– Я совершенно серьезно, – настаивал по телефону Хэнк Сиджуик, и Андреа Банкрофт со щемящим чувством в груди осознала, что это действительно так. – Говорю тебе, этот парень найдет применение деньгам.
Андреа представила его сидящим за своим письменным столом. Сиджуик, которому было уже под сорок, по-прежнему сохранял внешность типичного американца: голубые глаза, светлые волосы, тело борца средней весовой категории, хотя подкрашенные солнцем складки у него на лбу выдавали его вовсе не первой свежести возраст. Почему-то от него неизменно пахло свежевыстиранным бельем. Сиджуик работал вместе с Андреа в компании «Гринвич», они дружили, но познакомилась она с ним гораздо раньше, еще когда Хэнк ухаживал за ее подругой по колледжу.
– В числе твоих знакомых есть самые интересные люди, – осторожно произнесла Андреа.
Ей всегда нравилось общество Хэнка, и она сперва обрадовалась его звонку. Он же, в свою очередь, был зачарован рассказом Андреа о первом заседании совета фонда с ее участием. Однако теперь она гадала, не напрасно ли была с ним так откровенна. Разве она не принесла клятву относиться к делам фонда «с особым вниманием и конфиденциальностью»? Но больше всего ее поразило, насколько мелким оказался ответ Хэнка, когда она рассказала ему о том испытании, которому подверг ее Поль Банкрофт. У жены Хэнка был один знакомый, независимый кинодокументалист.
– Он найдет двадцати миллионам достойное применение, – заверил Хэнк Андреа; такими были его первые слова.
Судя по всему, этот киношник хотел снять документальную ленту о фокусниках Ист-Вилледжа, которые проделывали над своими телами самые сомнительные опыты. Андреа бросила взгляд на дверь, тем самым непроизвольно выдавая свое нетерпение. Она говорила о спасении человеческих жизней, а Хэнку на ум пришла только эта тривиальщина?
– Ну, в общем, тут есть над чем подумать, – делано небрежным тоном произнес Сиджуик, показывая, что тема закрыта.
– Разумеется, – машинально ответила Андреа.
Неужели никто этого не понимает? Однако она не позволит дать выход своему негодованию. Ей не хотелось выставить себя высокомерным снобом. Для нее было очень важно, чтобы все видели в ней ту самую прежнюю Андреа, которую нисколько не изменило свалившееся на нее состояние.
«Но ведь это не так, – мысленно отметила она. – Вот в чем правда. Я изменилась».
Андреа решила, что пора прекратить притворяться. Теперь все стало другим.
Не успела она положить трубку, как телефон зазвонил снова.
– Мисс Банкрофт? – спросил звонивший. У него был хрипловатый голос заядлого курильщика.
– Да, – ответила Андреа, тотчас же ощутив укол тревоги.
– Я являюсь сотрудником фонда Банкрофта, работаю в службе безопасности. Я только хотел убедиться, что вы четко уяснили себе детали договора о неразглашении.
– Разумеется. – У нее мелькнула глупая, параноидальная мысль: «Им все известно». Они словно слышали ее чрезмерные откровения и теперь хотят, чтобы она объяснила свои действия.
– Есть и другие аспекты безопасности и конфиденциальности. Если не возражаете, мы в самое ближайшее время кого-нибудь к вам пришлем.
– Конечно, – сказала Андреа, выбитая из колеи. Только положив трубку, она вдруг обратила внимание на то, что обняла себя, пытаясь согреться.
У нее в подсознании начинало набирать соки и распускаться что-то крошечное, но очень тревожное, поэтому Андреа, сделав над собой усилие, постаралась думать о другом. Машинально она принялась в мечтательном состоянии бродить – расхаживать по своему маленькому дому. У нее мелькнула мысль: «Добро пожаловать в свою новую жизнь».
Отныне она будет жить не только ради себя. Вот в чем главное. Она станет частью невероятной программы – чего-то действительно масштабного, действительно важного. Заверение чародея Мерлина: «Полностью на ваше усмотрение».
Но какая же программа наиболее заслуживает исполнения? Сделать нужно так много. Для миллионов и миллионов чистая питьевая вода и элементарные санитарные нормы – вопрос жизни и смерти. То же самое можно сказать про такие болезни, как СПИД и малярия, и про хроническое недоедание. А еще не нужно забывать про проблему глобального потепления. Про исчезающие виды живых существ. Задач так много, при этом все они сопряжены со многими неизвестными или частично известными переменными. Как нацелить средства фонда на максимальный результат – как наиболее эффективно использовать каждый доллар? Да, задача это непростая, очень непростая. Потому что, как верно объяснил Поль Банкрофт, к ней необходимо подходить с математически точным анализом, просчитывая все на несколько ходов вперед. Для одних проблем двадцать миллионов – сумма слишком большая, для других – слишком маленькая. В голове у Андреа крутились десятки различных сценариев. Она поймала себя на том, что ее уважение и восхищение достижениями Поля Банкрофта многократно возросло.
Послышался стук в дверь, и мысли Андреа растаяли, подобно колечкам дыма. На пороге стоял незнакомый мужчина; ладно скроенный костюм не мог скрыть накачанную мускулатуру. Андреа подумала, что ее гость похож на нечто среднее между банкиром и… вышибалой.
– Я из фонда Банкрофта, – сказал мужчина.
В этом ничего удивительного.
– Вы попросили доставить кое-какие материалы, – продолжал он.
Заметив у него в руке чемоданчик, Андреа вспомнила разговор по телефону с сотрудником службы безопасности фонда. Она ожидала увидеть обычного курьера или рассыльного.
– Ах да, конечно, – сказала Андреа. – Пожалуйста, проходите.
– Вы должны будете еще раз просмотреть различные аспекты безопасности. Полагаю, вам уже звонили. – Пробор в его серо-стальных волосах был словно прорезан острым ножом по линейке. У него было квадратное лицо с невыразительными чертами. Возраст его Андреа затруднилась определить даже с точностью до десяти лет.
– Да, мне звонили, – подтвердила она.
Мужчина прошел в дом; у него были мягкие движения дикой кошки из джунглей. Под дорогой тканью вздымались буграми мышцы. Открыв чемоданчик, он протянул Андреа несколько папок.
– У вас есть какие-либо вопросы по поводу технических процедур работы фонда? Вам объяснили протокол?
– Да, мне объяснили все очень подробно и тщательно.
– Приятно слышать, – сказал мужчина. – У вас есть измельчитель?
– Как для овощей?
Он даже не улыбнулся.
– Если хотите, мы можем снабдить вас высококачественным измельчителем – такие используются в Министерстве обороны. В противном случае мы просим вас следить за тем, чтобы содержимое этих папок, в том числе все ксерокопии, возвращалось в управление фонда.
– Хорошо.
– Так положено. Поскольку вы работаете в фонде недавно, я должен напомнить вам об обязательствах по неразглашению, которые вы на себя приняли.
– Послушайте, я работала в финансах и знаю, что такое конфиденциальность.
Мужчина пытливо всмотрелся ей в лицо.
– В таком случае вы понимаете, что вам запрещено обсуждать с посторонними любые вопросы деятельности фонда.
– Верно, – подтвердила Андреа, начиная нервничать.
– Забыть это легко. – Он произнес эти слова, подмигнув, однако Андреа его жест почему-то показался отнюдь не дружелюбным. – Очень важно постоянно это помнить. – Мужчина направился к двери.
– Благодарю вас. Буду иметь в виду.
Андреа постаралась не подавать вида, но ее опять начинала одолевать шпиономания. А что, если фонд действительно установил за ней наблюдение? Что о ее разговоре с Хэнком Сиджуиком уже известно? Неужели у нее дома установлена аппаратура прослушивания?
Чепуха. Андреа постаралась заверить себя, что все это чепуха, бредовые образы, порожденные возбужденным рассудком. Но разве не было ничего странного в том, как этот мужчина смотрел на нее: едва уловимая усмешка, какая-то странная фамильярность? Нет, это снова мания преследования.
Андреа уже собиралась спросить своего гостя, не встречались ли они раньше, но тот, перед тем как выйти на крыльцо, опередил ее предельно кратким объяснением:
– Вы очень похожи на свою мать.
От этих слов у нее в груди все похолодело. Она вежливо поблагодарила посланца.
– Извините, забыла, как вас зовут, – робко продолжила она.
– А я вам не называл свое имя, – бесцеремонно ответил мужчина.
С этими словами он развернулся и направился к ожидающему его лимузину. В этот самый момент зазвонил телефон.
Это была Синди Левальски из агентства недвижимости «Купер-Брандт». Андреа успела позабыть, что звонила ей.
– Итак, насколько я поняла, вас интересует жилая квартира на Манхэттене, – начала Синди. Голос бодрый, деловой, но дружелюбный.
– Совершенно верно, – подтвердила Андреа.
Она всегда мечтала о том, чтобы жить в Нью-Йорке, и сейчас, черт побери, она может себе это позволить: как-никак, у нее на счету в сберегательном банке зарабатывают два процента годовых двенадцать миллионов долларов. Андреа не собиралась задирать нос, но, с другой стороны, обманывать себя тоже нечего. И меньше всего на свете ей хотелось строить из себя мученицу, оставаясь «скромной», – это, наоборот, станет худшим притворством. У нее есть средства, чтобы перебраться в большой город. Подыскать себе что-нибудь миленькое. Что-нибудь действительно миленькое.
Синди Левальски занесла на компьютер в клиентскую базу данных все пожелания Андреа – размеры, местоположение и так далее – и установила ценовые пределы. Затем она уточнила, как пишется ее фамилия.
– Вы случайно не из тех самых Банкрофтов? – спросила она.
Андреа ответила, не колеблясь ни мгновения:
– Мой телефон у вас есть.
Для всего мира он был Лукасом. Рок-звезда, уроженец Эдинбурга не расставался с этим сценическим именем еще с тех дней, когда он только начинал карьеру в составе группы «Большая семерка»; и первый из четырех платиновых альбомов, которые он записал уже в одиночку, был назван, как говорится на профессиональном жаргоне, в «честь самого себя». Кто-то проследил частоту, с какой новорожденным мальчикам дают имя Лукас, и отметил на ней резкие всплески, совпадающие с выпуском очередного хита. Самым истовым поклонникам было известно, что на самом деле он появился на свет под именем Хью Берни, однако счет им шел на единицы. Истинной его сущностью уже давно стал Лукас. Он был Лукасом даже для самого себя.
Звукозаписывающая студия, сверкающая самой современной аппаратурой, развернутая в здании на Госфилд-стрит, в котором когда-то была школа для девочек, не шла ни в какое сравнение с тем, где ему приходилось работать до стремительного взлета его карьеры. И все же определенные стороны процесса оставались неизменными. Так, например, наушники начинали давить на голову, как это происходило всегда минут через двадцать. Лукас скинул их, затем надел снова. Джек Роулс, его продюсер прокрутил еще один вариант ритм-секции.
– Слишком тяжело, дружище, – сказал Лукас. – Все еще слишком тяжело.
– Но ты же не хочешь, чтобы эту песню унесло ветром, – мягко возразил Роулс. – Она подобна скатерти, которую расстелили на природе в ветреный день. Ее надо прижать чем-нибудь тяжелым. Например, камнем для керлинга.
– Да, но ты предлагаешь огромный валун. Слишком тяжелый. Ты понимаешь, что я хочу?
Это были тяжелые рабочие будни, лишенные блеска. Воздух в студии быстро становился душным – «спертым», как выражался Роулс. Механическая вентиляция отсутствовала, потому что она производила шум. Роулс сидел перед целой стойкой синтезаторов. В наши дни граница между продюсерами и музыкантами становилась все более размытой, и Роулс, в прошлом клавишник, сочетал обе функции. Лукас стремился получить нужное звучание – шедевр электронной акустики. Когда Лукас и Роулс учились вместе в Ипсвичском колледже искусств, они экспериментировали, используя в качестве музыкального инструмента обычный магнитофон. Оказалось, одно только шипение чистой ленты может стать мощным звуковым эффектом. И вот теперь Лукас был нацелен на нечто похожее.
– Как насчет того, чтобы попробовать два варианта? – произнес Роулс примирительным тоном, что в действительности означало его решимость любой ценой настоять на своем.
– Как насчет того, чтобы ты чуть прибрал басы? – усмехнулся Лукас, демонстрируя свою знаменитую ослепительную улыбку. «На этот раз ты меня не возьмешь, Джек».
Это был его первый альбом за последние два года, и Лукас привередливо следил за каждой мелочью. Он был в долгу перед своими слушателями. Перед своими поклонниками. Лукас терпеть не мог слово «поклонники», но суть его от этого не менялась. Как еще назвать людей, которые покупают не только альбомы, но и синглы? Которые обмениваются друг с другом так называемыми рабочими лентами? Которые знают музыку Лукаса лучше его самого?
За звуконепроницаемым стеклом появилась ассистентка, гротескными жестами показывая: «телефон».
Лукас непристойным жестом предложил ей убираться ко всем чертям. Он ведь предупредил всех, что не будет отвечать на звонки. Он работает. Всего через две недели должно начаться турне по Африке, так что времени на звукозаписывающую студию осталось в обрез. И из запланированных сессий надо выжать максимум.
Ассистентка появилась снова, держа в руке телефон, многозначительно показывая на него. «На этот звонок вы ответите», – изобразила она губами.
Сняв наушники, Лукас встал и прошел во временный кабинет, который он устроил себе в конце коридора.
– Они ответили согласием! – торжествующе воскликнул Ари Сандерс, его агент.
– О чем ты?
– Восемьдесят процентов от сборов. «Мэдисон сквер гарден». Ты гадаешь: как старине Ари Сандерсу удалось провернуть такое? Признайся, гадаешь. Забудь об этом. Волшебник никогда не раскрывает свои тайны!
– Ари, я тугодум-шотландец. Тебе нужно разложить все по полочкам. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
– Ну хорошо, хорошо, я ни в чем не могу тебе отказать. До нас дошли известия, что из-за проблем со страховкой администрация «Гарден» была вынуждена отменить гала-концерт блюза. Ты можешь в это поверить? Внезапно в расписании появляется огромная зияющая дыра. Субботний вечер, а в концертном зале не зажигаются огни, ты можешь в это поверить? И вот тут-то как раз твой верный рыцарь и совершает вооруженное ограбление. Разбой среди бела дня. Я говорю управляющему, что есть один парень, билеты на которого будут полностью распроданы за оставшиеся четыре дня, и это мой парень. Я прав? Достаточно будет только пустить рекламу по радио: «Сюрприз! Неожиданный концерт Лукаса!» От радости бедняга только что не наделал в штаны. Он хочет, он жаждет этого. Подобная новость пойдет на первых полосах, разве не так?
– В первую очередь, это новость для меня, – предостерегающим тоном произнес Лукас.
– О, но я вынужден был сыграть так. Одним словом, я схватил бедолагу за яйца. После чего стиснул их, и с силой. Я говорю: «Лукас уже давно, очень давно не выступал с концертами в Соединенных Штатах. Но если вы хотите, чтобы он нарушил это проклятое воздержание, которое он сам на себя наложил, вам нужно обойтись с ним по-хорошему. Восемьдесят процентов от сбора». Так я и сказал. Мерзавец начал скулить по поводу того, что «Гарден» никогда и никому не платил больше половины. Тогда я сказал: «Чудесно. В таком случае разговор окончен». Он говорит: «Подождите секундочку…» Я начинаю мысленно считать: раз, два… И он поднял лапки кверху. Ты можешь в это поверить? Он поднял лапки кверху! Нью-Йорк, кричи… готовься встречать Лукаса!
– Послушай, Ари, – начал Лукас, чувствуя, как у него внутри разливается тревога, – я просто не знаю, смогу ли…
Ари Сандерс со свойственной ему маниакальной энергией с ходу отмел все возражения.
– Да ты просто святой! Черт побери, шотландский святой! Все эти благотворительные концерты, что ты дал за последние три года, – я хочу сказать, от одной мысли о них у меня першит в горле. Ты помог стольким вдовам и сиротам. Я смиренно склоняю пред тобой голову. Смиренно склоняю голову! Твой «Детский крестовый поход»? Очень вдохновенная штука. Как сказал журнал «Тайм», ты сумел, как никто другой, привлечь внимание всего мира ко всему худшему среди нас. Рок-звезда, обладающий общественной совестью, – я хочу сказать, кто бы мог подумать? Но знаешь что, Лукас?
– Да?
– Всё. Хватит. О да, вдовы и сироты – их надо любить. Но секрет жизни заключается в балансе. Ты должен проявлять любовь и к полчищам своих поклонников здесь. И ты должен проявлять любовь и к маленькому Ари Сандерсу, который не щадит свою задницу, чтобы твое имя каждый день не сходило с газетных полос.
– И вдруг двадцати процентов тебе уже недостаточно, да?
– Соглашайся, – сказал Ари. – Сегодня я сотворил историю. Я сотворил историю ради тебя. Восемьдесят процентов от общего сбора – на такое не может рассчитывать сам папа римский. – Агент остановился, чтобы перевести дыхание. – Впрочем, сколько премий «Грэмми» у него на счету?
– Ну хорошо, я подумаю, – слабым голосом промолвил Лукас. – Но у меня расписаны эти благотворительные концерты, и…
– В таком случае пусть в Уагадугу денек погорюют без тебя. Внеси изменение в расписание. От такого предложения отказаться нельзя.
– Я… я тебе перезвоню.
– Господи, Лукас, ты говоришь как человек, которому к виску приставили пистолет.
Выключив телефон, Лукас поймал себя на том, что обливается пóтом.
Не прошло и минуты, как его личный сотовый телефон пропиликал отрывок мелодии Джимми Хендрикса.
– Лукас слушает, – сказал он.
Это был все тот же слишком хорошо знакомый голос: электронно обработанный, неестественный, лишенный человечности, чувств.
– Не вздумайте менять расписание, – произнес голос.
У Лукаса мелькнула мысль, что, если бы ящерица научилась говорить, ее голос звучал бы именно так. Он с трудом сглотнул комок в горле. Казалось, глотку ему придавил тяжелый камень.
– Послушайте, я делал все, что вы мне говорили…
– Та видеозапись по-прежнему у нас, – оборвал его голос.
Видеозапись. Та самая проклятая видеозапись. Девчонка поклялась, что ей уже семнадцать. Ну откуда он мог знать, что она приписала себе три года, три решающих года? Которые превращали все в изнасилование несовершеннолетней. В уголовное преступление. Означающее гибель всем его сделкам, карьере, репутации, браку. Лукасу не нужно было напоминать об этом. Среди музыкантов были такие, кто смог бы пережить подобное разоблачение, особенно те, кто сознательно культивировал образ плохого парня. Однако Лукас был не из их числа. Наоборот, кое-кто даже обвинял его в напыщенной нравоучительности, граничащей с пуританскими взглядами. И вот они-то и набросятся на его малейший грех. А что, если против него будет возбуждено уголовное дело? Он представил себе газетные заголовки: «Лукасу пришла пора платить за музыку»; «Рок-звезда арестован по обвинению в совращении малолетки»; «Предводителю „Детского крестового похода“ предъявлены обвинения в изнасиловании несовершеннолетней девочки».
Быть может, кто-нибудь и смог бы пережить такое. Но только не Лукас.
– Хорошо, – сказал Лукас. – Я все понял.
Самым омерзительным было то, насколько быстро ему перезвонили после звонка Ари. Судя по всему, все его телефонные разговоры прослушиваются, и так продолжается на протяжении последних трех лет. Больше того, можно только гадать, какая именно часть его жизни находится под наблюдением этих невидимых манипуляторов. Похоже, нет предела тому, что им известно о нем, – кем бы ни были эти «они».
– Не вздумайте менять расписание, – повторил голос. – Ведите себя хорошо.
– Как будто у меня есть выбор, – дрожащим голосом пробормотал Лукас. – Как будто у меня есть выбор, мать вашу…
Пейзаж в духе романов Жюля Верна: над песками Аравийской пустыни межзвездными кораблями устремляются в небо высоченные сооружения из стекла и бетона. Древние восточные базары приютились в тени огромных новых супермаркетов; деревянные лодки-дхоу стоят у причалов бок о бок с современными грузовыми судами и круизными лайнерами; в лавках вдоль запруженных народом улиц выставлены на продажу проигрыватели видеодисков и музыкальные центры рядом с коврами, кожаными изделиями и бижутерией. Дубай – это место, где есть все, за исключением почтовых адресов. Здание стояло на улице шейха Зайяда, и на каком-нибудь официальном плане у него имелся номер. Однако почта доставлялась в соответствии с номерами не домов, а почтовых ящиков. В международном аэропорту Дубая, своей площадью превосходящем деловой центр города, Белнэп взял светло-коричневое такси, по настоянию шумного, красноречивого водителя заплатив также за три свободных места.
Водитель, судя по всему пакистанец, был в арабском платке-куфие из ткани в белую и красную клетку, похожей на скатерть из второсортного итальянского ресторана. Он без умолку болтал о всевозможных распродажах, но главное свое предложение ему пришлось повторить трижды, прежде чем Белнэп смог наконец его понять. «Вы хотите съездить в аквапарк „Дикие вади“?» Похоже, речь шла о какой-то туристической достопримечательности – двенадцать акров всевозможных водных аттракционов, и водитель, скорее всего, получал комиссионные за каждого привезенного клиента.
Белнэпу, оглушенному жаром раскаленной духовки и ослепительным солнцем над головой, казалось, что он попал на планету, непригодную для жизни, где ему приходится перемещаться из одного наполненного кислородом купола в другой. Определенно, основная часть капитальных сооружений Дубая была посвящена созданию полностью искусственной среды обитания: оазиса стали, фреона и поляризованного стекла. Это была земля свободы, но в то же время строго охраняемая, если гость прибыл сюда не для того, чтобы делать покупки или наслаждаться роскошным отдыхом. В зависимости от цели визита его могла встретить здесь тысяча гостеприимных лежаков или тысяча запертых дверей. В Риме Джанни Матуччи назвал адрес, соответствующий номеру того телефона, с которого звонила своим родителям девушка-итальянка. Оказавшись в Дубае, Белнэп узнал, что адрес этот привел его не в жилой дом или в отель, а в частное почтовое отделение, которое занималось распределением почты среди нескольких пятизвездочных гостиниц на побережье.
Если бы не нежная лазурь Персидского залива, у Белнэпа могло бы сложиться впечатление, что он попал летом в Лас-Вегас: та же самая выставленная напоказ безвкусная роскошь, слащавый поп-модернизм и безграничность человеческой алчности, запечатленные в архитектуре. Однако совсем неподалеку, среди настоящих вади и карстовых разломов, обитали почитающие Коран люди, которые мечтали установить всемирную умму[986] и сбросить ярмо американского империализма. Дубай, целью которого было ублажение иностранцев, был окружен засушливой пустыней, жители которой истово мечтали этих иностранцев всячески унизить. Внешнее спокойствие было таким же недолговечным, как радуга.
– Никакого аквапарка «Дикие вади», – строгим голосом проворчал Белнэп, когда водитель уже просиял от мысли о еще одном отловленном туристе. – Никакого круиза по ресторанам Дубая. Никакого поля для игры в гольф. Нет.
– Но, сахиб…
– И не называй меня «сахибом». Я не полковник из книги Киплинга.
Водитель неохотно высадил его у небольшого отделения, занимающегося сортировкой почтовой корреспонденции. Выйдя из машины, Белнэп ощутил физический удар обрушившейся на него жары и поспешно нырнул обратно в такси.
– Жди здесь, – приказал он водителю, вручая еще одну пачку сине-розовых дирхамов, валюты Эмиратов.
– Я беру доллары, – с надеждой промолвил таксист.
– Не сомневаюсь в этом. Разве не ради этого существует Дубай?
Лицо водителя скривилось в хитрой усмешке. Белнэп вспомнил арабскую пословицу: «Никогда не пытайся понять, что думает верблюд о своем погонщике».
– Я жду, – сказал водитель.
Почтовое отделение размещалось в железобетонной коробке с низким потолком и побеленными стенами. Окон не было, если не считать забранную решеткой витрину с фасада. Это здание предназначалось не для того, чтобы выставляться напоказ гостям Эмиратов, а для того, чтобы их обслуживать. Сюда поступала корреспонденция, адресованная в различные почтовые ящики; отсюда она по узким переулкам развозилась по исполинским центрам развлечений и отдыха, выстроившимся вдоль прибрежного шоссе.
Белнэп решил изобразить из себя официальное лицо, чему должны были поспособствовать его наглаженный синий льняной костюм и белоснежная рубашка. Войдя в заведение, он сразу же понял, что посторонние здесь не появляются. За стойкой у входа никого не было. Вместо этого – широкая полоса, выложенная ламинатом, – такие можно встретить на тех фабриках, где не применяется тяжелое оборудование, – ведущая в просторный зал, в котором служащие разбирали почту, раскладывая ее по корзинам из металлической сетки. На первый взгляд все они показались Белнэпу филиппинцами; ему потребовалось какое-то время, чтобы определить среди них управляющего. Это был толстяк, судя по всему, из местных, который сидел в углу на высоком табурете с незажженной сигарой, зажатой в похожих на сосиски пальцах, и держал на колене грифельную доску. В ярком свете люминесцентных ламп под потолком ногти толстяка сверкали, отполированные и, по-видимому, покрытые бесцветным лаком. Его жирные пальцы, унизанные многочисленными кольцами, были похожи на полосатую шею китайского баклана.
Белнэп в полной мере воспользовался своим бросающимся в глаза внешним видом. Прижимая к уху сотовый телефон, он продолжал официальным тоном воображаемый разговор:
– Совершенно верно, господин инспектор. Мы глубоко признательны вам за ваше содействие, и, пожалуйста, засвидетельствуйте наше почтение помощнику губернатора… Не думаю, что с этим возникнут какие-либо проблемы. Всего хорошего.
Затем повелительным жестом он подозвал к себе толстого араба, увешанного драгоценностями. Нужное он получит, не пытаясь выдать себя за своего, а наоборот, подчеркивая то, что он иностранец. Он станет высокомерным американцем, правительственным чиновником, который ждет от всех иностранцев раболепного послушания: путь к его экстерриториальным привилегиям вымощен сотнями туманных договоров и двусторонних соглашений.
Управляющий семенящей походкой приблизился к Белнэпу. У него на лице появилась странная смесь подобострастия и раздражения.
– Я специальный агент Белнэп, – раздельно произнес американец, протягивая свое водительское удостоверение, выданное в штате Вирджиния, с таким видом, словно это были ключи от города.
Араб сделал вид, будто внимательно изучает удостоверение.
– Понятно, – с напускной важностью ответил он.
– Как видите, я из управления по борьбе с наркотиками, – продолжал Белнэп. – Мы проводим совместную операцию.
– Да-да, конечно.
Белнэп видел, что управляющий никак не может решить, вызывать ли ему свое начальство.
– Почтовый ящик номер 11417, – голосом человека, у которого нет времени, – объявил Белнэп. – Где это находится физически?
Его лицо оставалось каменным; просьба не сопровождалась ни словом «пожалуйста», ни извинениями, ни упоминаниями об одолжении. Принятая им на вооружение тактика упреждения ставила его вне всяческих подозрений. Белнэп не заискивал, не взывал к рассудительности, как поступил бы на его месте человек, пытающийся получить информацию, на которую у него нет никаких прав. Ничто даже не намекало на то, что у араба есть право хотя бы решить, стоит ли ему подчиняться. Напротив, Белнэп требовал то, что принадлежало ему по праву, освященному могуществом того ведомства, на которое он работал. Делалось все это для того, чтобы притупить тревогу и сомнения управляющего: он не может принять ошибочное решение, потому что ему вообще не предлагается ничего решать.
– А, – сказал управляющий, услышав простой вопрос там, где ожидал услышать сложный. – Это «Палас-отель». Километрах в двух отсюда по объездному шоссе Аль-Халидж.
Он неопределенно взмахнул рукой, и Белнэп сообразил, что он показывает ему броский внешний вид гостиницы: что-то наподобие кита из стекла и бетона с центральной башней в виде фонтана воды.
– Это то, что я хотел выяснить, – сказал Белнэп.
Управляющий только что не вздохнул от облегчения: «И это все?»
Возвращаясь к такси, Белнэп увидел, что управляющий стоит в дверях, провожая его взглядом. Судя по всему, он был озадачен видом бежевого такси: несомненно, он ожидал увидеть что-нибудь более официальное. Однако едва ли он станет обсуждать случившееся с кем бы то ни было. Если он действительно совершил ошибку, пусть уж лучше никто об этом не узнает.
– Ну а теперь мы ехать в аквапарк «Дикие вади»? – с надеждой спросил водитель.
– Теперь мы ехать в «Палас-отель», – ответил Белнэп.
– Очень хорошо, – обрадовался водитель. – Вы получать удовольствие размером с большой кит. – Он улыбнулся, обнажая щербатые зубы, потемневшие от жевательного табака.
Таксист решил срезать через рыбный базар, где облаченные в халаты бирюзового цвета рабочие-иностранцы с размеренностью метронома разделывали свежую рыбу, и выехал на шоссе шейха Зайяда, вдоль которого тянулись огромные сверкающие здания, один левиафан за другим. «Палас-отель» оказался среди них одним из самых новых и самых своеобразных. Громадный «хвост» выполнял роль свода над подъездом. Такси остановилось на почтительном удалении, и Белнэп прошел в вестибюль походкой человека, выполняющего важное задание.
И что дальше? В «Палас-отеле», вероятно, не меньше семисот номеров. Хотя звонки молодой итальянки выходили на международную связь через центральный коммутатор, в самой гостинице велся учет исходящих разговоров. Однако администраторы здесь гораздо более искушенные, чем тот управляющий забытым богом почтовым отделением; они привыкли общаться с постояльцами, дорожат своей репутацией и знают, что могут требовать от них власти, а что не могут.
Оказавшись в вестибюле, Белнэп осмотрелся по сторонам, быстро оценивая обстановку. Посреди просторного холла стоял большой голубоватый аквариум. Однако вместо экзотических морских существ в нем плавала полуобнаженная девушка в наряде русалки с маской на лице, двигавшаяся в такт мелодичной синтезированной музыке. Ее четко рассчитанные движения призваны были выглядеть ленивыми и беззаботными; время от времени девушка вдыхала воздух из трубки, раскрашенной под водоросли. Если бы в вестибюль заглянул исламский фундаменталист, зрелище это подтвердило бы его худшие представления о западном упадничестве. Однако подобное было крайне маловероятно: расстояние в современном мире измеряется не милями и километрами, а разобщенностью культур. Роскошная гостиница принадлежала тому же миру, что и Лазурный Берег, Ист-Хэмптон, Позитано и другие фешенебельные курорты. То были ее истинные соседи. Она не имела никакого отношения к геополитической территории, известной как Ближний Восток, за исключением чисто случайной географической близости. Здание спроектировала команда архитекторов из Лондона, Парижа и Нью-Йорка; ресторанами заведовал испанский шеф-повар с мировой известностью; даже администраторы и дежурные по этажу были англичанами, хотя, разумеется, они владели всеми основными европейскими языками.
Присев на оттоманку в углу, обитую темно-синей тканью, Белнэп достал сотовый телефон и сделал один звонок, на этот раз настоящий. Соединение было установлено в считаные мгновения. Белнэп еще помнил те времена, когда международные переговоры неизменно сопровождались булькающими искажениями и тресками статического электричества, словно можно было действительно услышать шум подводных течений, омывающих трансокеанские кабели. Теперь же сигнал поступал в любую точку земного шара кристально-чистым – больше того, чище, чем при внутреннем телефонном разговоре в какой-нибудь Нигерии. Белнэп тотчас же узнал голос Мэтта Гомса, снявшего трубку, и Гомс, в свою очередь, мгновенно узнал звонившего.
– У нас поговаривают, – сказал младший офицер ОКО, – что вы с Диким Биллом Гаррисоном здорово наорали друг на друга, брызжа слюной. Когда такое происходит, нам кажется, что идет дождь.
– В каждой жизни время от времени должны идти дожди, – ответил Белнэп. – По-моему, о чем-то таком упоминал в своем творчестве певец Пэт Бун.
– Пэт Бун? А как насчет неотмывающихся чернильных брызг, дружище?
– Малыш, мне нужна от тебя одна услуга, – сказал Белнэп, обводя взглядом вестибюль. Русалка продолжала выписывать невыносимо ленивые круги в широком, мелком аквариуме, вне всякого сомнения, мысленно подсчитывая почасовой гонорар. Сквозь блаженную улыбку у нее на лице начинало проглядывать напряжение.
– Для обеспечения качества связи все разговоры могут прослушиваться, – небрежным тоном предупредил Гомс.
– Ты хоть представляешь себе, сколько тысяч миль магнитной ленты с цифровой записью уже накопилось? Записывать просто, потому что делается это автоматически. Главное – прослушивать записанное, а вот с этим уже возникают проблемы, поскольку людей вечно не хватает. Придется рискнуть, понадеявшись на то, что никто не проявляет к тебе особого интереса.
– Рискнуть кому – мне или тебе? Потому что стóит мне только подумать о тебе, как начинается новый ливень.
– От тебя мне нужно только то, чем занимался Пэт Бун: прикрой меня.
– Ты даешь слово, что все это не выходит за рамки официально разрешенной операции? – в голосе Гомса прозвучали веселые искорки.
– Ты буквально выхватил слова у меня изо рта, – сказал Белнэп. После чего изложил Гомсу, чтó тот должен сделать. Младшему офицеру можно было не напоминать о том, в каком он перед ним долгу.
Во всех отелях, принадлежащих к международным гостиничным сетям, обязательно есть человек, который сотрудничает с американскими разведслужбами. В случае необходимости именно он оказывает услуги определенного рода. Сотрудничество это является взаимовыгодным. По самой своей природе гостиницы предоставляют временный кров десяткам тысяч путешественников, среди которых встречаются и преступники, и даже террористы. В обмен на информацию конфиденциального характера ЦРУ, также неофициально, предоставляет гостиницам данные на потенциально опасных клиентов.
Гомс не стал связываться напрямую ни с кем из «Палас-отеля»; вместо этого он позвонил в Чикаго, в руководство холдинговой компании, которой принадлежала гостиница. Оттуда уже перезвонили в Дубай, в администрацию «Палас-отеля». Через пять минут в кармане у Белнэпа беззвучно завибрировал сотовый телефон. Это был Гомс. Он назвал фамилию помощника управляющего, которому только что было дано распоряжение оказать всяческое содействие специальному агенту Белнэпу.
И этот человек действительно сделал все возможное. Его звали Ибрагим Хафез; это был невысокий, щуплый мужчина лет тридцати, хорошо образованный, по всей вероятности, сын человека, также занимающего высокое положение в гостиничном бизнесе Эмиратов. С Белнэпом он вел себя ни подобострастно, ни враждебно. Они встретились в небольшом кабинете, вдали от любопытных взглядов. Это оказалась очень уютная каморка, с письменным столом, на котором лежали аккуратные стопки конвертов и стояли два снимка, судя по всему, жены и крошечной дочурки Хафеза. Жена была стройной, с яркими черными глазами; она улыбалась в объектив фотоаппарата дерзко, но с некоторым смущением. Несомненно, для помощника управляющего она была обязательным напоминанием о том, чтó является реальным в этом царстве притворства.
Усевшись за компьютер, Хафез ввел номер телефона в Риме, на который звонили из гостиницы. Через мгновение на экране появились результаты поиска. На указанный номер звонили полдюжины раз.
– Вы можете сказать, из какого номера были сделаны эти звонки? – Девушка намекнула своим родителям, что находится в одном «милом местечке», что, разумеется, полностью соответствовало правде. Если она жила в «Палас-отеле», с ней обошлись просто по-царски.
– Из какого номера? – помощник управляющего покачал головой.
– Но…
– Каждый раз звонили из разных номеров. – Хафез постучал кончиком ручки по колонке цифр.
Но как такое возможно?
– Значит, девушка-итальянка снимала сразу несколько номеров?
Помощник администратора посмотрел на Белнэпа так, словно тот был непроходимо туп. Едва заметно покачал головой. Щелкнул курсором по нескольким цифрам, открывая файлы данных, в которых хранились фамилия постояльца и продолжительность его пребывания в гостинице. Все фамилии оказались разными, во всех случаях речь шла о мужчинах.
– Вы хотите сказать…
– А вы что думали?
Это был не вопрос, а утверждение, причем произнесенное не слишком вежливым тоном. Лючия Дзингаретти была проституткой – так называемым эскортом, и, учитывая то, как часто она бывала в «Палас-отеле», за свои услуги она брала весьма недешево. И если время от времени она делала международный телефонный звонок, скорее всего, отлучившись в ванную, ее клиенты вряд ли поднимали шум по поводу дополнительного счета.
– Вы можете назвать мне имена девушек, которые работают у вас в гостинице?
Хафез бросил на него непонимающий взгляд.
– Полагаю, вы шутите. «Палас-отель» не поощряет проституцию. Откуда у меня могут быть такие сведения?
– Вы хотите сказать, что закрываете на это глаза.
– Ни на что я глаза не закрываю. Богатые американцы и европейцы приезжают сюда развлекаться. Мы стремимся выполнять любые их пожелания. Вероятно, вы обратили внимание на то, что у нас в вестибюле установлен бассейн, в котором целый день плавает «шармута».
На арабском языке слово «шармута» служит для грубого обозначения шлюхи или проститутки, и Хафез буквально выплюнул его с нескрываемым отвращением. Его профессия требовала от него ублажать фантазии заморских гостей, но он даже не пытался сделать вид, что это доставляет ему удовольствие. Увидев, что Белнэп бросил взгляд на фотографию его жены, Хафез молниеносным движением положил снимок лицом на стол. И дело было вовсе не в том, что он оскорбился; посторонний мужчина не должен видеть лицо его жены. Белнэп вдруг понял, чем объяснялась тень смущения у нее на лице. Эта женщина могла появляться на людях только в парандже. И для нее, и для ее мужа снимок с открытым лицом и неприкрытыми волосами был нарушением закона, чем-то сродни нудистской фотографии. – Мы стираем после вас грязное постельное белье, моем туалеты, убираем грязные выделения ваших женщин в период месячных – да, мы делаем все это, да еще и улыбаемся. Но не просите нас получать от этого удовольствие. Позвольте нам сохранить чувство собственного достоинства хоть в этом.
– Благодарю вас за прочитанную фетву.[987] Но мне нужны фамилии.
– У меня их нет.
– В таком случае имя того, у кого они есть. Ибрагим, вы профессионал. От вашего ока здесь не укроется ничто.
Хафез вздохнул.
– Есть один коридорный, он должен все знать. – Он набрал пятизначный номер внутреннего коммутатора. – Конрад, зайдите ко мне в кабинет.
И снова помощник администратора даже не попытался скрыть свое неодобрение. Несомненно, Конрад был одним из служащих-европейцев, навязанных заокеанскими хозяевами гостиницы. Определенно, Хафез ставил его в один ряд с грязным бельем и использованными гигиеническими прокладками.
Из громкоговорителя послышался голос с ирландским акцентом:
– Уже иду.
Конрад оказался молодым коротышкой, чем-то похожим на невесомых жокеев, с вьющимися рыжими волосами и чересчур поспешной улыбкой.
– Привет, Брам, – бросил он Хафезу, шутливо поднося руку к козырьку своего форменного кепи.
Ибрагим Хафез посчитал ниже своего достоинства обратить внимание на издевку.
– Вы ответите этому джентльмену на все вопросы, – строго приказал он коридорному. – Оставляю вас одних.
Отрывисто кивнув, он вышел.
По мере того как Белнэп задавал вопросы, улыбка Конрада погасала и тотчас же появлялась вновь. Выражение его лица менялось с озадаченного на сочувствующее, с заговорщического на сладострастное, что, на взгляд Белнэпа, было одинаково оскорбительным.
– Итак, друг мой, какая именно киска вам нужна? – наконец спросил Конрад.
– Итальянка, – ответил Белнэп. – Молодая. Смуглая.
– Та-та-та, – промолвил Конрад. – А вы мужчина разборчивый. И знаете, что хотите. Я таких уважаю. – Очевидно, он был сбит с толку участием Хафеза.
– Знаешь кого-нибудь, кто подходит под это описание?
– Ну… – Во взгляде Конрада зажегся расчет. – Если честно, у меня есть именно то, что доктор прописал.
– Когда я смогу с ней увидеться?
Конрад украдкой взглянул на часы.
– Скоро.
– Через час?
– Я смогу это организовать. За небольшие комиссионные. Кстати, если вы собираетесь повеселиться, быть может, вам понадобится «горючее». Могу предложить «экстази», «снежок», «скорость» – что пожелаете.
– Эта девушка сейчас здесь, в гостинице?
– Почему вы об этом спрашиваете? – неуклюже изобразил недоумение Конрад.
Белнэп понял, что ответ на его вопрос положительный.
– В каком номере?
– Если вы хотите развлечься втроем…
Шагнув к коротышке-ирландцу, Белнэп схватил его за воротник и приподнял на несколько дюймов над полом. Он нагнулся прямо к лицу Конрада.
– Назови номер, твою мать! – рявкнул он. – Или я передам тебя в руки египтянам. Ты меня понял?
– Блин! – пробормотал Конрад, начиная понимать, что влип по самые уши.
– Если ты собираешься мешать проведению международного расследования, я советую тебе обзавестись хорошим адвокатом. А когда наши друзья-египтяне предложат тебе приложить к мошонке голые электроды, соглашайся. Потому что альтернатива будет еще хуже.
– Номер тысяча четыреста пятнадцатый, сэр. Четырнадцатый этаж, из главного лифта сразу налево. Я только прошу не впутывать меня в это.
– Ты собираешься позвонить и предупредить их?
– После того, что вы говорили про электроды к мошонке? Вряд ли, приятель. – Натянутый смешок призван был изобразить беззаботность, но эффект получился как раз обратный. – То были волшебные слова. Очень красноречивые.
Белнэп протянул руку.
– Мастер-ключ, – властно потребовал он.
Коридорный неохотно протянул ему карточку-ключ. И тотчас же застыл в профессиональной позе прислуги, словно рассчитывая получить чаевые.
– Электроды к мошонке, – беззвучно изобразил губами Белнэп, проходя мимо него.
Меньше чем через четыре минуты он уже поднялся на четырнадцатый этаж, на две трети высоты главной башни гостиницы, и остановился перед номером 1415. Постояв у двери, Белнэп прислушался, но ничего не услышал. «Палас-отель» был построен по последнему слову техники из лучших материалов. Вставив карточку в щель, Белнэп дождался, когда замигает зеленый огонек, и повернул ручку. За этой дверью он найдет Лючию Дзингаретти, свою единственную ниточку. «Держись, Джаред, – мысленно обратился Белнэп к другу. – Я иду к тебе».
Андреа зашла в контору компании «Гринвич», для того чтобы забрать свои вещи. Но когда она села за свой стол, ей пришла в голову другая мысль. Товарищи по работе расставались с ней с сожалением; едва ли они лишат ее права провести последний день так, как ей хочется.
Было и еще кое-что. У Андреа не выходили из головы загадочные слова безымянного гостя: «Вы очень похожи на свою мать». Что все это значило? Неужели ее начинают терзать подозрения? Быть может, это явилось следствием запоздалой реакции на гибель матери, на которое наложилось свалившееся как снег на голову наследство Банкрофта? Но нет, она не истеричка. Она совсем не такой человек. Вот только теперь Андреа не могла ответить, каким человеком она стала.
«Ты профессионал. Делай то, чему ты обучена». В конечном счете, фонд Банкрофта – такая же организация, некоммерческая корпорация, а у нее огромный опыт внимательно присматриваться ко всевозможным корпорациям, изучать деятельность компаний, как открытых, так и закрытых, проникать за глянец победоносных заверений рекламных проспектов и пресс-релизов. Наверное, неплохо будет приглядеться поближе к фонду Банкрофта.
Устроившись перед терминалом компьютера, подключенного к сети, Андреа принялась копаться в многочисленных запутанных базах данных. Некоммерческая организация, зарегистрированная в Соединенных Штатах, даже закрытая, как фонд Банкрофта, должна действовать в рамках различных постановлений и правил. Согласно федеральному закону, хартия, уставные документы, а также данные о членах высшего руководства являются открытой информацией, доступной для всех.
Проведя два часа, изучая переведенную в цифровой вид документацию, Андреа составила в общих чертах схему фонда Банкрофта, состоящего из множества независимых отделений. Это были, в частности, Управление недвижимости Банкрофта, Благотворительный трест Банкрофта, Семейный трест Банкрофта и так далее, и так далее. Финансовые потоки перетекали по ним, будто по сложной системе труб и вентилей.
Вокруг Андреа на своих рабочих местах напряженно трудились ее коллеги – бывшие коллеги, поправилась она. Сейчас они казались ей похожими на роботов, чего раньше она никогда не замечала: склонившись над столами, бегая пальцами по клавиатурам, разговаривая по телефону, они выполняли сотни задач тремя или четырьмя основными движениями, которые бесконечно повторялись на протяжении всего рабочего дня.
«А чем я отличаюсь от них? – подумала молодая женщина. – Я занимаюсь тем же самым». Вся разница была внутри. Обусловленная тем, что она знала: то, чем она занимается, действительно очень важно.
Мягко заворчал телефон, вторгаясь в размышления Андреа.
– Привет, девочка моя! – слащавый баритон Брента Фарли был настроен на самый обворожительный тон. – Это я.
Ее голос прозвучал холодно, словно ветер над арктической тундрой.
– Чем могу вам помочь?
– Как сегодня у тебя со свободным временем? – как ни в чем не бывало продолжал Брент. – Послушай, мне ужасно неприятно, как у нас с тобой все обернулось. Нам нужно поговорить, ты не против?
– И о чем же нам с тобой говорить? – Поддерживать бесстрастный холод вечной мерзлоты оказалось на удивление легко.
– Слушай, Андреа, не говори так. Знаешь, я тут достал пару билетов на…
– Мне просто любопытно, – оборвала его Андреа. – Почему это ты вдруг ни с того ни с сего решил мне позвонить? Почему именно сейчас?
Брент замялся.
– Почему?.. Почему я тебе звоню? Да так, просто захотелось.
Андреа почувствовала, что он лжет, и ей стало очевидно: новости дошли и до него.
– Ну, как я уже сказал, мне просто показалось, что нам с тобой надо поговорить. Быть может, мы начнем все сначала. Но, как бы то ни было, нам обязательно нужно поговорить.
«Потому что внезапно у „зануды с мелким интеллектом“ оказалось столько денег, сколько тебе не заработать и за всю жизнь?»
– Нам с тобой не о чем говорить, – спокойно промолвила Андреа. – И, слава богу, мы только что поговорили. Прощай, Брент. И, пожалуйста, больше мне не звони.
Она положила трубку, чувствуя радостное возбуждение отмщения и, как это ни странно, усталость.
Подойдя к кофейному автомату, Андреа помахала Уолтеру Саксу, главному компьютерному гению фирмы, который был поглощен горячим спором с помощником по поводу палочек гранолы.[988] Уолтер, блестящая голова, представлял собой классический пример человека, который ленится полностью раскрыть свой потенциал. Удивительно, но он получал удовлетворение от абсолютного безразличия к тому, чем зарабатывает на жизнь. Свое дело он делал хорошо, однако оно требовало от него лишь незначительную часть его способностей, что Сакса полностью устраивало.
– Привет, Уолт, – сказала Андреа. – Работаешь в поте лица или потеешь, делая вид, что работаешь?
Повернув к ней свое вытянутое, прямоугольное лицо, Уолтер усиленно заморгал, словно что-то прилипло к его контактным линзам.
– Поддерживать работу этих систем я могу во сне или одной левой, или, если хорошенько подумать, одной левой во сне. В данном случае «или» включительное, а не исключительное. Я утверждаю, категорически и с полным знанием дела, что подрагивания левой руки спящего Уолтера Сакса будет достаточно. Извини, Андреа, меня сегодня что-то тянет на булевую алгебру. Я виню в этом отравление палочками гранолы. Знаешь ли ты, что палочки гранолы, по сути своей, появились только потому, что нужно было куда-то девать кукурузный сироп? Знаешь ли ты, сколько продуктов, представленных на полках супермаркетов, появились на свет благодаря кукурузному сиропу? – Он снова заморгал, резко, с силой зажмуриваясь, будто очищая лобовое стекло машины от налипшего снега. – Возьмем, к примеру, кетчуп…
– До встречи, Уолт, – бросила Андреа, возвращаясь на свое место с пластиковым стаканчиком кофе.
Она загрузила новые документы, новые оцифрованные архивы. Разобраться в запутанном лабиринте внутренней структуры фонда, напоминающей пчелиные соты, было задачей непростой. Андреа старалась увидеть общую картину, при этом обращая внимание на мелкие детали. Листая федеральные справочники за последнее десятилетие, она вдруг с нескрываемым удивлением узнала, что одно время в основных структурах фонда работала ее мать, Лора Пэрри Банкрофт.
Это было немыслимо! Как могла ее мать, питавшая глубокое отвращение ко всему, что имело хоть какое-то отношение к семье ее мужа, работать в фонде Банкрофта? Вчитавшись в документ внимательнее, Андреа обратила внимание на еще более странный момент. Ее мать уволилась из фонда ровно за день до своей гибели в автокатастрофе.
В углу погруженного в полумрак номера в мягком кресле, обитом синим бархатом, сидел мужчина; в свою очередь, верхом на мужчине восседала гибкая девушка. При звуках закрывшейся за Белнэпом двери мужчина – лет под шестьдесят, с гладко выбритой головой, покрасневшей на солнце, светло-седыми волосами на груди и дряблыми грудными мыщцами – выпрямился рывком, сбросил с себя девушку и неловко встал.
– У этой девушки изменились планы! – прорычал Белнэп.
– Какого черта? – Мужчина говорил со шведским акцентом. Судя по всему, он решил, что его подставили и девчонка в сговоре с незваным пришельцем. К такому заключению пришел бы любой состоятельный мужчина, привыкший покупать любовь и не имеющий иллюзий относительно границ человеческой подлости. – Немедленно убирайтесь из моего…
– А почему бы вам не попробовать выставить меня за дверь? – оборвал его Белнэп.
Пожилой мужчина быстро оценил своего соперника: бизнесмен, он привык анализировать меняющуюся ситуацию и соответствующим образом корректировать свои действия. Молниеносно приняв решение, мужчина схватил бумажник и одежду и пулей выскочил из комнаты.
– От меня ты больше не получишь ни одного евро, слышишь? – прошипел он, проходя мимо девушки.
Обернувшись, Белнэп увидел, что девушка уже не лежит, распростертая на полу, а, накинув шелковый халат, стоит, скрестив руки на груди.
– Лючия Дзингаретти? – спросил он.
На лице девушки отразился шок. Она поняла, что отпираться бесполезно.
– Кто вы такой? – спросила она по-английски, с гортанным итальянским акцентом.
Белнэп пропустил ее вопрос мимо ушей.
– Твои родители понятия ни о чем не имеют, да?
– Откуда вы знаете моих родителей?
– Я говорил с ними не далее как вчера. Они очень беспокоятся о тебе.
– Вы с ними говорили, – мертвым голосом повторила Лючия.
– Ты тоже говорила с ними, по телефону. Но только ты вывалила на них горы лжи. Не такую дочь они себе представляли.
– Что вы знаете о них, что вы знаете обо мне?
– Они хорошие люди. Доверчивые. И такие, как ты, этим пользуются.
– Как вы смеете меня судить! – гневно бросила молодая итальянка. – Все, что я делаю, я делаю ради них!
– Под этим подразумевается и убийство Халила Ансари?
Девушка побледнела. Опустившись в обитое синим бархатом кресло, она тихо промолвила:
– Мне обещали большие деньги. Мои родители вкалывали, как проклятые, всю жизнь, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, и чего они добились к старости? Мне обещали, что, если я сделаю то, что приказали, мои родители будут жить в роскоши до конца дней своих.
– Кто?
– Мне обещали, – с вызовом повторила девушка.
– Несомненно, ты подумала и про себя. Куда тебя должны были отвезти?
– Только не сюда, – едва слышно прошептала девушка. – По крайней мере, говорили мне другое. Человеческому существу так жить нельзя. Это больше подходит животным.
Казалось, она была сбита с толку тем, что ее хозяева не сдержали свое обещание. Однако Белнэпа еще больше озадачивало то, что они вообще оставили ее в живых. Почему они были настолько убеждены, что девчонка будет молчать?
– Это явилось полной неожиданностью? – мягко спросил он.
Молодая итальянка угрюмо кивнула.
– Когда меня переправили в Дубай, это было сделано якобы для того, чтобы я немного «остыла». Оказалась подальше от места событий. Сделано это было ради моей же собственной безопасности. Но когда я попала сюда, мне сказали, что я должна работать. Зарабатывать деньги, чтобы оплачивать свое пребывание. В противном случае меня выгонят на улицу или убьют. У меня не было ни денег, ни документов.
– Тебя держали на положении пленницы.
– На второй же день меня забрали из гостиницы. Отвезли в… magazzino… в бордель. В пригороде Дубая. Сказали, что я должна буду заниматься… этим самым. Клиенты не должны жаловаться. В противном случае… – Девушка осеклась; жертва сексуального порабощения, стремящаяся побороть последствия падения, навязанного ей. – Но меня заверили, что через год я буду вольна идти на все четыре стороны. Сказали: «Лючия, через год ты сама выпишешь себе билет». Обеспеченная до конца жизни. Не только я, но и все мы.
– Ты имеешь в виду своих родителей, – заметил Банкрофт. – Тебе обещали, ты будешь обеспечена до конца жизни. И ты поверила этим людям?
– А почему я не должна была им верить? – с жаром возразила молодая итальянка. – Чему еще мне нужно было верить?
– Приказывая тебе отравить Ансари, никто не предупреждал, что ты станешь высококлассной шлюхой, разве не так?
Ее молчание было слишком красноречивым.
– Один раз тебе уже солгали. Неужели ты думаешь, что сейчас тебе говорят правду?
Лючия Дзингаретти ничего не сказала, но у нее на лице отразилась борьба противоречивых чувств. Белнэп без труда догадался, чтó произошло. Эта болезнь терзает организации со сложной иерархической структурой, каждое отдельное подразделение которых имеет свои собственные нужды. В Дубае красивая девушка оказалась неоценимым подарком для тех, кто ублажал сексуальные запросы богатых гостей. Больше того, в конце концов, она была простой служанкой; вероятно, арабы не сомневались, что такая девчонка обязательно является «шармутой». Впрочем, Лючия, как сама она признала, все равно оказалась не в том положении, чтобы торговаться: ее хозяевам было известно, какое преступление она совершила. Вместо того чтобы сделать заказчиков убийства ее должниками, как Лючия надеялась, ее поступок всецело отдал ее саму в их власть.
– И тем не менее ты по-прежнему выгораживаешь их, тех самых людей, которые заставили тебя так низко опуститься.
– Не вам говорить о том, что такое degradazione.[989] – Надув губы, Лючия Дзингаретти поднялась на ноги. – Не вам.
– Скажи, кто эти люди, – ровным голосом произнес Белнэп.
– Не вам вмешиваться в эти дела.
– Скажи, кто эти люди, – уже более настойчиво повторил он.
– Для того чтобы я, вырвавшись из их хватки, попала в твою? Думаю, я лучше рискну поверить им еще раз. Да, думаю, я рискну поверить им еще раз. Покорнейше благодарю.
– Проклятие, Лючия…
– Что я должна сделать, чтобы вы ушли отсюда? – томно, с придыханием спросила девушка. – Что я могу вам предложить?
Дернув плечами, она скинула халат на пол и осталась стоять совершенно обнаженная. Белнэп чувствовал тепло, исходящее от ее тела, ощущал запах молодой кожи. Ее грудь, хотя и небольшая, была упругой.
– Ты ничего не можешь мне предложить, – с отвращением произнес Белнэп. – Твое тело может заплатить за многое. Но только не в той валюте, которую я принимаю.
– Ну пожалуйста, – проворковала девушка, делая шаг к нему и одной рукой лаская себе грудь.
Ее движения были чувственными, однако стоял за ними лишь инстинкт самосохранения. Ее глаза хищно прищурились, превратившись в щелки, – и вдруг широко раскрылись.
Белнэп увидел красную точку, распустившуюся на лбу Лючии Дзингаретти, за долю секунды до того, как услышал за спиной тихий хлопок. Время стало вязким, тягучим. Прыжком распластавшись на полу, Белнэп перекатился за большую кровать, застеленную покрывалом со складками.
Кто-то выстрелил из пистолета с глушителем.
Заставив Лючию Дзингаретти умолкнуть навеки.
Белнэп моментально вызвал в памяти образы нападавших, увиденных мельком, заставил себя сложить воедино зрительные фрагменты. Их было… двое… мужчины, стоящие в дверях с пистолетами. У обоих коротко остриженные темные волосы. Один, одетый в черную нейлоновую ветровку, с мертвыми глазами акулы-молота, очевидно, был закаленным в боях ветераном, метким стрелком. Далеко не все профессионалы смогут, стреляя из пистолета через всю комнату, попасть точно в голову. В начищенном бронзовом основании торшера Белнэп увидел отражение двух убийц. Они, зайдя в комнату всего на несколько шагов, водили пистолетами из стороны в сторону. Осторожные, слишком осторожные, – на их месте Белнэп вел бы себя не так. По крайней мере один из нападавших должен был бы воспользоваться внезапностью и стремительным рывком пересечь комнату.
Однако по движениям убийц было очевидно одно: они охотились за Белнэпом. Их миссия завершится только тогда, когда и ему в голову будет всажена пуля.
Извиваясь как змея, Белнэп прополз под кроватью и оказался на расстоянии вытянутой руки от одного из нападавших. Молниеносно выбросив вперед руку, согнутую наподобие кошки, он изо всех сил ударил убийцу по ноге.
Рискованный поступок: тем самым Белнэп выдал свое местонахождение.
Нападавший тяжело свалился на пол. Выхватив у него из руки пистолет, Белнэп через мгновение сделал выстрел. Рукопашная схватка в замкнутом помещении подобна моментальным шахматам. Тот, кто остановился, чтобы подумать, проиграл. Главной составляющей успеха является быстрота реакции. Белнэп почувствовал, как ему в лицо брызнули капельки теплой крови. Не важно. Где второй убийца, тот, который занял позицию, чтобы просматривать остальную часть комнаты?
Подхватив убитого за талию, Белнэп рывком приподнял его тело. Как он и ожидал, внезапное движение привлекло лихорадочный огонь. Частые хлопки выстрелов, сделанных непроизвольно, опустошили обойму – и выдали местонахождение стрелявшего. Белнэп установил переводчик огня на своем новоприобретенном пистолете на одиночные выстрелы и выпустил в ответ одну пулю. Сейчас значение имела не интенсивность огня, а его точность. Лучше стрелять реже, чем оказаться застигнутым врасплох с пустой обоймой.
Проникнутый болью крик сообщил, что пуля попала в цель – но не в жизненно важный орган.
Тут послышался звон разбитого стекла, и в комнату с балкона ворвались еще двое. Белнэп перекатил безжизненное тело на себя, укладывая его, словно переметную суму. Он чувствовал исходящее от трупа тепло, ощущал резкий запах пота. Товарищи убитого не могут быть уверены в том, что он мертв, – по крайней мере, сразу они это не поймут; поэтому побоятся в него стрелять.
Это позволит выиграть Белнэпу лишь несколько секунд, однако большего ему сейчас и не требовалось.
Один из новоприбывших, высокий, широкоплечий, мускулистый, в камуфляжной куртке, держал в руках «Хеклер и Кох МП-5», компактный пистолет-пулемет, заслуживший прозвище «Метла». Он обрушил струю пуль на матрас. Если бы под матрасом кто-то прятался, у этого человека не было бы никаких шансов остаться в живых. Разумная предосторожность, мысленно отметил Белнэп, прицельными выстрелами всаживая пули в позвоночник гостям с балкона. Промежуток времени между двумя приглушенными хлопками получился чуть больше секунды. К счастью, оба убийцы были одного роста; Белнэпу практически не пришлось корректировать прицел.
Он услышал, как последний оставшийся в живых нападавший вставил в пистолет новую обойму, – тот, которого он только ранил, о котором он начисто забыл. Проклятие! Непростительная ошибка.
С молниеносной стремительностью Белнэп развернулся и нажал на спусковой крючок, понимая, что исход поединка решится в следующие две десятых секунды. Его последняя пуля пробила убийце горло, и тот, как подкошенный, рухнул на пол. Если бы Белнэп замешкался еще на две десятых секунды, первым бы выстрелил нападавший, и последней жертвой перестрелки в гостиничном номере стал бы не он, а Белнэп.
Пошатываясь, Белнэп поднялся на ноги и обвел взглядом сцену кровавого побоища. Здесь, в номере дорогой гостиницы, лежали трупы четырех сильных, крепких молодых мужчин, откормленных, натренированных, на обучение которых были потрачены значительные средства. И вот они мертвы. Как и красивая девушка, еще девочка; ее работящие родители, обожавшие свою дочь, так и не дождались в жизни праздника, ни одного. Девушка тоже мертва. Живые люди за считаные минуты превратились в бесформенные груды плоти. Если бы это происходило на улице, а не в охлажденном благословенными кондиционерами чреве этого кита из стекла и бетона, над трупами уже кружились бы рои мух. Белнэп только что столкнулся лицом к лицу с четырьмя вооруженными убийцами и остался в живых. Ближний бой – это редкое искусство, и он оказался в нем более опытным, чем его противники. Однако Белнэп не испытывал торжества, не испытывал чувства победы. Он ощущал лишь проникающую до мозга костей пустоту.
«Если мы не будем относиться к смерти с уважением, – нередко говаривал Джаред, – она отплатит нам тем же».
Следующие три минуты Белнэп потратил на то, чтобы обыскать одежду убитых. Он нашел бумажники с фальшивыми документами – на имена, которые легко запоминаются и быстро забываются. Наконец во внутреннем кармане куртки меткого стрелка, сразившего Лючию Дзингаретти, Белнэп обнаружил клочок бумаги. Обрывок узкой ленты, какая рулоном выползает из кассового аппарата. На ней простым шрифтом была отпечатана колонка фамилий.
Сходив в ванную, Белнэп смыл кровь с лица, после чего поспешно покинул гостиницу. Только сев во взятый напрокат в ближайшем отделении агентства «Хертц» джип и отъехав от стоянки, он внимательно изучил список.
Некоторые фамилии были ему знакомы. Корреспондент итальянской газеты «Репубблика», известный своими журналистскими расследованиями, недавно павший от руки наемного убийцы. Судья из Парижа, о чьем убийстве также недавно сообщали газеты. Приговорены к смерти? Большинство остальных фамилий из списка не говорили Белнэпу абсолютно ничего. Правда, одной была Лючия Дзингаретти.
Другой – он сам.