Поднимаясь по ступенькам Капитолия, Тривейн знал, что за ним следят. В этом он убедился по дороге из своей конторы в центр города, когда дважды остановился: сначала у книжной лавки на Род-Айленд-авеню, где в тот час было мало машин, затем когда решил вдруг заехать в резиденцию посла Хилла в Джорджтауне (которого, правда, дома не оказалось).
Еще на Род-Айленд-авеню он заметил серый «понтиак» с закрытым кузовом, который встал в нескольких метрах от его машины. Он даже услышал, как «понтиак» задел колесами бордюр тротуара.
Еще через двадцать минут, когда Тривейн подходил к главному входу резиденции Хилла в Джорджтауне, он услышал звонок точильщика — тот медленно ехал по улице, мощенной булыжником, и зазывал служанок, расхваливая свой инструмент. Увиденное всколыхнуло память о далеком детстве в Бостоне, Тривейн улыбнулся и вдруг снова увидел «понтиак», который ехал вслед за медленно ползущим фургоном. Похоже, водитель нервничал: ему никак не удавалось обогнать фургон на этой узкой улице.
Поднимаясь по лестнице Капитолия, Тривейн мысленно перебирал вопросы, которые нужно обсудить с Уэбстером. Вполне возможно, что как раз Уэбстер и дал указание вести раздельную охрану, хотя, конечно, s этом не было никакой нужды. И дело здесь не в личной храбрости Тривейна, просто теперь он стал лицом весьма известным и редко передвигался один. Сегодняшняя поездка была не в счет, скорее исключение, чем правило.
Поднявшись на последнюю ступеньку, он оглянулся и посмотрел вниз, на улицу. Серого «понтиака» не было. Правда, внизу он увидел несколько машин — любая из них могла получить похожие указания из Джорджтауна.
Войдя в здание, Тривейн сразу направился в справочное бюро. Было уже около четырех, а к концу рабочего дня его ждали в Национальном статистическом управлении. Правда, он не был убежден, что информация окажется полезной, если ему даже удастся что-нибудь выудить. Однако, она могла помочь связать факты, не имеющие на первый взгляд друг к другу никакого отношения.
Национальное статистическое управление представляло собою лабораторию, набитую компьютерами. Вообще-то ей следовало бы находиться в министерстве финансов, но в этом городе контрастов во всем царила неразбериха. Управление занималось регистрацией и учетом бюро по найму служащих, напрямую связанных с правительственными проектами. По сути дела, оно дублировало работу чуть ли не дюжины других организаций, но его информация считалась главной. Проекты же включали в себя все — от частичного финансирования государственных дорог до самолетостроения и федерального участия в строительстве школ. Другими словами, это была всеохватывающая хитроумная организация, в любой момент способная объяснить, куда пошли налоги. К ее помощи постоянно прибегали политики, старавшиеся изо всех сил оправдать таким образом свое существование. Цифры, которыми здесь оперировали, можно было разбить на несколько категорий, однако к подобному прибегали редко: общие суммы выглядели намного внушительнее.
«Есть некая логика в том, что дверь ПСУ расположена именно здесь, рядом с теми, кто больше всего в ней нуждался», — подумал Тривейн. Собственно, он и сам приехал сюда именно по этой причине...
Оторвавшись от лежащих на столе бумаг, Тривейн взглянул на часы. Начало шестого... Значит, он просидел в этой комнатке около часа. Один из сторожей внимательно смотрел на него через стеклянную дверь. Рабочий день кончился — пора уходить. Пришлось пообещать сторожу десять долларов — за то, что он задержался. Смешно! За информацию, которая, по самым грубым подсчетам, скрывала двести тридцать миллионов, Тривейн заплатит всего десять долларов.
Эти двести тридцать миллионов состояли из двух сумм: сто сорок восемь и восемьдесят два миллиона долларов. И каждая из них являлась следствием контрактов, заключенных министерством обороны, закодированного как «ДФ», причем контракты эти не были предусмотрены, как писали о них в газетах, это было неожиданно свалившееся на головы избирателей каждого округа счастье.
Обе цифры с невероятной точностью предсказали два кандидата на перевыборах в Калифорнии и Мэриленде: низкорослый и плотный Армбрастер и утонченный аристократ Элтон Уикс с Восточного побережья, Мэриленд.
Армбрастер столкнулся с довольно серьезными проблемами.
Безработица в Северной Калифорнии достигла опасного уровня; списки избирателей недвусмысленно говорили о том, что противники Армбрастера могут оказать влияние на голосующих, используя неудачу сенатора в получении правительственных контрактов. Но в самые последние дни перевыборной кампании Армбрастер выкинул довольно ловкую штуку, склонившую чашу весов в его сторону. Он прозрачно намекнул на то, что вот-вот должен получить от министерства обороны около ста пятидесяти миллионов долларов. Этой суммы, по подсчетам экономистов, вполне хватило бы на то, чтобы поправить дела на севере штата.
Сенатор Уикс столкнулся с другой проблемой: нехваткой денег на проведение кампании, поскольку в казне Мэриленда остались весьма скромные суммы. По сообщению газеты «Балтимор сан», Элтон Уикс встретился с восемью предпринимателями штата и сообщил им о том, что Вашингтон готов вложить минимум восемьдесят миллионов долларов в промышленность Мэриленда. Результатом стала кругленькая сумма для проведения избирательной кампании Уикса.
Оба кандидата прошли в Сенат за шесть месяцев до получения ассигнований. Не исключено, что им тайно вручили суммы, предназначенные на оборону. В противном случае, откуда бы им с такой точностью знать цифры? Подрядчик же у них был один: «Дженис индастриз»...
Армбрастер вкладывал деньги в разработки компании по созданию самолета-перехватчика, способного подниматься на большую высоту, хотя проект с самого начала выглядел весьма сомнительным.
Не желая отставать от калифорнийца, Вике взял на себя финансирование не менее сомнительного начинания одного из филиалов «Дженис» в Мэриленде, работавшего над улучшением системы береговых радаров.
Сложив бумаги, Тривейн встал с кресла. Сделав знак стоявшему за стеклянной дверью служащему, он опустил руку в карман...
Выйдя на улицу, он позвонил Уильяму Хиллу: следовало поговорить по делу, касавшемуся морской разведки, которому можно было дать ход уже в ближайшие часы. Для этого-то он и заезжал в Джорджтаун утром, не доверившись телефону.
Дело заключалось в том, что министерству морского флота поручили установить на четырех атомных подводных лодках самое совершенное разведывательное электронное оборудование, и сделать это нужно было за двенадцать месяцев. Указанный срок давно прошел, а четыре подлодки по-прежнему находились в сухих доках. Как выяснил Тривейн, причиной послужило банкротство двух фирм, обязавшихся поставить электронное оборудование.
Командир одной из субмарин во всеуслышание обрушился на повинных в срыве контракта. А весьма агрессивный журналист Родерик Брюс, которому стали известны подробности скандала, угрожал поднять шум в печати. Понятно, что и ЦРУ, и министерство морского флота были в панике: опасно даже упоминать о подводном разведывательном оборудовании. А уж признаться, что четыре лодки находятся в совершенно небоеспособном состоянии, значило пригласить русские и китайские субмарины в моря и океаны.
Ситуация сложилась весьма щекотливая, и подкомитет Тривейна обвиняли в том, что он еще более осложняет ее.
Тривейн прекрасно понимал, что рано или поздно вопрос о его «опасном вторжении» в это дело будет поднят. Готовясь к нападкам, он обосновывал свою позицию тем, что причина срыва контракта в некомпетентности, защищенной грифами «секретно» и «совершенно секретно». Понятно, что работать под таким прикрытием куда как легко! А вообще-то все эти ярлыки скрывали чьи-то позиции и мнения.
Но существовали и другие мнения, от которых он не мог отмахнуться, не проанализировав их самым тщательным образом. Стоило хотя бы раз не сделать этого, и его подкомитет стал бы терять авторитет. А такого Тривейн допустить не мог. Была и другая причина — пока на уровне слухов, заставлявшая держаться настороже. И тут опять возникала «Дженис индастриз».
Упорно поговаривали о том, что «Дженис» собирала деньги, чтобы самой заняться установлением электронного оборудования на подлодках. Злые языки продолжали утверждать, что «Дженис» приложила руку и к банкротству тех самых злополучных фирм, которые так ничего и не сделали.
Зайдя в аптеку, Тривейн закрылся в кабинке и набрал номер Хилла. Тот попросил приехать немедленно...
— Начнем с того, что заявление ЦРУ о том, что русские и китайцы не имеют представления о положении Дел с подлодками, по крайней мере, смешно. Все четыре лодки стоят в доках Нью-Ланден уже несколько месяцев.
Одного взгляда достаточно, чтобы понять, в каком они состоянии.
— Значит, я имею полное право сообщить об этом в газеты?
— Конечно! — ответил Хилл из-за своего письменного стола красного дерева. — Но я предложил бы вам любезно предоставить возможность ЦРУ и морской разведке самим побеседовать с этим парнем, Брюсом, если вам, конечно, удастся с ним поладить... А их страхи... В конечном счете, они беспокоятся лишь о собственной шкуре!
— Не возражаю, но мне не хотелось бы, чтобы мои люди были отстранены от дела!
— Не думаю, что это произойдет...
— Благодарю вас.
Уильям Хилл откинулся на спинку кресла.
— Скажите, Тривейн... — Вопрос был решен, и можно было немного поболтать. — Уже два месяца, как вы на службе. Что вы думаете о ситуации?
— Это настоящий сумасшедший дом! Возможно, слово не совсем уместно, но оно отражает происходящее. Самой крупной корпорацией в мире правят лунатики. Может, так и было задумано.
— Вы хотите сказать, что все должно решаться на более высоком уровне?
— Вот именно, посол... Никто ничего не решает...
— Потому что все хотят избежать ответственности, Тривейн, — перебил его Хилл с легкой улыбкой. — Любой ценой! И в этом ваши лунатики не так уж отличаются от прочих смертных. У каждого свой уровень некомпетентности, каждый в меру собственных сил старается уйти от ответственности...
— Такое может быть в частном секторе: своеобразная форма борьбы за выживание. Но и там при желании можно все держать под контролем. Мы сейчас говорим о секторе государственном, где подобным теориям нет места. Тот, кому дано право принимать решения, автоматически получает от государства гарантии защиты. И здесь уже такие игры не нужны, да они и не пройдут...
— Вы упрощаете...
— Знаю... Но это точка отсчета! — Тривейн вдруг подумал о том, что повторяет слова собственного сына. Забавно!
— В этом городе на людей оказывают слишком сильное давление, что неизбежно ведет к остракизму. Он может стать столь же важным для всех, как та безопасность, о которой вы говорите... Не исключаю, что может оказаться даже сильнее! Огромное количество министерств, включая Пентагон, требуют во имя национальных интересов передать законопроекты на комиссию; производители требуют контрактов и посылают в конгресс высокооплачиваемых лоббистов; рабочие, играя на раздирающих общество противоречиях, постоянно угрожают забастовками и перевыборами. В результате сенаторы и конгрессмены от имени своих избирательных округов во всеуслышание заявляют о том, что претендуют на свою долю общественного пирога... Где же вы найдете в этой системе независимого и некоррумпированного человека?
Тривейн заметил, что Большой Билли смотрит не на него, а на стену. И тогда он понял: посол, старый политик и отъявленный циник, человек, проживший долгую жизнь, спрашивает не его, а себя.
— Ответ на ваш вопрос, господин посол, лежит где-то между правовым государством и относительно свободным обществом, в котором можно позволить себе и некоторые махинации.
Хилл рассмеялся. Это был усталый смех старого человека, сохранившего еще кое-какие силы.
— Слова, Тривейн, это все слова... Вы забываете, что в основе закона Мальтуса — заложенное в человеческой природе желание всегда иметь больше, а вовсе не стремление довольствоваться малым. Именно поэтому, кстати, теории Маркса и Энгельса не выдерживают критики. Нельзя изменить природу человека, Тривейн...
— Позволю себе с вами не согласиться, — возразил Тривейн, — дело не в русских, а в человеческой природе вообще. Она постоянно меняется, и особенно в периоды кризисов!
— Ну, конечно, кризисы, — согласился Хилл. — Только ведь это же самый обыкновенный страх. Коллективный страх, и ничего более. В эти периоды люди подчиняют личные желания стадному инстинкту, инстинкту выживания. Почему, как вы думаете, наши социалисты кричат постоянно о «критическом положении»? Потому что они его хорошо изучили. И они также знают, что кризисы не могут длиться до бесконечности. Это тоже идет вразрез с человеческой природой...
— Тогда я снова должен вернуться к тому, что называется системой сдержек и противовесов, вернуться к свободному обществу. Я, знаете ли, верю, что все это работает...
Наклонившись вперед, Хилл уперся локтем в стол. Он смотрел на Тривейна, и смех был в его глазах.
— Теперь я знаю, — сказал он, — почему Франк Болдвин на вашей стороне! Вы во многом похожи.
— Польщен, но, откровенно говоря, никогда не замечал между нами особого сходства!
— И тем не менее это так! Знаете, Тривейн, мы с Болдвином часто беседуем — так вот, как с вами. Иногда наши разговоры длятся часами. Мы, два старика, встречаемся в каком-нибудь клубе или библиотеке, вот как эта, пьем дорогое бренди и разговариваем. Слуги краем глаза следят за тем, не нужно ли нам еще чего-нибудь. Комфорт — главное для наших усталых, богатых, все еще дышащих тел... Мы делим планету на две части и стараемся убедить друг друга, что одна часть должна делать, а чего не должна... Вот и все. И никаких проблем с чужими интересами и побудительными мотивами. Остается сам образ жизни в чистом виде. Нас интересует только «что» и «как», но ни в коем случае — «зачем», «почему».
— Все тот же инстинкт выживания племени.
— Верно... И сам Фрэнк Болдвин, самый жесткий из всех известных мне ростовщиков, одна подпись которого может разорить небольшое государство, точно так же, как вы, Тривейн, говорит мне о том, что решение лежит где-то под тем огромным количеством воинствующей лжи, которая постепенно завоевывает мир. А я отвечаю ему, что никакого решения нет и вообще нет ничего, что могло бы хоть как-то повлиять на ход вещей...
— В мире всегда что-то меняется... И я согласен с Болдвином в том, что обязательно должно быть решение!
— Решение, Тривейн, есть не что иное, как постоянные искания одиночки, чередование надежд и отступлений... Вот что такое решение...
— Но ведь вы сами сказали, что люди не могут постоянно находиться в кризисе: это противоречит их природе!
— А такого и не бывает. После кризисов всегда следует некоторое отступление, периоды передышки...
— Но ведь они, являясь подготовкой к следующему кризису, не менее опасны... Следует найти лучший путь — он обязательно существует!
— Только не в этом мире... Мы уже опоздали...
— Снова не могу с вами согласиться! Мы еще только подошли к точке отсчета!
— Хорошо, тогда давайте поговорим о ваших собственных делах. Вы уже достаточно повидали, и мне хотелось бы узнать, как вы собираетесь претворить в жизнь свою систему сдержек и противовесов? А ведь по существу стоящие перед вами проблемы похожи на проблемы государств-союзников. С чего вы хотите начать?
— С подбора подходящей модели... Причем с широким спектром действия...
— Генеральному инспектору это удалось, именно поэтому мы создали Комиссию по военным ассигнованиям. То же самое, кстати, в свое время задумала и Организация Объединенных Наций, в результате чего мы получили Совет Безопасности. Но кризисы как были, так и остались, ничто не изменилось.
— Мы должны продолжать поиски... — начал было Тривейн, но Хилл перебил его.
— Решения, хотите вы сказать? — с победоносной улыбкой закончил он фразу. — Так его всегда ищут! Улавливаете мою мысль? Я хочу сказать, что пока продолжаются поиски решений, мы можем перевести дух...
Тривейн почувствовал, что тело его в мягком кожаном кресле затекло, и переменил позу. Именно в этом кресле он сидел десять недель назад на встрече с президентом.
— Не могу согласиться с подобным взглядом на вещи, мистер Хилл, — упрямо повторил он. — Это ошибочно и недолговечно... В мире есть более совершенные машины, нежели сработанные наполовину эшафоты. И мы найдем их...
— И все-таки я повторю свой вопрос, Тривейн. С чего вы начнете?
— Да я, собственно, уже начал, мистер Хилл, — ответил Тривейн. — Я имею в виду свои слова о поисках подходящей модели... Это должно быть некое предприятие, весьма крупное для того, чтобы требовать значительных вкладов, и многопрофильное — чтобы привлечь большое количество подрядчиков и субподрядчиков. Проект охватит двенадцать штатов, мистер Хилл! И уже нашел нечто подобное...
Не спуская с Тривейна глаз, Хилл задумчиво потер подбородок своими тонкими пальцами.
— Вы намерены заняться лишь одним предприятием? — с явным разочарованием спросил он. — Показать пример?
— Да. Помощники будут заниматься другими делами, и на работе это не скажется... Но я и четверо моих ведущих сотрудников займемся только одной корпорацией...
— До меня дошли странные слухи, — спокойно заметил Хилл. — Вполне возможно, что вы наживете себе врагов...
Тривейн закурил сигарету, наблюдая за тем, как гас нет пламя его зажигалки, превращаясь в маленький желтый шарик: кончался бутан.
— Господин посол, мы намерены обратиться к вам за помощью.
— Зачем она вам? — спросил Хилл, выводя каракули на лежавшем перед ним блокноте. Штрихи получались резкими и какими-то злыми.
— После того, как мы нашли модель, у нас возникло немало проблем. И чем понятнее становится нам эта модель, тем труднее оказывается получить о ней информацию... Похоже, нас начинают избегать: видимо, мы нащупали основное... Но вместо пояснений мы только и слышим: «справьтесь здесь», «справьтесь там», «справьтесь еще где-нибудь». О деталях вообще не говорят...
— Должно быть, — как бы скучая, проговорил Хилл, — вы имеете дело с весьма разветвленной и разносторонней организацией...
— Там есть филиал. Как выразился один из моих сотрудников, «черт знает каких размеров»... Основные заводы находятся на Западном побережье, но управляются они из Чикаго. Эта организация установила настоящую диктатуру...
— Вы бы еще прочитали мне списки выпускников-отличников военной академии, — насмешливо перебил Хилл.
— Я собирался подключить к нашей работе высокопоставленных резидентов в Вашингтоне: нескольких бывших сенаторов и конгрессменов, а также некоторых из тех, кто вернулся в свои кабинеты...
Уильям Хилл взял в руки исчерканный блокнот и положил на стол карандаш.
— Меня удивляет, Тривейн, — сказал он, — что вы открываете огонь одновременно по Пентагону, обеим палатам конгресса, сотне промышленных отраслей, рабочему классу и по некоторым правительствам штатов, втянутым в эту игру...
Он замолчал и неожиданно повернул блокнот исписанной страницей к Тривейну. Сотни тонких штрихов образовывали всего два слова: «Дженис индастриз»...