролировать. А больше мне ничего и не нужно знать.

— Сегодня — да. Но завтра? А через несколько лет? Все уже будет разрушено!

— Не думаю!

— Вы не должны допустить этого!

Внезапно президент с силой хлопнул ладонями по ручкам кресла и встал.

— Допустить можно что угодно. И всегда есть риск, во всем. Каждый раз, входя в эту комнату, я рискую, а выходя — подвергаюсь опасностям. Послушайте меня, Тривейн. Я глубоко верю в способности нашей страны служить лучшему, что есть в людях, служить всему человечеству. Практически я допускаю, что в этом служении добру могут быть и отступления, и махинации... Вас это удивляет? А зря. Вы, несомненно, знаете, что далеко не все мечи можно перековать на орала, что Каин убьет Авеля, а угнетенные сдохнут, дожидаясь невероятных благ и райских удобств в какой-то второй жизни. Им нужны реальные достижения уже сейчас... И независимо от того, нравится вам это или мне, «Дженис индастриз» делает в этом направлении немало нужного. Я глубоко убежден, что «Дженис» вовсе не угроза. Ее можно обуздать. И использовать, мистер Тривейн, использовать.

— При каждом новом повороте, — мягко добавил Хилл, заметив, каким ударом оказались для Тривейна слова президента, — человек пускается на поиски новых решений. Помните, я говорил уже вам об этом? Так вот, решение — и есть эти самые поиски. То же самое и в случае с «Дженис индастриз». Президент абсолютно прав.

— Нет, не прав, — спокойно, но с глубокой болью сказал Эндрю, не спуская глаз с человека за письменным столом. — Это не решение. Это падение. Сдача позиций.

— Напротив. Вполне работоспособная теория. И очень подходит к нашей системе.

— Значит, плохая система.

— Возможно, — согласился президент, потянувшись за какими-то бумагами. — К сожалению, у меня нет времени для подобных дискуссий.

— А вам не кажется, что вы должны?

— Нет. — Человек за письменным столом на секунду оторвался от бумаг. — Мне нужно руководить страной.

— Господи...

— Читайте мораль где-нибудь в другом месте, мистер Тривейн. Время, время — вот что дорого. Ваш доклад принят.

Затем, как бы вспомнив о чем-то, президент отложил бумаги и протянул над столом правую руку.

Тривейн не шелохнулся, не двинулся с места.

Он не принял руки президента.