«Держись, Поллукс, – мысленно просил Белнэп. – Я иду на помощь».

Но путь этот будет не прямой – по причинам, которые Джаред Райнхарт понимал лучше кого бы то ни было.

– Кратчайшее расстояние между двумя точками, – как-то раз заявил Джаред, – нередко оказывается параболой, переходящей в эллипс, за которым следует гипербола.

Он имел в виду, что в мире разведки и шпионажа надеяться на то, что обходные маневры и окольные пути приведут к цели, следует с таким же успехом, с каким можно рассчитывать на прицельный выстрел из старинного мушкетона. Этими словами Джаред предостерегал своего друга. Впрочем, в настоящий момент выбора у Белнэпа не было.

Невзрачное бурое здание внешне напоминало склад. Оно было обнесено примитивной оградой из колючей проволоки, поставленной только для виду, чтобы отпугивать случайных гостей. Въехав в ворота, Белнэп поставил джип прямо перед зданием. На скрытность в данном случае рассчитывать было нечего, и Белнэп даже не собирался пробовать. Подобный подход красноречиво скажет о том, что ему есть что скрывать, что его позиции уязвимы. На самом же деле было что скрывать тем, с кем ему предстояло иметь дело. Успех Белнэпу должны были принести дерзость и решительный подход.

Выйдя из машины, он тотчас же оказался словно в горниле печи и, начиная потеть, поспешил к ближайшей двери. Не к гаражным воротам на массивных петлях, а к белой металлической двери слева от них. Толкнув дверь, Белнэп вошел в здание, и как только его глаза после ослепительного белого сияния снаружи привыкли к тусклому полумраку внутри, он подумал, что попал в лагерь беженцев.

Помещение напоминало пещеру. На полу в беспорядке были разложены спальные мешки и тонкие матрасы. В дальнем конце – ряд открытых душевых кабинок; из подтекающих кранов капала вода. Сильный запах еды: пакетики с дешевым тушеным мясом местного производства. И повсюду подростки – девочки и мальчики, в большинстве своем невозможно юные. Одни сидели, собравшись в кучки, другие дремали или просто лежали, уставившись перед собой невидящим взором. Национальный состав был поразительно пестрым. Кто-то попал сюда из Таиланда, Бирмы или с Филиппин. Были здесь также арабы, уроженцы Центральной Африки, ребятня из индийских деревушек. Несколько человек, вероятно, были из Восточной Европы.

Увиденное нисколько не удивило Белнэпа, но тем не менее вызвало у него приступ тошноты. Молоденькие девчушки, молодые ребята, которых нужда толкнула в сексуальное рабство. Одних продали собственные родители; другие почитали бы за счастье, если бы у них вообще были родители.

К Белнэпу направился смуглый здоровяк с квадратным подбородком в легкой белой хлопчатобумажной рубашке и джинсах с отрезанными штанинами. На поясе у него висел большой кривой нож в ножнах и рация в чехле. Он шел, чуть прихрамывая. Это, казалось, не более чем надсмотрщик. И это было самым отвратительным: хозяевам заведения не приходилось охранять этих подростков, им были не нужны решетки, запоры и кандалы. И Белнэп не смог бы освободить несчастных детей, даже если бы захотел. Ибо истинными оковами, державшими их, была нищета. Даже если бы подросткам предоставили свободу оказаться на улицах Дубая, они рано или поздно попали бы в другое подобное заведение. Единственным их ходовым товаром была физическая привлекательность; все остальное отражало холодную безжалостную логику рынка.

В нос Белнэпу ударил резкий запах химикалий, в котором тонуло зловоние человеческих выделений: зарешеченные сливные отверстия в полу указывали на то, что помещение регулярно окатывается водой из шлангов и обрабатывается каким-нибудь промышленным дезинфицирующим средством. Свиньи на ферме содержатся в лучших условиях.

Человек с ножом пробормотал Белнэпу что-то непонятное по-арабски. Тот ничего не ответил, и он, подойдя ближе, произнес по-английски с сильным акцентом:

– Вы ошиблись адресом. Вы должны немедленно уходить.

Не вызывало сомнений, что своим главным оружием он считает рацию на поясе – возможность вызвать подмогу.

Не обращая на него внимания, Белнэп продолжал осматриваться по сторонам. Это было настоящее царство Аида, подземный мир, покинуть который суждено было лишь немногим из его обитателей, – по крайней мере, сохранив нетронутой душу. Из нескольких десятков находящихся здесь подростков лишь нескольким, по оценке Белнэпа, уже исполнилось двадцать лет. Зато было немало таких, кому было всего лет двенадцать-тринадцать. И за каждым стояла трагедия повседневной жизни.

Несмотря на жару, Белнэпа пробрала холодная дрожь. У него за плечами жизнь, полная подвигов, он великолепно владеет оружием и преуспел в шпионском ремесле; однако какое это все имеет значение перед лицом подобных ужасов? Перед лицом неумолимой бедности, которая швыряет детей в подобные места, да еще заставляет их испытывать признательность за возможность по крайней мере наполнить желудок? Ибо нет ничего оскорбительнее нужды, нет ничего унизительнее голода.

– Я говорю, вы должны уходить! – повторил здоровяк, дыхнув на Белнэпа зловонием гнилых зубов и чеснока.

От группы угрюмых девочек-подростков донесся какой-то шум, и сторож, обернувшись, бросил на них гневный взгляд. Выхватив нож, он угрожающе помахал им, выкрикивая грязные ругательства на нескольких языках. Судя по всему, девочки нарушили какое-то правило внутреннего распорядка. Затем здоровяк снова повернулся к Белнэпу, сжимая нож.

– Расскажи мне про девушку-итальянку, – строго произнес Белнэп.

На лице толстяка отразилось недоумение. Девушки были для него безликим скотом, он не различал их одну от другой, если только речь не шла о каких-нибудь бросающихся в глаза характеристиках.

– Ты уходи! – взревел он, надвигаясь на Белнэпа.

Он потянулся за рацией на поясе, но Белнэп вырвал ее из его мясистой руки. Затем молниеносным ударом погрузил пальцы правой руки в дряблое горло. Толстяк осел на пол, беспомощно хватаясь за быстро распухающую гортань, и Белнэп тяжелым ботинком с силой ударил его в лицо. Толстяк неподвижно распластался на полу, учащенно дыша, без сознания.

Обернувшись, Белнэп поймал на себе взгляды десятков пар глаз; в них не было ни одобрения, ни осуждения, а лишь любопытство по поводу того, что будет дальше. В этих подростках было что-то от безропотных баранов, и Белнэп ощутил накатившуюся волну отвращения.

Он обратился к девушке, судя по виду, одних лет с Лючией Дзингаретти:

– Ты знаешь девушку-итальянку? По имени Лючия?

Та равнодушно покачала головой. Не отпрянув назад, не глядя ему в глаза. Ей просто хотелось пережить еще один день. Для таких, как она, уже одно это было огромным достижением.

Белнэп спросил другую девушку, и снова ответ был таким же. Этим людям вдолбили, что любые их действия ни к чему не приведут; забыть урок собственной беспомощности было очень нелегко.

Белнэп бродил по помещению до тех пор, пока в окошко, напоминающее узкую щель, не увидел на улице небольшую пристройку из шлакоблоков. Выйдя из главного здания через боковую дверь, он преодолел несколько ярдов по плотной, растрескавшейся земле, поросшей чахлой травой, и оказался в пристройке. Первым делом Белнэп обратил внимание на то, что на двери имелись петли для массивного навесного замка, и замком этим пользовались совсем недавно. Краска на петлях была местами содрана, открывая блестящую сталь. Пока что никаких следов ржавчины, следовательно, царапины свежие.

Толкнув металлическую дверь, Белнэп включил фонарик, всматриваясь в полумрак. Это был самый обычный сарай, который, как правило, делают просто из стальных листов, а не из прочных блоков. Бетонный пол был покрыт слоем пыли, но местами пыль была сметена – еще одно свидетельство того, что сараем недавно пользовались.

Белнэпу потребовалось целых пять минут, пока он наконец увидел это.

Надпись, довольно неприметная, выполненная приблизительно в футе над полом на дальней стене. Опустившись на корточки, Белнэп вчитался в нее, поднеся фонарик чуть ли не вплотную.

Два слова, выведенные красками, небольшими буквами: «POLLUX ADERAT».

В переводе с латыни: «Поллукс был здесь». У Белнэпа перехватило дыхание. Он узнал аккуратный, ровный почерк, несомненно, принадлежащий Джареду, и понял еще кое-что.

Надпись была сделана кровью.

Джаред Райнхарт был здесь – но когда? И, что гораздо важнее, где он сейчас? Вернувшись бегом в основное здание, Белнэп принялся расспрашивать всех, не видел ли кто в последние несколько дней мужчину, высокого американца. Однако ответом ему было лишь безразличное молчание.

Возвращаясь к своему джипу, с волосами, липнувшими от пота ко лбу, Белнэп услышал детский голос.

– Мистер, мистер, подождите! – окликнул его мальчишка.

Обернувшись, Белнэп увидел черноглазого араба лет тринадцати, а то и моложе. Говорил он ломающимся подростковым голосом. Некоторые извращенцы особенно ценят таких.

Белнэп молча выжидательно смотрел на него.

– Вы задавать вопрос о ваш друг? – спросил мальчишка.

– Да, и что?

Мальчишка помолчал, пытливо разглядывая Белнэпа, словно пытаясь проникнуть ему в душу и определить, какая опасность может от него исходить и какую помощь он может предложить.

– Сделка?

– Продолжай.

– Вы везете меня домой в деревня в Оман.

– И?

– Я знаю, куда отвезти ваш друг.

Значит, вот какую сделку предлагал мальчишка: информация в обмен на транспорт. Однако можно ли ему доверять? Если хитроумному мальчишке отчаянно хочется вернуться в родную деревню, он мог запросто выдумать правдоподобный рассказ.

– И куда же?

Мальчишка покачал головой, и его густые черные волосы сверкнули на солнце. По-видимому, глаза его были подведены в угоду клиентам. Но нежное детское лицо горело решимостью, большие глаза оставались серьезными. Сперва необходимо обсудить условия сделки.

– Говори, – сказал Белнэп. – Объясни, почему я должен тебе верить.

Мальчишка, чей рост составлял около четырех футов и шести дюймов, похлопал по капоту джипа.

– Кондиционер у вас имеете?

Белнэп смерил его взглядом. Затем уселся за руль и открыл вторую дверь; мальчишка-араб быстро забрался в машину. Белнэп завел двигатель, и через мгновение на них пахнуло прохладой.

Прижавшись лицом к ближайшему воздуховоду кондиционера, мальчишка улыбнулся ослепительной, белозубой улыбкой.

– Хабиб Альмани – вы знаете этот князек?

– Князек?

– Он сам называет себя «князек». Один господин из Оман. Очень богатый. Большой человек. – Мальчишка развел руки, показывая внушительные габариты этого Альмани. – Он владеет много зданий в Дубай. Владеет магазины. Владеет фирма грузовиков. Владеет верфи. – Он указал на грязно-бурое здание. – Владеет и этим тоже. Никто не знает.

– Но ты знаешь.

– Мой отец должен Альмани деньги. Альмани «бейт», глава племени.

– И твой отец отдал ему тебя.

Мальчишка с жаром покачал головой.

– Мой отец никогда не делает это! Он отказался! Поэтому люди Хабиб Альмани забирают его два ребенка. Вжик, вжик, в темноте, он нас украдает. Что делать моему отец? Он не знает, где мы есть.

– Ну а мой американский друг?

– Я видеть, его привозили сюда с завязанные глаза, в машина Хабиб Альмани. Его фирма грузовиков используют все. Этот дом используют для мальчики и девочки напрокат. Хабиб Альмани помогать всем. Потом высокий американец увозили. Князек знает все, потому что он этим руководить!

– Откуда тебе это известно?

– Мое имя Бааз. Бааз значит «сокол». Сокол много видит. – Мальчишка пристально посмотрел на Белнэпа. – Вы есть американец, поэтому вам это трудно понимать. Но бедный не есть то же самое, что глупый.

– Замечание принято.

Как объяснил мальчишка, дорога предстояла через пустыню, по безлюдным местам. Если Бааз солгал… но, похоже, мальчишка понимал, какие опасности могут поджидать его по пути к заветной награде. Кроме того, в его рассказе были пугающие подробности, которые расставляли многое по местам.

– Возьмите меня с вами, – взмолился он, – и я отведу вас к нему.

В портлендской штаб-квартире корпорации «Софт системз» – расположенной в привольно раскинувшемся городке из красного кирпича и энергосберегающего стекла, который один из обозревателей «Нью-Йорк таймс», пишущий о проблемах архитектуры, назвал «Портлендским постмодерном», – никогда не возникало оснований жаловаться по поводу кофе. Уильям Калп, основатель и исполнительный директор корпорации, любил повторять шутку, что программист – это аппарат для преобразования кофе в компьютерные коды. В духе великой традиции Силиконовой долины[994] прекрасные кофейные автоматы имелись во всех кабинетах, причем напиток варился из смеси отборных дорогих зерен. И все же тот сорт кофе, что пил сам Уильям Калп, был, если так можно выразиться, первым среди равных. Конечно, «Кона» и «Танзанийский тринакс» – это тоже очень неплохо, но Калп пристрастился к сорту «Копи Лувак». Зерна этого кофе стоили по шестьсот долларов за фунт, причем годовой урожай составлял всего около пятисот фунтов, которые все собирались на индонезийском острове Сулавеси. Бóльшую часть раскупали японские ценители кофе. Но и Калп позаботился о том, чтобы регулярно получать партии «Копи Лувак».

Что такого особенного таилось в этих зернах? Калп был без ума от объяснения. Зерна поедаются представителями одного обитающего на деревьях вида сумчатых, неизменно выбирающих только самые спелые ягоды кофе, после чего исторгаются из кишечника целиком, по-прежнему покрытые клейкой растительной пленкой, но подвергшиеся незначительному воздействию пищеварительных ферментов животного. Местные жители собирают испражнения сумчатых и тщательно отмывают бобы, словно намывая золото. В результате получается самый сложный вкус кофе в мире – насыщенный, богатый, чуть перебродивший, с привкусом карамели и едва уловимым намеком на что-то такое, что Калп мог описать только как «аромат джунглей».

И вот сейчас он как раз наслаждался чашкой свежесваренного кофе.

Боб Донелли, начальник аналитического отдела, широкоплечий верзила с внешностью футбольного защитника, каковым он и был в университете, с любопытством наблюдал за шефом. На Донелли была бледно-голубая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными рукавами. «Софт системз» поддерживала очень свободные нормы одежды – если в стенах правления корпорации встречался человек в костюме при галстуке, можно было не сомневаться, что это гость, – и сохраняла традиции неформальных взаимоотношений сотрудников, свойственные Силиконовой долине.

– Опять тащишься от своего капучино? – криво усмехнулся Донелли. Они сидели вдвоем в небольшом зале совещаний, примыкающем к личному кабинету Калпа.

– Ты даже не представляешь, какого наслаждения лишаешь себя. – Калп улыбнулся. – Против чего я ровным счетом ничего не имею.

Донелли не принадлежал к «отцам-основателям», как сами они себя называли, – он не был одним из тех шести парней из округа Марин, которые всего каких-нибудь десять лет назад, ковыряясь в гараже с древней электронно-вычислительной машиной «Атари», создали прототип компьютерной мыши. Запатентована была не сама мышь – «периферийное аппаратное средство» – а программное обеспечение, которое оживило ее, позволив создать интерфейс связи пользователя с экраном. И с тех самых пор практически все пакеты программного обеспечения, представленные на рынке, включали в себя полученную по лицензии интеллектуальную собственность, запатентованную Калпом и его товарищами. «Софт системз» разрослась до гигантских размеров. Калп подарил своим родителям солидную долю акций, но те продали их за кругленькую сумму, когда рыночная стоимость акции стала в сто раз выше номинальной. Калп про себя презрительно насмехался над страхами стариков. В ближайшие пять лет акции вырастут еще втрое, и Калп станет миллиардером еще до того, как ему исполнится тридцать пять лет.

Но с годами все его старые товарищи постепенно отделились от «Софт системз». Одни основали свои собственные компании, другие проводили время с дорогими игрушками – быстроходными яхтами и реактивными самолетами. Только Калп продолжал двигаться тем же курсом. Место друзей по гаражу заняли молодые выпускники факультетов делового администрирования, и если не считать отвратительных судебных разбирательств о нарушении антимонопольного законодательства, победа в которых давалась все с большим трудом, «Софт системз» с тех пор лишь уверенно поднималась в гору.

– Итак, как ты смотришь на то, что мы купим «Призматик» с потрохами? – спросил Донелли.

– Ты полагаешь, компания будет приносить прибыль?

Проведя ладонью по коротким рыжеватым волосам, густым и жестким, словно щетина вепря, Донелли покачал головой.

– Исключительно КИП.

На внутреннем жаргоне корпорации за аббревиатурой КИП стояло «купить и похоронить». Когда аналитики «Софт системз» натыкались на компанию, разработавшую новые технологии, которые потенциально могли стать опасными конкурентами, нередко принималось решение приобрести эту компанию вместе со всеми ее патентами просто для того, чтобы закрыть им дорогу на рынок. Модернизация программ «Софт системз» в соответствии с новыми, более эффективными алгоритмами могла оказаться делом слишком дорогим, а рынок, как правило, удовлетворялся и тем, что просто «достаточно хорошо».

– Ты разобрался во всех финансовых вопросах?

Калп отпил еще один маленький глоток богатого, насыщенного напитка. Внешне он был похож на постаревшего школьника: очки в стальной оправе почти не изменились со времени учебы в университете, темно-русые волосы до сих пор не сдали свои позиции ни на миллиметр. Вблизи можно было рассмотреть морщинки вокруг глаз, которые разглаживались только тогда, когда Калп поднимал брови. Однако на самом деле в нем не было ничего мальчишеского и тогда, когда он был мальчишкой. Когда он был подростком, в нем уже было что-то взрослое. И не было ничего удивительного в том, что теперь, став взрослым, он сохранил что-то подростковое. Калпа забавляло, когда те, кто претендовал на доверительно близкие отношения с ним, за глаза называли его Биллом. Для тех, кто действительно знал его хорошо, он всегда был Уильямом. Не Биллом, не Уиллом, не Билли и не Уилли. Только Уильямом. Два слога, разделенные намеком на третий.

– Тут всё, – сказал Донелли. Его стараниями все обилие цифр и показателей уварилось до одной страницы.

Калп требовал от своих сотрудников, чтобы краткая выжимка действительно была краткой выжимкой.

– Мне это нравится, – заметил Калп, ознакомившись с документом. – Равноценный обмен – ты думаешь, они на это пойдут?

– Наша позиция будет гибкой. Если понадобится, мы сделаем более щедрое предложение, а если с нас запросят расплатиться наличными, тут тоже никаких проблем. К тому же я знаком с ангелами-инвесторами «Призматик» – Билли Хоффманом, Лу Парини и другими. Они потребуют рассчитаться с ними немедленно. Если понадобится, прижмут руководство.

– Извините, – в зал вошла Милли Лодж, личная секретарша Калпа. – Срочный звонок.

– Я возьму трубку здесь, – рассеянно промолвил Калп.

Милли молча покачала головой – едва заметное движение, от которого у Калпа внутри все перевернулось.

Взяв чашку с кофе, он прошел в свой кабинет и снял трубку.

– Калп слушает, – внезапно осипшим голосом произнес он.

Прозвучавший в трубке голос оказался до тошноты знакомым. Измененный с помощью электроники, он тотчас же отозвался мурашками, пробежавшими у Калпа по спине. Этот скрежещущий шепот, резкий и бессердечный, обладал властной неумолимостью. Порой Калпу казалось, что так звучал бы голос насекомого, умеющего говорить.

– Пора заплатить церковную десятину, – произнес голос.

Калпа прошиб холодный пот. По опыту он знал, что проследить этот звонок, переправленный через Всемирную паутину, абсолютно невозможно. Он может исходить как с соседнего этажа, так и из избы, затерявшейся в сибирской тайге; нечего даже и думать о том, чтобы это установить.

– Опять деньги для этих чертовых дикарей? – стиснув зубы, процедил Калп.

– Перед нами один любопытный документ, составленный семнадцатого октября, несколько сообщений, отправленных по электронной почте вечером того же дня, еще один внутренний документ от двадцать первого октября и конфиденциальное послание в компанию «Роксвелл компьютинг лимитед». Нам переправить копии в КЦБ?[995] Кроме того, у нас есть документы касательно образования некой оффшорной компании «Улд энтерпрайз» и…

– Достаточно, – прохрипел Калп. – Вы взяли меня за горло.

Малейшая попытка неповиновения и бунта будет беспощадно подавлена. Любого из перечисленных документов будет достаточно, чтобы КЦБ и Министерство юстиции начали новое расследование нарушения антимонопольного законодательства, и последующее за этим юридическое болото засосет миллиарды и проделает существенную брешь в рыночной капитализации корпорации, заделывать которую придется очень долго. На горизонте даже маячила угроза того, что корпорацию придется разделить, разбить на части, и это станет самой большой катастрофой, поскольку отдельные части в совокупности, несомненно, имеют значительно меньшую ценность, чем единое целое. Калпу не нужно было разжевывать все это. Последствия неповиновения были ясны как божий день.

Вот почему он уже не раз был вынужден перечислять через Благотворительный фонд Уильяма и Дженнифер Калпов значительные суммы на лечение тропических заболеваний. На самом деле он бы и глазом не моргнул, если бы однажды весь проклятый африканский континент скрылся под волнами. Однако он руководит огромной империей: на нем лежит бремя ответственности. И ему противостоят могущественные, умные и безжалостные враги. Калп израсходовал чертову прорву денег, пытаясь их выследить, единственным следствием чего явились анонимные атаки на сайты его корпорации.

Его считают полновластным хозяином в своих владениях. Чепуха. Он жертва, черт побери! В конце концов, что ему подвластно? Калп бросил взгляд через стеклянную перегородку на начальника аналитического отдела. На носу у Донелли белел прыщ, маленький гнойник, и Калпу внезапно неудержимо захотелось его выдавить или проколоть булавкой. У него на лице появилась кривая усмешка. «Невозможно представить, что произойдет в этом случае». Калп поймал на себе взгляд Милли Лодж; Милли Лодж, которой известно так много его тайн, которая, и в этом нет сомнений, предана ему до глубины души. Но какими же отвратительными, вонючими духами она пользуется! Калп уже давно собирался сказать ей об этом, но все как-то не подворачивался удобный случай, – он никак не мог придумать достаточно безобидный способ завести об этом разговор, чтобы не оскорбить Милли, ну а сейчас, по прошествии стольких лет, это станет самой настоящей катастрофой. Нате, получайте! Уильям Калп, заложник духов «Жан Тату», или, черт возьми, как там они называются.

А может быть – может быть, сама Милли имеет какое-то отношение к этому мерзкому вымогательству! Калп снова пристально посмотрел на нее, пытаясь представить ее в роли заговорщика. Однако у него ничего не получилось; для этого у Милли недоставало изворотливости. Он продолжал внутренне кипеть. «Вот я, Уильям Калп, номер три в списке пяти сотен „Форбс“,[996] а эти ублюдки держат в кулаке мои яйца! Где же тут справедливость?»

– А Европейская комиссия с подозрением взглянет на ваше предполагаемое приобретение компании «Ложисьель Лилль», – продолжал голос из преисподней, – если ей станет известен проект маркетинговой политики, составленный в…

– Во имя всего святого, скажите, что вам от меня нужно, – обреченно промолвил Калп. Это был рев побежденного зверя. – Скажите, что вам от меня нужно!

Отпив глоток остывшего кофе, он скорчил гримасу. Напиток приобрел какой-то неприятный привкус. Впрочем, кого он хочет обмануть? Кофе стал похож на мочу.

Оман

Линия горизонта была рассечена острыми утесами, которые торчали из болотистой низины, заросшей редкими чахлыми акациями. Вдалеке на севере, скрытый дымкой, поднимался к небу хребет Хаджар. Однополосная дорога, местами запорошенная красноватым песком, сливалась с окружающей пустыней. Наконец, взобравшись на скалистый перевал, дорога спустилась в сухое русло реки, заросшее зеленью. Вдоль ущелья росли финиковые пальмы, пустынный олеандр и кустики жесткой травы.

Время от времени Белнэп позволял себе поддаться очарованию красоты окружающих мест, строгому величию каменистой пустыни. Но тотчас же мысли о Джареде Райнхарте возвращались.

Белнэп не мог стряхнуть с себя ощущение, что он подводит человека, который сам ни разу его не подвел. Человека, который не раз спасал его от верной смерти, который, не раздумывая, вставал на защиту друга. Белнэп прекрасно помнил, как Джаред предостерег его от связи с одной женщиной, с которой он успел сблизиться, – с болгарской эмигранткой, работавшей в Центральном армейском госпитале имени Уолтера Рида. Как выяснилось, ФБР разрабатывало ее, подозревая в шпионаже. Досье, которое показал ему Райнхарт, повергло Белнэпа в ужас. Однако все было бы хуже во много раз, если бы он так и не узнал правду, – как правило, ФБР тщательно оберегает информацию о своих расследованиях даже от дружественных разведывательных ведомств. На профессиональной карьере Белнэпа был бы поставлен крест, возможно, его и следовало наказать за собственную беспечность. Однако Райнхарт не желал и слышать об этом. Чем бы ни занимался Белнэп, он всегда присматривал за ним, как ангел-хранитель и как друг. Когда близкий друг Белнэпа – друг детства погиб в автокатастрофе, Райнхарт приехал издалека в Вермонт на похороны, просто чтобы быть рядом с Белнэпом, чтобы дать ему почувствовать, что он не одинок, что когда он скорбит, Райнхарт также в скорби. Когда любимая девушка Белнэпа была убита в Белфасте террористами, Райнхарт настоял на том, чтобы именно ему доверили сообщить другу это печальное известие. Белнэп помнил, как он старался держать себя в руках, как старался не расплакаться и вдруг, подняв взгляд, увидел, что у самого Райнхарта глаза влажные.

«Спасибо тебе, господи, что у меня есть ты, Джаред, – сказал тогда другу Белнэп. – Потому что, кроме тебя, у меня никого нет».

Ну а теперь? Что у него осталось?

Он подводит своего единственного друга. Да, подводит человека, который ни разу его не подводил.

Джип тряхануло на выбоине дороги, и Белнэп оторвал взгляд от далекой зубчатой стены гор, раскрашенной в различные оттенки желтого и охры – земли и камней. Последний раз заправлялся он два часа назад и сейчас время от времени посматривал на указатель топлива. Впереди показалась россыпь домиков из необожженного кирпича, приютившихся под сенью скалы. В небе над ними парили птицы.

– Соколы! – указал Бааз.

– Такие же, как ты, Бааз, – сказал Белнэп, показывая, что он все понял.

В начале пути мальчишка оживленно болтал, затем он как-то сник, и Белнэпу хотелось убедиться в том, что маленький араб выдержит, столкнувшись с неприятностями. Как только машина выехала из Дубая, Бааз развернул солнцезащитный козырек зеркалом к себе и принялся старательно оттирать с лица грим. Белнэп вручил ему для этой цели свой носовой платок. Теперь, когда грима почти не оставалось, было легче представить мальчишку таким, каким он был до того, как его затащили силой в заведение Хабиба Альмани. Бааз рассказал, что его отец хотел, чтобы он стал имамом, и дед с малых лет учил его текстам из Корана. Этот же самый дед, в молодости купец с побережья, обучил мальчишку английскому языку. Бааз пришел в восторг от радиоприемника на приборной панели и в течение первого получаса поездки с жадностью переключался с одной станции на другую.

У самого подножия скалы, напротив сгрудившихся у русла пересохшей реки глиняных домиков, стоял большой шатер. Его ткань – кремовый шелк – тихо шелестела от легких дуновений ветерка.

– Это то самое место?

– Да, – подтвердил Бааз. В его голосе прозвучало напряжение.

Оманский князек в шатре, в окружении своих придворных. Перед входом вытянулись неровной цепочкой шесть или семь человек в тюрбанах и халатах, с бронзовой от солнечных лучей кожей, стройные, можно даже сказать, тощие. Бааз объяснил, что Альмани навещает родные земли своего племени, и, судя по всему, это действительно было так: князек одаривал местных вождей и старейшин деревни. Такой порядок, освященный веками, восходил к далекому феодальному прошлому Омана.

Войдя в шатер, Белнэп тотчас же обнаружил, что земля застелена шелковыми коврами. Слуга недовольно окликнул его по-арабски, возмущенно размахивая руками. Белнэп сообразил, что ему предлагается снять обувь. «Мне бы твои проблемы», – подумал он.

Бааз говорил, что князек обладает дородным брюшком, но, как оказалось, это было сказано слишком мягко. Альмани расплылся от жира. При росте около пяти футов восьми дюймов он весил не меньше трехсот фунтов. Поэтому ошибиться было невозможно. Князек восседал в плетеном тростниковом кресле, будто на троне. На ковре перед ним лежала груда ярких, дешевых безделушек – судя по всему, подарки для пришедших в гости старейшин. Один из них, облаченный в запыленный муслиновый халат, как раз отходил от Альмани, прижимая к груди сверток золотистой фольги.

– Вы Хабиб Альмани, – без предисловий начал Белнэп.

– Добро пожаловать, дорогой мой сэр, – изящно махнул рукой князек, широко раскрыв глаза. Сверкнули многочисленные перстни с драгоценными камнями, которыми были унизаны его пальцы. На поясе висел «ханджар», кривой парадный кинжал с рукояткой, усыпанной бриллиантами. Говорил Альмани на безупречном английском; казалось, Белнэп заглянул в клуб лондонского высшего света. – Американцы в наших краях – гости нечастые. Просим простить нас за то, что принимаем вас в таком скромном временном жилище. Увы, здесь не Маскат! Так чем же мы обязаны удовольствию видеть вас? – Однако подозрительные маленькие глазки араба никак не вязались с его цветистыми славословиями.

– Я пришел сюда за информацией.

– Вы пришли за информацией к этому скромному оманскому князьку? Вероятно, вы сбились с пути и хотите узнать, в какую сторону ехать? Чтобы попасть на ближайшую… дискотеку? – Издав похотливый смешок, Альмани украдкой бросил вожделенный взгляд на девочку лет тринадцати, забившуюся в угол. – И ты тоже получила бы огромное удовольствие, о бутон розы, проведя вечер на дискотеке, – слащавым тоном обратился он к ней. Затем жирный араб снова повернулся к Белнэпу. – Не сомневаюсь, вы знакомы с арабским гостеприимством. Мы прославились этим на весь мир. Я должен угостить вас лучшими кушаньями и получить от этого наслаждение. Но, как вы сами видите, меня терзает любопытство.

– Я работаю в Государственном департаменте Соединенных Штатов Америки. Скажем так, занимаюсь расследованиями.

Одутловатое лицо Альмани исказилось в едва заметной гримасе.

– Значит, шпион. Очень мило. Снова идет «Большая игра».[997] Как в старые добрые дни Оттоманской империи.

Самозваный князек отпил глоток из серебряной пиалы. Белнэп, находившийся совсем близко, уловил запах спиртного, точнее, виски. Вероятно, дорогого. Не вызывало сомнений, что у Альмани слабость к выпивке. Язык у него не заплетался; наоборот, он говорил со старательной отчетливостью человека, желающего скрыть свое опьянение, что было ничуть не менее красноречиво.

– Недавно к вам попала девушка-итальянка, – сказал Белнэп.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Она работала в службе эскорта, которая принадлежит вам.

– Клянусь бородой пророка, вы поразили меня до самого сердца, рассекли меня до самых внутренностей, содрогнули до самого основания, заставили дрожать все мои члены и…

– Не испытывайте мое терпение, – тихим, угрожающим голосом произнес Белнэп.

– О, проклятие, если вам нужна итальянская putta,[998] вы действительно сбились с пути. Я могу предложить вам компенсацию. Могу и хочу. Какую скорость вы предпочитаете? Какой яд у вас самый любимый? Хотите – да, хотите мой розовый бутон? – Альмани махнул на забившуюся в угол девочку. – Берите ее. Разумеется, не насовсем. Но, если так можно выразиться, вы можете взять ее на тест-драйв – и прокатиться в рай!

– Вы вызываете у меня омерзение, – сказал Белнэп.

– Тысяча извинений. Я все понял. Вы предпочитаете другие маршруты. Катаетесь на других машинах. Можете не объяснять. Видите ли, я учился в Итоне, и там все просто помешаны на багги. В этой школе гонки на багги – священный вид спорта, что-то вроде «игры в стенку». Вы знаете, что такое «игра в стенку»? В нее играют только в Итоне. Вам следует как-нибудь посетить Итон в день Святого Андрея, когда устраивается ежегодный матч между школьниками и горожанами. Эта игра весьма похожа на футбол. Весьма похожа. Но в то же время это не футбол. Если я не ошибаюсь, последний гол в матчах в день Святого Андрея был забит аж в далеком 1909 году. Вы не поверите…

– А ты, ублюдок, поверь вот во что, – прорычал Белнэп так, чтобы услышал его один только Альмани. – Если ты не выложишь все начистоту, я вырву тебе руку из сустава!

– Ха, вы не ищете легких путей к удовольствию! – Сквозь снисходительный тон прозвучала неприкрытая насмешка. – С этим мы тоже можем вам помочь. Каким бы огнем ни горел ваш светильник! Каким бы током ни заряжались ваши аккумуляторы! А теперь, если вы просто развернетесь и поедете обратно в Дубай, я смогу обеспечить вас именно тем…

– Всего одним телефонным звонком я вызову пару вертолетов, которые заберут тебя вместе со всей твоей проклятой свитой в одно очень мрачное место, откуда ты, возможно, больше никогда не выйдешь. Всего одним телефонным звонком я…

– Фу, фу, какие ужасы! – Схватив унизанной перстнями рукой пиалу, оманец залпом допил ее содержимое и рыгнул перегаром. – Знаете что? Вы из тех, кого доктор Спунер[999] назвал бы «шустящим блестником».

– Я тебя предупредил.

– Эта девчонка-итальяшка – что в ней такого? Меня попросили об одолжении, только и всего. Не моя чашка чая, это я вам скажу задаром. Просто одному человеку понадобилось убрать ее подальше с людских глаз.

– Одному человеку, связанному с группой Халила Ансари.

Внезапно Хабибу Альмани стало очень неуютно. Махнув рукой и пробормотав несколько гортанных слов по-арабски, князек приказал удалиться всем, кто находился в шатре, в том числе двум верзилам зловещего вида, стоявшим по обе стороны от него, чьи «ханджары» были не просто украшением. Осталась только молчаливая девочка, забившаяся в угол.

– Болтливые языки топят корабли! – проворчал Альмани.

– Кто? – настаивал Белнэп. – Говори, кто?

– Халил Ансари мертв, – угрюмо пробормотал араб. Теперь его голос наполнился страхом; такой человек не отпускает телохранителей по доброй воле. Судя по всему, Альмани очень опасался нежелательных разоблачений.

– Ты думаешь, мне это неизвестно?

– Впрочем, какая теперь разница, черт побери, ведь так? – продолжал пьяный оманец. – В конце концов, на самом деле заправлял делами не Ансари. Новое руководство. Новый маэстро. – Он взмахнул руками, изображая дирижера. – Там-ти-там, там-тамити-тамити-там, – промычал он отрывок какой-то мелодии, которую Белнэп не узнал. – В любом случае, выбора у меня не было. Вам, ребятам из ЦРУ, этого никогда не понять. Вы всегда забираете только нас, пешек, оставляя королей, ферзей, слонов и ладей на поле. – Внезапно его охватила слезливая жалость к самому себе. – Ну что такого я вам сделал?

Белнэп угрожающе шагнул вперед. Альмани, как он рассудил, в свое время был как-то связан с ЦРУ. Вот чем объяснялось его отношение к незнакомому американцу: он отчаянно старался откупиться от него, чтобы упоминания о былых связях не навредили его нынешнему положению. На побережье Персидского залива – достаточно распространенная ситуация среди вождей среднего звена, подобных этому тщеславному князьку.

– Дело не только в молодой итальянке, – продолжал Белнэп. – Расскажи мне про высокого американца. Расскажи мне про Джареда Райнхарта.

Глаза Хабиба Альмани выкатились из орбит, щеки раздулись, словно он собрался свалиться в обморок. Наконец он сбивчиво пробормотал:

– У меня ведь не было выбора, черт возьми, ведь так? Есть такие люди и такие силы, которым просто нельзя сказать: «Изыди!» У меня не было выбора.

Схватив Альмани за мягкую, пухлую руку, Белнэп с силой стиснул ее. Лицо князька исказилось от боли.

– Где он? – настойчиво спросил Белнэп. Нагнувшись так, что их лица оказались в каких-то дюймах друг от друга, он проорал: – Где он?!

– Вы опоздали, – усмехнулся Альмани. – Его здесь нет. Его нет в Эмиратах. Больше нет. Да, он был в Дубае. Его передали мне, чтобы я за ним присматривал и все такое. Но вскоре этого высокого парня усадили на частный самолет, вот и все. Вашего друга увезли отсюда.

– Куда, черт побери?

– Насколько я понимаю, куда-то в Европу. Но вы же знаете, как обстоит дело с частными самолетами. Заполняется полетный план – но ему не всегда следуют, ведь так?

– Я сказал: куда? – Замахнувшись, Белнэп отвесил оманцу затрещину.

Тот по-пьяному повалился с кресла и застыл на четвереньках, учащенно дыша. Судя по всему, он подумал было о том, чтобы вызвать телохранителей, и тотчас же решил не делать этого. Тщеславный, развращенный, Хабиб Альмани не привык к жестокости. Его ярость быстро остыла до оскорбленного достоинства.

– Говорю тебе, – сказал он, – я ничего не знаю, сын собаки и верблюда. О таких вещах не спрашивают, понимаешь?

– Вздор! – Белнэп обхватил руками жирную, мясистую шею Армани. – Похоже, ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Хочешь узнать, чтó я сделаю, если ты не заговоришь? Хочешь попробовать? Хочешь?

Лицо оманца густо покраснело.

– Ты забрался слишком высоко, – закашлявшись, прохрипел он. – Свои двадцать вопросов ты уже задал. Но если ты полагаешь, что я осмелюсь пойти наперекор…

Белнэп с силой ткнул его кулаком в лицо. Костяшки пальцев, пробив дюймы жировой ткани, достали скулу.

– Да ты просто сумасшедший, если думаешь, что я посмею шутить с Генезисом, – тихо прошептал Альмани, и его голос был пропитан искренним ужасом. Сквозь опьянение и напускное жеманство мелькнула искра трезвого рассудка, подобная голосу, донесшемуся со дна колодца. – Ты просто сумасшедший, если собираешься шутить с Генезисом.

Генезис? Вскинув руку, Белнэп ударил оманца локтем в челюсть.

Из уголка рта потекла струйка крови, срывающаяся с мясистой губы, как будто кто-то попытался нарисовать на лице Альмани кривую усмешку.

– Ты напрасно тратишь свои силы, – задыхаясь, выдавил он. Однако вынудили Белнэпа остановиться не слова, а обреченность, прозвучавшая в голосе араба. Обреченность и страх.

– Генезис?

Тяжело дыша, Альмани, несмотря на боль, несмотря на удары, презрительно усмехнулся.

– Он везде, разве ты не знаешь?

– Он?

– Он, она, оно. Вся загвоздка в том, что никто не знает наверняка, за исключением немногих несчастных, у которых есть все основания ругать аллаха за то, что они познакомились с Генезисом. Я говорю «он» просто для удобства. Его щупальца повсюду. Его подручные постоянно находятся среди нас. Возможно, ты один из них.

– О, ты так думаешь? – проворчал Белнэп.

– Сказать по правде, не думаю. Твои поступки слишком прямолинейны, черт возьми. Ты из тех, для кого дважды два всегда четыре. Ты не знаток ухищрений. Ты не ровня Генезису. Впрочем, а про кого можно сказать такое?

– Я ничего не понимаю. Ты испытываешь благоговейный ужас по отношению к человеку, которого никогда не видел?

– То же самое происходило с людьми на протяжении тысячелетий. Однако редко на то бывали такие веские причины. Князек сжалится над тобой. Князек расскажет тебе правдивые факты, глупый, наивный ты невежа. Хочешь, считай это арабским гостеприимством. А хочешь, не считай. Но только не говори, что я тебя не предупреждал. Есть те, кто говорит, будто Генезис – это женщина, дочь одного германского промышленника, которая в семидесятых годах прошлого века связалась с радикалами из группы Баадера-Майнхоффа[1000] и «Движением второго июня»,[1001] а затем перешла на другую сторону. Иные утверждают, что Генезис для всего мира – знаменитый дирижер, маэстро, разъезжающий по всему свету с концертами, при этом он скрытно руководит своими подчиненными, которые даже не догадываются о его истинной сущности. Одни говорят, что он огромного роста, другие, наоборот, уверяют, что он в буквальном смысле карлик. Мне приходилось слышать, как его называли молодой женщиной небывалой красоты, и мне приходилось слышать, как его называли сморщенной старой каргой. До меня доходили слухи, будто он родился на Корсике, на Мальте, на Маврикии и в других местах на востоке, на западе, на севере и на юге. Кто-то утверждает, что он потомок семьи японских самураев и проводит бóльшую часть времени в буддистском монастыре. Кто-то говорит, что его отец был бедным пастухом в Южной Африке, а затем его усыновила богатая бурская семья, владеющая алмазными копями, которые затем достались ему в наследство. Есть те, кто считает Генезиса китайцем, одно время бывшим доверенным другом Дэн Сяопина. Другие уверяют, что он профессор кафедры востоковедения и Африки в одном из английских университетов, вот только никто не знает, в каком именно. В то же время есть такие…

– Довольно, ты несешь полную чушь.

– Я только хотел сказать, что слухов много, а достоверных фактов нет. Генезис правит в царстве теней, охватившем весь земной шар, однако при этом сам – сама, само – остается невидимым, подобно обратной стороне луны.

– Какого черта?..

– Все это бесконечно выше твоего понимания. Наверное, это выше и моего понимания, однако я хоть это признаю́.

– Ты ведь понимаешь, что мне тебя убить – раз плюнуть, правда? – прорычал Белнэп.

– Да, ты можешь меня убить. Но Генезис способен сделать что-то более страшное. Неизмеримо более жуткое. О, сколько рассказов мне приходилось слышать! От легенд о Генезисе просто так не отмахнешься.

– Сказки, которые рассказывают у костра! – презрительно бросил Белнэп. – Слухи, основанные на предрассудках, – ты это имеешь в виду?

– Эти истории пересказываются шепотом, из уст в уста. Слухи, если тебе так нравится, – но такие слухи, доверять которым у меня есть все основания. Ты говоришь, сказки у костра? Генезис знает кое-какой толк в огне. Позволь рассказать тебе об одном князьке – точнее, члене саудовской королевской семьи. Говорят, однажды посланник Генезиса передал ему одну просьбу. Просьбу самого Генезиса. У глупца хватило ума отказать. Он решил ослушаться Генезиса. – Хабиб Альмани с трудом сглотнул подкативший к горлу комок. Солнечный луч, пробившийся сквозь слой шелка и муслина, блеснул на его лбу, покрытом потом. Пухлые, круглые руки стиснули друг друга. – Бедняга исчез на целую неделю. Затем его обнаружили в мусорном баке в Эр-Рияде.

– Мертвого.

– Хуже, – возразил Альмани. – Живого. Насколько я слышал, он и по сей день жив, находится в больнице в Эр-Рияде. В точности в таком же состоянии, в каком его нашли. – Оманец подался вперед, его взгляд наполнился ужасом. – Понимаешь, когда беднягу обнаружили, он был полностью парализован от шеи и ниже – ему аккуратно перерезали спинной мозг. Язык был ампутирован хирургическим путем. Кроме того, по-видимому, посредством инъекции нейротоксина было вызвано состояние непроходящего блефароспазма. Ты понимаешь? У него парализованы даже веки, навсегда плотно опущенные. Так что он не способен общаться с окружающими, даже просто моргая!

– А в остальном у него с организмом все в порядке?

– И это самое жуткое. Он живет, в полном сознании, совершенно неподвижный, запертый в своем полуночном существовании, и собственное тело является его гробницей… это предостережение всем нам.

– Господи Иисусе, – выдохнул Белнэп.

– Аллах акбар, – подхватил оманец.

Белнэп прищурился.

– Если ты никогда не видел Генезиса, почему ты так уверен, что я – это не он?

Альмани смерил его взглядом.

– А ты мог бы сделать такое?

Выражение лица Белнэпа стало достаточно красноречивым ответом.

– Потом был еще неописуемо красивый кувейтец. Наследник огромного состояния, нажитого на нефти. Дамский угодник. Говорили, он был такой красивый, что при его появлении все присутствующие умолкали. И вот однажды он осмелился пойти наперекор воле Генезиса. Когда его обнаружили – еще живого, все лицо у него было освежевано. Ты понимаешь? Вся кожа с лица была содрана…

– Довольно! – рявкнул американец, останавливая его. – Черт побери, я и так уже выслушал достаточно. Ты хочешь сказать, что Поллукс находится в когтях этого Генезиса?

Хабиб Альмани подчеркнуто пожал плечами.

– А разве все мы не находимся в его когтях? – После чего он опустил голову, спрятал лицо в руки, погружаясь в пучину страха. Извлечь его оттуда было невозможно.

– Проклятие, или ты будешь отвечать на мои вопросы, или я перережу тебе горло, оторву яйца и запихну их в пищевод! Ничего мудреного, но, как я выяснил, обычно хватает и этого. – Достав из кармана нож с выкидным лезвием, Белнэп раскрыл его и приставил к горлу оманца.

Альмани апатично посмотрел на него, не двинувшись с места. Силы покинули его.

– Ответов у меня больше нет, – жалким тоном промолвил он. – О Поллуксе, о Генезисе? Я рассказал тебе все, что знаю.

Белнэп всмотрелся в его лицо. Он понял, что этот человек говорит правду. Больше ничего из него не вытянуть.

Когда Белнэп вышел из шатра, мальчишка с угрюмым видом ждал его рядом с джипом. Блестящие черные волосы Бааза уже начали покрываться пылью, принесенной ветром из пустыни.

– Садись, – буркнул Белнэп.

– Ты должен сделать еще одну вещь, – сказал мальчишка.

Белнэп лишь молча посмотрел на него, вдруг снова почувствовав палящее пекло, поднимающееся волнами от поверхности земли.

– В шатре ты видел девушка, тринадцать лет, ее держит князек?

Белнэп кивнул.

– Молоденькая арабка.

– Ты должен возвращаться и забирать ее, – приказал Бааз, решительно обхватывая плечи руками. – Ты должен забирать ее с нами. – Шумно вздохнув, он поднял взгляд на американца, и впервые его глаза стали влажными. – Она есть моя сестра.