В течение всего перелета в Рим Белнэп спал – он всегда гордился своим умением при любой возможности запасать сон впрок – однако сон его получился беспокойным, полным мучительных воспоминаний. А когда он наконец проснулся, воспоминания закружились у него в голове, словно туча мух над падалью. В своей жизни ему и так уже пришлось потерять слишком много; он даже думать не мог о том, чтобы Райнхарт стал еще одним подтверждением этого жуткого правила: он, Тодд Белнэп, приносит смерть и несчастье всем, кто ему дорог. Временами Белнэпу казалось, на него наложено проклятие, из тех, какие упоминались в древнегреческих трагедиях.

Однажды его жизнь должна была решительно измениться. Это было тогда, когда он – с отроческих лет лишенный собственной семьи – собрался стать семейным мужчиной. Нахлынувшие воспоминания метались в темноте, ускользая от него, затем вихрем боли возвращались назад, нанося ему раны.

Бракосочетание прошло тихо. Немногочисленные друзья и коллеги Иветты по Исследовательско-аналитическому отделу Государственного департамента, где она работала переводчицей; несколько сослуживцев Белнэпа, который, рано осиротев, не имел близких родственников. Разумеется, шафером был Джаред, и его присутствие само по себе явилось благословением. Первую ночь медового месяца молодые провели в Белизе, в курортном местечке неподалеку от Пунта-Горды.

Восхитительный день близился к концу. Они насмотрелись на попугайчиков и туканов, кишащих в зарослях пальмовых деревьев, налюбовались дельфинами и ламантинами, резвящимися в прозрачной лазурной воде, и испугались, услышав крик обезьяны-ревуна – который показался им сначала гулом бушующего океана, и лишь потом они узнали, в чем дело. Перед обедом молодые взяли лодку и отправились к небольшому рифу, который виднелся белой полоской прибоя в полумиле от берега, и там плавали с аквалангами, открывая для себя еще одно волшебное царство. Вода была расцвечена сочными красками самих кораллов, но еще прекраснее были стайки пестрых, ярких рыб. Иветта знала название всех видов – причем на нескольких языках, наследие того, что ее отец, высокопоставленный дипломат, поработал в столицах всех ведущих европейских государств. Молодая жена с удовольствием показывала Белнэпу пурпурных губок, похожих на маленькие вазочки, очаровательных рыб-собачек, рыб-белок и рыб-попугаев – сказочные названия для сказочных созданий. Но когда Белнэп протянул руку к рыбе, похожей на японский веер, с нежными белыми и оранжевыми полосками, Иветта нежно тронула его за плечо, и они поднялись на поверхность. «Это рыба-лев, – сказала она, сверкнув карими глазами. – Ею лучше любоваться издали». Иветта объяснила, что спинные плавники этой рыбы выделяют сильный яд. «Она похожа на подводный цветок, правда? Но, как сказал французский поэт Бодлер: „Là où il y a la beauté, on trouve la mort“ – там, где красота, можно встретить смерть».

Белиз ни в коем случае нельзя было назвать раем на земле; обоим было прекрасно известно про бедность и жестокость, которые прятались совсем рядом. Однако здесь действительно было красиво, и в этой красоте крылась своя правда. Правда, имевшая отношение к ним самим: они открывали в себе способность замечать едва уловимое, полностью отдаваясь этому. На том рифе Белнэп ощутил чувство, которое ему захотелось навсегда оставить при себе. Он прекрасно понимал, что подобно тому, как эти переливающиеся всеми цветами радуги рыбешки, поднятые из воды, станут серыми и блеклыми, так и эта внутренняя правда вряд ли переживет прозу рабочих будней. «Так познай же ее сейчас!» – побуждал себя он.

Та ночь, песчаный берег, залитый лунным светом: разбитые воспоминания валялись грудой острых осколков. Он не мог сложить их вместе, не порезавшись до крови. Битое стекло. Они с Иветтой резвились на песке. Чувствовал ли он себя еще когда-нибудь таким беззаботным? До того – вряд ли, и уж точно не после. У него перед глазами стоял образ Иветты, бегущей к нему по пустынному пляжу. Она была обнаженной, ее волосы, каким-то чудом сохранившие золотистый оттенок даже в серебристом свете луны, ниспадали волнами на плечи, а улыбающееся лицо лучилось блаженным счастьем. В тот момент Белнэп не обратил внимания на небольшую рыбацкую шхуну, стоявшую на якоре недалеко от берега. На две яркие точки, сверкнувшие на ней. Вероятно, это были вспышки выстрелов; а может быть, он вообразил, что видел их, уже позднее, когда пытался разобраться в том, что произошло у него на глазах: пуля пронзила Иветте шею, ее нежную, прекрасную шею, другая пуля пробила ей грудь. Обе пули были крупного калибра, и в сочетании они принесли мгновенную смерть. Вот только пули он тоже не увидел – лишь их последствия. Белнэп запомнил, как Иветта повалилась на него, словно собираясь обнять, и ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, что произошло. Затем он услышал рев – подобный отдаленному утробному рыку обезьяны-ревуна, подобный шуму прибоя, но только значительно более громкий, – и не сразу понял, что это такое.

Там, где красота, можно встретить смерть.

О похоронах, состоявшихся дома, в Вашингтоне, Белнэп запомнил в основном только то, что шел дождь. Священник что-то говорил, но у Белнэпа в голове словно отключили звук: он видел перед собой незнакомца в черном одеянии, с профессионально скорбным выражением на лице. У незнакомца шевелились губы – вне всякого сомнения, он читал молитвы и произносил обязательные слова утешения, но какое отношение имело все это к Иветте? Белнэп не мог отделаться от ощущения нереальности всего происходящего вокруг. Снова и снова он погружался в глубины сознания, пытаясь вернуть ту раскаленную докрасна правду, которую он испытал на коралловом рифе в тот последний день. Не осталось ничего. У него сохранилось лишь воспоминание о воспоминании, но само то воспоминание, которое было для него так важно, исчезло – или же забралось в скорлупу, став навсегда недоступным.

Не осталось ни Белиза, ни песчаного берега, ни Иветты, ни красоты, ни вечной правды; было лишь кладбище, тридцать с лишним акров воинственной зелени на берегу реки Анакостия. Белнэп сомневался, что, если бы не постоянное присутствие Джареда Райнхарта, у него хватило бы сил выдержать это испытание.

Райнхарт был незыблемой скалой. Единственной опорой, на которой держалась жизнь Белнэпа. Он стоял рядом с другом, скорбя по Иветте, но еще больше ему было жалко самого Белнэпа. Однако Белнэп не стерпел бы жалость ни от кого, и Райнхарт, почувствовав это, приправил сострадание сарказмом. «Кастор, если бы я не был уверен в обратном, – сказал он, обнимая друга за плечо и стискивая его с чувством, которое никак не вязалось с его словами, – я бы сказал, что ты приносишь несчастье».

Каким бы нестерпимым ни было горе Белнэпа, он даже смог изобразить мимолетную улыбку.

Затем Райнхарт посмотрел ему в глаза.

– Ты знаешь, я всегда буду рядом с тобой, – тихо промолвил он. И эти простые, откровенные слова были подобны клятве на крови, которую один воин дал другому.

– Знаю, – ответил Белнэп, чувствуя, как подступивший к горлу комок мешает ему говорить. – Знаю.

И это было так.

Нерушимые узы преданности и чести: и в этом тоже была глубинная истина. Именно эта истина должна была поддерживать Белнэпа в Риме. Обидевший Поллукса, берегись Кастора. Обидчики больше не могут чувствовать себя в безопасности.

Они потеряли право жить.

Лимузин «Мерседес-Бенц 56 °CЕЛ», подкативший к дому Андреа, показался ей до абсурда не к месту – длинный, обтекаемый, черный. На этой скромной улочке, застроенной небольшими домами с крошечными садиками, он выглядел таким же чужеродным, как и породистый арабский скакун. Но заседание попечительского совета было назначено на сегодня, а как объяснил Хорейс Линвилл, для того чтобы добраться до штаб-квартиры фонда Банкрофта, надо попетлять по проселочным дорогам округа Уэстчестер, не указанным ни на одной карте. Ну а заблудиться в самый первый раз – это будет совсем некстати.

К концу двухчасовой поездки водитель сворачивал с одной узкой дороги на другую такую же, – судя по всему, это были коровьи тропы, лишь недавно заасфальтированные. Андреа пыталась запомнить дорогу, сознавая, что повторить ее самостоятельно она все равно не сможет.

Катона, расположенная всего в сорока милях к северу от Манхэттена, представляла собой своеобразное сочетание сельского обаяния и богатства. Сама деревня, часть поселка Бедфорд, была словно декорацией к викторианской идиллии; однако все главное было сосредоточено в лесах вокруг. Именно здесь семейство Рокфеллеров владело просторным участком, по соседству с международным финансовым гением Джорджем Соросом и десятками других миллиардеров, предпочитающих держаться подальше от широкой публики. По какой-то причине самые богатые мира сего стремятся жить в Катоне. Поселок был назван в честь индейского вождя, у которого эти земли были куплены в начале девятнадцатого столетия, и, несмотря на всю свою пасторальную привлекательность, коммерческий дух, проявляющийся в покупке и продаже недвижимости, знаний и человеческих душ, с тех пор нисколько не ослабел.

Неровная дорога явилась испытанием даже для сверхмягкой подвески «Мерседеса».

– Прошу прощения за тряску, – извинился невозмутимый, предупредительный водитель.

Дорога проходила через бывшие сельскохозяйственные угодья, выведенные из обращения несколько десятилетий назад и с тех пор частично отвоеванные наступающим лесом. Наконец впереди показался красивый кирпичный особняк – красный кирпич георгианской эпохи, с углами и карнизами, отделанными белым портлендским известняком. Три этажа, остроконечная крыша с мансардой – здание выглядело внушительно, но в то же время без претензий.

– Какая красота, – тихо промолвила Андреа.

– Вот это? – Водитель кашлянул, словно скрывая смешок. – Это домик привратника. Главное здание в полумиле дальше.

При приближении лимузина секция черной чугунной ограды с коваными пиками сверху распахнулась, и машина въехала на аллею, обсаженную липами.

– О господи! – ахнула Андреа несколько минут спустя.

То, что издалека выглядело холмом, неровностью земли, вблизи оказалось огромным сооружением из камня и черепицы, старинным и необычным. Оно не имело ничего общего с привычным величием загородных особняков в английском стиле – ни готической каменной кладки, ни окон в частых переплетах, ни пристроек и внутренних двориков. Вместо – были одни простые формы: конусы, колонны, прямоугольники, выстроенные из дерева и местного песчаника. Палитрой естественных красок – богатой ржаво-бурой охры, сепии, умбры – объяснялось то, почему здание сливалось с окружающей местностью. Что только увеличило изумление Андреа, когда она, оказавшись совсем рядом, смогла оценить его в полной мере: необъятные размеры, изящество во всем вплоть до мелочей. Широкие овальные портики, зубчатые стены из бутовой кладки, чуть асимметричные формы. Огромное здание тем не менее было лишено выставленного напоказ хвастовства, поскольку размеры его казались творением природы, а не произведением человеческих рук.

У Андреа захватило дух.

– Да, это что-то, – согласился водитель. – Хотя нельзя сказать, что доктор Банкрофт в восторге от этого великолепия. Будь его воля, он все распродал бы и перебрался в гостиницу. Но, говорят, это запрещает хартия.

– Что к лучшему.

– Полагаю, теперь это принадлежит в какой-то степени и вам.

Лимузин остановился на вымощенной гравием стоянке, сбоку от огромного здания. Чувствуя, что у нее подгибаются колени, Андреа поднялась на невысокое крыльцо и вошла в залитое светом фойе. В воздухе царил едва различимый аромат старой древесины и жидкости для протирки полированных поверхностей. Навстречу Андреа тотчас же шагнула накрахмаленная женщина с широкой улыбкой и пухлым скоросшивателем в руках.

– Повестка дня, – объяснила женщина – жесткие медно-рыжие волосы, курносый нос. – Мы бесконечно рады видеть вас в совете.

– Здесь все просто поразительно, – заметила Андреа, обводя рукой вокруг.

Женщина яростно затрясла головой, но ее залитая лаком прическа почти не шелохнулась.

– Здание было построено в 1915 году, как нам сказали, по проекту знаменитого архитектора Г. Х. Ричардсона – при жизни осуществить этот проект он так и не смог. Через тридцать лет после его смерти мир был охвачен пламенем войны, и наша страна готовилась вступить в сражение. Время было мрачное. Но только не для Банкрофтов.

«Совершенно верно, – подумала Андреа, – не слышала ли она где-то, что один из Банкрофтов нажил состояние на поставках боеприпасов во время Первой мировой войны?» Ее любовь к истории никогда не распространялась на семью отца, но все же основные вехи были ей известны.

Зал заседаний попечительского совета находился на втором этаже, выходя створчатыми окнами на разбитый террасами сад, представлявший собой буйство ярких красок. Андреа проводили до места за длинным столом, в стиле георгианских банкетных столов, за которым уже расселись десять членов попечительского совета и представителей администрации фонда. В одном углу зала был накрыт изящный сервировочный столик с чаем и кофе. Сидящие за столом мужчины и женщины вполголоса болтали друг с другом, и Андреа, с показным интересом листая папку, услышала обрывки фраз, в которых речь шла о совершенно незнакомых ей предметах: о клубах, о которых она никогда не слышала, о каких-то названиях то ли яхты, то ли эксклюзивного сорта сигар, о директорах частных пансионов, про существование которых она даже не подозревала. Из двери в противоположном конце зала появились двое мужчин в строгих костюмах в сопровождении молодого ассистента. Гомон разговоров начал утихать.

– Это руководители программ, которые осуществляет фонд, – объяснил мужчина, сидящий справа от Андреа. – То есть сейчас нам будут показывать и рассказывать.

Молодая женщина повернулась к своему соседу: чуть полноватый, черные волосы с проседью, на них чересчур щедрое количество геля, сохранившего хорошо различимые следы от расчески. Загорелое лицо мужчины никак не соответствовало его белым рукам, лишенным растительности, а корни волос на лбу приобрели слабый оранжевый оттенок.

– Меня зовут Андреа, – представилась она.

– Саймон Банкрофт, – сказал мужчина, и в его голосе прозвучало что-то влажное и жужжащее. Его серо-стальные глаза были начисто лишены выражения. Андреа отметила, что лоб Саймона Банкрофта остается совершенно неподвижным; его брови никак не откликались на движение губ. – Вы – девочка Рейнольдса, правильно?

– Да, он был моим отцом, – сказала Андреа, сознательно сформулировав свой ответ так, чтобы в нем прозвучал особый смысл, несомненно, ускользнувший от ее соседа. Ее никак нельзя было назвать девочкой Рейнольдса; в крайнем случае, она была девочкой Лоры.

Ребенком изгоя.

Андреа ощутила прилив враждебности к сидящему рядом мужчине, подобный молекулярному зову древней кровной вражды, который, как это ни странно, тотчас же схлынул. До молодой женщины вдруг дошло, что на самом деле ее беспокоит не ощущение отчужденности; наоборот, она начинала чувствовать себя здесь на своем месте. Так кто же она сейчас: посторонний или свой?

И что, если принимать решение придется ей?

«Спустить псов, – язвительно подумал Тодд Белнэп. – Спустить псов ада».

Крышки всех канализационных люков в Риме были украшены инициалами «SPQR». Senatus Populusque Romanus: сенат и римский народ. В свое время великий политический ход; сейчас же, подумал Белнэп, подобно многим великим политическим ходам, превратившийся в пустые слова. Приподняв небольшим гвоздодером крышку, оперативник спустился вниз по скобяному трапу и оказался на шатком деревянном настиле в зловонном сыром подвале футов двадцать высотой и пять футов шириной. Поставив фонарик на среднее значение, он обвел лучом вокруг, осматриваясь. Стены бетонной пещеры отразились отблеском шевелящихся водяных клопов. По бокам провисшими гобеленами тянулись кабели – черные, оранжевые, красные, желтые, синие в основном, толщиной с тонкую сигару. Многожильные телефонные кабели, чей возраст превышал уже пятьдесят лет, соседствовали с коаксиальными проводами, проложенными в семидесятые и восьмидесятые годы, и современными оптоволоконными кабелями, которые протянули муниципальные компании «Энел» и АСЕА. «Пестрые цвета оплетки наверняка имеют смысл для большинства тех, кто ездит на автофургоне с эмблемой „Энел“ и носит комбинезон с логотипом „Энел“, – подумал Белнэп. – Что ж, он будет исключением».

Капли влаги, собираясь под потолком, набирали силу и с неравномерными промежутками срывались вниз. Белнэп сверился с маленьким компасом с фосфоресцирующими делениями: вилла была в одной восьмой мили впереди, и бóльшую часть пути он преодолел без труда, поскольку подземный коллектор шел параллельно улице.

«Хорошему человеку все по плечу, – подумал он. – Или плохому».

Угрозы и обвинения Уилла Гаррисона прошли через организм Белнэпа, словно тарелка несвежих устриц. Неужели он в прошлом действительно заходил слишком далеко? Вне всякого сомнения. Белнэп был не из тех, кто дожидается зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Он не любил бумагомарание. Как сказал пророк, дуга Вселенной длинна, но в конечном счете она сгибается к справедливости. И Белнэпу хотелось верить, что это правда. Однако, если это происходило слишком медленно, он с радостью был готов помочь ей гнуться.

Он не любил заниматься самоанализом, но у него не было иллюзий в отношении себя. Да, бывало, он выходил из себя, действовал сгоряча, даже бывал излишне жесток. Иногда – крайне редко – ярость затмевала в нем осознанную волю, и в такие моменты он понимал, каково это – быть одержимым. Превыше всего он ценил преданность: это была движущая сила его жизни. Придумать ничего омерзительнее предательства Белнэп не смог бы – но только об этом он даже не размышлял. Это убеждение жило в нем на клеточном уровне, являлось неотъемлемой частью его естества.

В мостках была дыра фута в три, там, где тоннель делал поворот, повторяя изгибы улицы на поверхности земли. Заметив ее в самый последний момент, Белнэп прыгнул. Инструменты – гвоздодер, пусковое устройство кошки – больно ударили его по бедру. Кошка, хотя и компактной модели, сделанная из легчайших полимеров, все же была достаточно громоздкая, и ее трехлапый якорь постоянно вываливался из сумки.

Несмотря на завесу убедительных доводов, подобную облаку из чернильного мешка, выпущенного кальмаром, за которой попытался спрятаться Гаррисон, чутье подсказывало Белнэпу, что между убийством Ансари и исчезновением Джареда Райнхарта есть связь. И в расчет нужно было брать не только чутье. Друзья Белнэпа из ОКО – его настоящие друзья – не собирались отвернуться от него только потому, что Гаррисон выплеснул на него ушат дерьма. Надавив на кое-кого из них, он узнал о нескольких в высшей степени любопытных сообщениях, поступивших по разведывательным каналам. Сообщения эти были помечены грифом «Из неназванных источников», и, как предупредил Белнэпа его знакомый аналитик, общая картина оставалась еще нечеткой, подобной недопроявленной фотографии. Однако все указывало на то, что похитители Райнхарта были или наняты, или завербованы другой, более сильной организацией. Кукловоды, в свою очередь, подчинялись другим кукловодам. И убийство Халила Ансари встраивалось в общий узор: скрытное поглощение одной сети другой, более могущественной.

Белнэп уже был совсем близко к вилле. Однако путь, которым он двигался, вел его не к самой вилле; кабели входили в подвал здания через трубы из прочного полихлорвинила диаметром всего несколько дюймов. Подвод воды и отвод канализационных стоков имели меньше фута в поперечнике. Однако, исследовав строительные чертежи, Белнэп обнаружил, что есть еще один путь. Система римских акведуков общей протяженностью двести шестьдесят миль, из которых лишь чуть больше тридцати проходили над землей, обслуживалась огромным количеством рабов, трудившихся под руководством Curator Aquarium, хранителя воды. И хранитель воды всегда требовал, чтобы водопровод строился с учетом необходимости обслуживания и ремонта: через регулярные промежутки устраивались входы, закрытые специальными ставнями, – аналоги современных канализационных люков, через которые обеспечивался быстрый доступ к местам засорения. В напоминающей пчелиные соты почве под римскими улицами современные коммуникационные тоннели постоянно пересекались с колодцами и подводящими каналами древних акведуков, в том числе водопровода императора Траяна. Белнэп снова сверился с показаниями компаса, а также похожего на шагомер устройства, измерявшего перемещение в горизонтальной плоскости. С помощью этих двух инструментов он мог определить свое положение. Остановившись перед металлической решеткой на петлях, Белнэп перешел в соседний тоннель, где проходили трубы газо– и водопровода. Ему в нос ударил затхлый воздух сточной канавы, насыщенный запахом сырости и разросшейся за многие столетия плесени. В то время как тоннель с кабелями связи проходил приблизительно параллельно поверхности земли, пол каземата, в который он попал, вскоре начал наклоняться вниз, уводя его с каждым шагом все глубже и глубже под землю. И воздух по мере спуска, казалось, становился все более плотным и насыщенным серой.

Тоннель – только теперь он больше напоминал пещеру, с осыпавшимся за многие столетия потолком и усеянным грудами обломков полом, похожий скорее на естественное геологическое образование, чем на проход, проделанный руками человека, – то сужался, то расширялся, и Белнэпу, петлявшему в подземном лабиринте, по пути к цели приходилось то и дело сгибаться в три погибели. Вполне вероятно, в некоторых галереях уже несколько веков не ступала нога человека.

У него мелькнула неприятная мысль: если он уронит или компас, или фонарик, то сможет запросто заблудиться, остаться здесь навсегда, превратившись в сгнивший скелет, который пролежит здесь долгие годы, прежде чем на него наткнется следующий бесстрашный исследователь, дерзнувший спуститься в подземные катакомбы.

Волосы под каской промокли от пота; ему пришлось остановиться и повязать голову носовым платком, наподобие банданы, чтобы защитить от соленой влаги глаза. Наконец он оказался, по своим расчетам, прямо под виллой – но в пятидесяти футах под ней, на глубине колодца в прериях.

На эту мысль его навела сливная решетка, обозначенная на плане подвала. Похоже, такие решетки были достаточно распространены среди зданий, возведенных над древним водопроводом, ныне не действующим. И действительно, это был простейший способ освобождать подвальные помещения от воды, которая заполняла их во время сильных дождей. Для того чтобы избежать засорения, выкапывался вертикальный колодец, ведущий в один из старинных римских акведуков.

Белнэп перевел рычажок на фонарике вперед до самого конца, переключив луч на самый яркий свет. Несколько минут поисков – и он обнаружил покрытую лишайником кучку земли на каменистом полу тоннеля, над ней, высоко вверху – ему пришлось всмотреться в крошечный цифровой бинокль – решетку. Белнэп сложил лапы пневматического якоря, направил его вертикально вверх и нажал спусковой крючок. С приглушенным хлопком дуло пускового устройства извергло сложенный якорь и пару закрепленных на нем полипропиленовых шпагатов, соединенных между собой. Резкий щелчок сообщил, что якорь зацепился за решетку. Белнэп подергал за шпагат, убеждаясь, что якорь держится прочно. Еще один резкий рывок – и моток пропилена развернулся в веревочную лестницу. На вид хлипкую, непрочную, однако внешность была обманчива. Сплетенная микроволоконная структура могла выдержать многократный вес человеческого тела.

Белнэп начал подниматься вверх. Перемычки, соединяющие два главных шпагата, были расположены на расстоянии двух футов друг от друга. Он преодолел еще чуть больше трети пути, а одно неверное движение уже означало бы падение вниз и неминуемую гибель. Разумеется, все усилия окажутся напрасными, если в подвале находился кто-то, видевший якорь. Но это маловероятно. Охранник обязательно проверит подвал во время обхода – больше того, Белнэп на это рассчитывал, – однако только раз или два за всю ночь.

Решетка, когда он наконец до нее добрался, оказалась тяжелой: фунтов двести стали, держащиеся на месте за счет собственной тяжести, и гибкая веревочная лестница не могла предоставить достаточного упора, чтобы ее сдвинуть. В груди у Белнэпа все оборвалось. Зайти так далеко… оказаться в считаных дюймах…

Переполненный отчаянием, он огляделся вокруг. Его взгляд остановился на облицовке колодца в том месте, где тот переходил в сливное отверстие в полу подвала. Там был установлен железный фартук, подобный раструбу дымовой трубы, судя по виду, сделанный из полуторамиллиметровой стали. Концом гвоздодера Белнэп отогнул сталь в двух местах, сделав импровизированный выступ. Затем он уперся ногами в противоположные стенки колодца и что было мочи надавил на решетку. Угол приложения сил был неестественный: его локти находились выше плеч. Массивная решетка даже не шелохнулась.

У Белнэпа гулко заколотилось сердце, не столько от физической усталости, сколько от внутреннего опустошения, которому он не мог позволить перерасти в отчаяние. Белнэп подумал о Джареде Райнхарте, который находился в руках наемников сети Ансари, всецело в их власти. «Друга надо выбирать тщательно, – как-то раз сказал Джаред. – А выбрав, никогда его не подводить». Сам Джаред сдержал свое слово. Но сдержит ли его теперь Белнэп?

Многие его знакомые расстались с жизнью ни за что ни про что, как дома, в спокойной обстановке, так и во время очередной операции. Мак Марин, по прозвищу Гора, вышедший без единой царапины из нескольких десятков смертельно опасных операций, скончался в постели у себя дома, пав жертвой лопнувшего аневризма в каком-то крохотном сосуде головного мозга. Мики Даммет, человек, чью грудь украшали четыре шрама от входных пулевых отверстий, отдал богу душу на развилке проселочных дорог, после того как водитель грузовика не заметил знак «Стоп». А Алиса Захави погибла под пулями в ходе операции, но операция эта была так отвратительно спланирована с самого начала, что даже в случае успеха не принесла бы никакого результата. Этим достойным людям судьба назначила бессмысленную, ничтожную смерть. Белнэп набрал полную грудь воздуха. Отдать свою жизнь, спасая такого человека, как Райнхарт, – в этом, по крайней мере, будет благородство. В наш век, когда героизм превратился в лишний атрибут, приносящий лишь ненужный риск, легко представить менее достойную смерть – а вот более достойную придумать сложно.

Выдохнув, Белнэп навалился вперед каждой клеточкой своего тела, одержимый силой, не только рожденной у него внутри, но и пришедшей извне.

Решетка поддалась.

Вверх, в сторону. Белнэп сдвинул массивный диск вбок, так, чтобы протиснуть в щель руку, затем с помощью второй руки передвинул его еще дальше. Твердый металл скользнул по гладкому бетону: звук получился гораздо более тихим, чем он опасался.

И вот, через сорок минут после того, как он вышел из фургона и поднял канализационный люк, Белнэп проник в то самое место, которого он так упорно избегал: в место, оборудованное в соответствии с точными – и глубоко извращенными указаниями покойного Халила Ансари.

Теперь наступил черед того, что для Белнэпа всегда было самым сложным.

Ждать.

Катона, штат Нью-Йорк

Руководители программ фонда начали обзорные доклады. Первое время Андреа думала только о том, чтобы оставаться внешне собранной и уверенной в себе. Однако прошло немного времени, и все ее внимание оказалось приковано к выступлениям. Вполне естественно, они были достаточно скучными. Но молодая женщина не могла не поражаться тому, насколько обширна деятельность фонда. Проекты очистки питьевой воды и вакцинации в странах третьего мира, программа борьбы с неграмотностью в Аппалачии,[974] программы искоренения полиомиелита в Африке и Азии, программы обеспечения питательными микроэлементами малоразвитых районов земного шара. Каждый работник фонда рассказывал о своей программе кратко и четко: стоимость, задачи, перспективы на будущее, оценка эффективности. Язык был простым, без цветистых изысков. Однако предмет повествования был увлекателен сам по себе – описывались один за другим проекты, каждому из которых предстояло изменить жизнь тысяч людей. Так, в одном случае речь шла о сооружении оросительных каналов в бедных сельскохозяйственных районах, что должно было позволить собирать стабильно высокие урожаи там, где сейчас шла борьба за выживание. Несколько снимков, представленных на закрепленном на стене мониторе, красноречиво продемонстрировали результаты: воистину пустыня была превращена в цветущий сад.

Подобно фонду Рокфеллера, фонд Банкрофта имел отделения по всему земному шару, но при этом стремился сохранять затраты на содержание иностранных филиалов в строгих пределах. Снова и снова докладчики по-деловому приводили все новые примеры понятия «цена денег» – что, на взгляд Андреа, для некоммерческой благотворительной организации было крайне важно, особенно потому, что в данном контексте под «ценой» понимались спасенные жизни, облегчение от страданий.

«Впрочем, чему тут удивляться, – подумала она, – если вспомнить, что за человек стоит у истоков фонда».

Поль Банкрофт. Одно это имя вызывало благоговейный трепет. Доктор Банкрофт всегда предпочитал оставаться в тени: торжественные приемы во фраках и вечерних платьях и упоминание крупным шрифтом в разделе светской хроники были не для него. Однако полностью скрыть его многоликий талант было невозможно. Андреа вспомнила, как на первом курсе на семинаре по основам экономики ей пришлось овладеть набором функций от многих переменных, известным как «теорема Банкрофта», – и как, основательно изучив этот вопрос, она с изумлением для себя обнаружила, что автор этой теоремы приходится ей родственником. Доктору Банкрофту не было и тридцати, когда он своими работами внес значительный вклад в теорию игр и в ее приложение к общественной психологии. Однако за созданием фонда стояла более практическая мудрость: несколько блестящих инвестиций и удачная игра на бирже превратили приличное фамильное состояние в огромный капитал, что позволило преобразовать скромный фонд в организацию, распространившую свою деятельность на весь земной шар.

В три часа начал свое выступление последний докладчик по имени Рэндол Хейвуд: красное, обветренное лицо, говорящее о многих годах, проведенных под палящим тропическим солнцем, яйцеобразная голова с коротко остриженными черными волосами. Его полем деятельности была тропическая медицина, и он возглавлял программу, которая занималась распределением фондов на разработку и создание препарата против малярии. Девяносто миллионов долларов предстояло выделить в качестве «семенного фонда» медицинскому институту Хауэлла, еще девяносто получала группа исследователей в институте Джонса Гопкинса. Хейвуд кратко рассказал о «молекулярных мишенях», о принципах действия вакцины, о том, какие проблемы ставит живучесть носителей болезни, упомянул о недостаточной эффективности нынешнего поколения вакцин. Ежегодно наиболее агрессивный малярийный паразит, Plasmodium falciparum, отнимает около миллиона жизней.

Миллион жизней. Статистика? Абстрактная цифра? Или человеческая трагедия.

В голосе Хейвуда звучали приглушенные раскаты грома. Весь он казался каким-то угрюмым, мрачным. «Грозовая туча на рассвете», – подумала Андреа.

– Пока что результаты наших работ таковы, что никаких просветов на горизонте не видно. Все боятся давать несбыточные обещания. История борьбы с малярией состоит из длинного перечня крушения самых радужных надежд. Вот все, что я хотел сказать. – Хейвуд обвел взглядом сидящих за столом, приглашая задавать вопросы.

Андреа с громким стуком поставила чашечку на блюдце, решив, что звякнуть фарфором о фарфор – более вежливо, чем просто кашлянуть.

– Прошу прощения, для меня это внове, но предыдущие докладчики говорили о том, что фонд ищет на рынке незаполненные пустоты. – Она многозначительно умолкла.

– И вакцины являются лучшим тому примером, – кивнув с мудрым видом, подтвердил Хейвуд. – Общая ценность одной прививки значительно выше, чем ее ценность применительно только к одному человеку, потому что, если я привит, вам от этого тоже лучше. Я уже не могу передавать болезнетворные микробы другим людям, и, разумеется, обществу не приходится оплачивать мои больничные, пропуски занятий, госпитализацию. Любой экономист подтвердит, что ценность прививки для общества в целом более чем в двадцать раз выше того, что готов заплатить за нее отдельно взятый человек. Вот почему правительства стран всегда напрямую вкладывают средства в вакцинацию населения. В конечном счете это идет на благо всего общества, подобно общественной санитарии, чистой воде и так далее. В данном случае, однако, болезнь сильнее всего свирепствует в беднейших странах мира, которые просто не располагают необходимыми средствами. В таких государствах, как Уганда, Ботсвана или Замбия, ежегодный бюджет здравоохранения составляет где-то долларов пятнадцать на душу населения. У нас же эта цифра приближается к пяти тысячам долларов.

Пока Хейвуд говорил, Андреа не отрывала от него взгляд. На фоне здорового румянца его лица тем более поразительными казались его бесцветные глаза. Могучего телосложения, он обладал здоровенными руками с обгрызенными ногтями. То есть перед ней был человек, принадлежащий хорошо знакомому ей типу: здоровяк… с больным желудком. Задира со стеклянным подбородком.

– Вы представили полную перспективу, – сказала Андреа.

– Тут все сводится к подсчету долларов и центов. Фармацевтические компании с готовностью бросаются разрабатывать новые лекарства, если для них есть рынок. Однако в данном случае у них нет финансовой заинтересованности. Зачем тратить огромные деньги, разрабатывая препарат для тех, кто не сможет его купить?

– И именно здесь на сцену выходит фонд Банкрофта.

– Именно здесь на сцену выходим мы, – мрачно кивнув, подтвердил Хейвуд. Новенькая соображает быстро. – По сути дела, мы пытаемся залить насос перед пуском.

Он начал собирать бумаги, но Андреа еще не закончила.

– Прошу прощения, – сказала она, – я долгое время работала в финансах, поэтому, возможно, мой взгляд однобокий. Но почему бы вместо того, чтобы пытаться заранее выбрать победителя, не учредить приз, чтобы в проблему вцепились все исследователи?

– Прошу прощения? – Хейвуд потер переносицу.

– Поставьте в конце радуги горшок с золотом. – Среди собравшихся за столом пробежал тихий ропот, и Андреа почувствовала, что заливается краской. Она начинала жалеть о том, что заговорила. «Но ведь я права, – строго одернула она себя. – Разве не так?» – Направлять исследования очень трудно. Но, полагаю, существуют сотни лабораторий и исследовательских групп – в университетах, некоммерческих научно-исследовательских институтах, да и в фирмах, занимающихся биотехникой, – которые могли бы наткнуться на что-нибудь стóящее, если бы попробовали. Заставив их соревноваться друг с другом, тем самым можно направить всю созидательную энергию в нужное русло. Почему бы не назначить приз победителю? Обещайте приобрести что-нибудь около миллиона доз эффективной вакцины по разумной цене. И это будет означать, что тот же самый стимул появится у всех потенциальных инвесторов – то есть размер приза многократно увеличится.

На красном лице руководителя программы появилось выражение едва сдерживаемого раздражения.

– Мы сейчас заняты тем, – объяснил он, – что пытаемся заставить ученых оторваться от стартовой площадки.

– При этом вы заранее выбрали тех, кто, на ваш взгляд, имеет лучшие шансы победить.

– Совершенно верно.

– Это игра в рулетку.

На противоположном конце стола внушительного вида мужчина с густой копной волнистых седых волос поднял руку, привлекая к себе внимание Андреа.

– А что же предлагаете вы? – спросил он. – Своего рода тотализатор для исследователей в области медицины? «Победителем можете стать вы!» – да? – Его голос был гладким, даже слащавым. Вызов был в словах, а не в интонации.

У Андреа Банкрофт вспыхнуло лицо. Однако возражение было не по существу. У нее в памяти всплыло то, что она прочитала в какой-то исторической книге. Молодая женщина смело выдержала взгляд своего оппонента.

– Разве мысль эта так нова? В восемнадцатом веке британское правительство учредило награду тому, кто первым предложит способ измерять долготу на море. Если вы посмотрите на этот пример, уверена, вы согласитесь, что проблема была решена и победитель получил деньги. – Она заставила себя сделать еще глоток чая, надеясь, что никто не обратил внимания на ее дрожащую руку.

Седовласый мужчина задержал на ней одобрительный взгляд. Черты его лица, резкие и правильные, согревались теплом карих глаз; одежда – антрацитовый твидовый пиджак, вязаная жилетка в мелкую ломаную клетку на пуговицах, такую носят профессора. Один из консультантов?

Внезапно смутившись, Андреа уставилась в чашку. «Отлично, Андреа, у тебя большое будущее, – подумала она. – Нажить врагов в первый же день».

Однако все сомнения затмевало чувство восторженного возбуждения: рядом с ней были люди, которые не просто говорили о том, чтобы изменить мир, – тема ночных бесед в общежитии первокурсников, – эти люди действительно что-то делали. И подходили к этому мудро. Очень мудро. Если ей когда-нибудь предоставится возможность встретиться с доктором Банкрофтом лично, надо будет постараться сдержаться.

Руководитель программы собрал бумаги.

– Мы непременно примем ваши замечания к сведению, – рассеянным тоном заметил он. Его слова не были ни отказом, ни подтверждением.

– Ну-ну, – произнес бронзовый от загара мужчина, сидящий слева от Андреа. Она вспомнила, что его зовут Саймон Банкрофт. Он наградил ее мимолетной улыбкой: возможно, насмешливые поздравления, однако настолько двусмысленные, что впоследствии их можно будет выдать за настоящее признание.

Был объявлен часовой перерыв. Члены попечительского совета разошлись кучками. Кто-то направился вниз в буфет, где угощали кофе и выпечкой, другие гуляли по галерее или, устроившись на улице в креслах под навесами, защищающими от солнца, уставили взгляд в крошечные экраны карманных компьютеров. Андреа, внезапно почувствовав себя совершенно одинокой, бесцельно бродила по огромному зданию: ученик, только что переведенный в новую школу. «Это чтобы не оказаться в буфете за одним столиком не с тем, с кем нужно», – язвительно подумала она. Из размышлений ее вывел приятный баритон.

– Мисс Банкрофт?

Андреа подняла взгляд. Тот профессор в твидовом костюме и свитере. Чистый, прозрачный взгляд. Ему было лет под семьдесят, однако его лицо в состоянии покоя было практически лишено морщин, а в движениях сквозила жизненная сила.

– Не согласитесь немного прогуляться со мной?

Они очутились на дорожке, вымощенной плитами, которая спускалась за домом по разбитому террасами саду и вела через маленький деревянный мостик в лабиринт из кустов бирючины.

– Здесь как будто иной мир, – нарушила молчание Андреа. – Брошенный посреди другого, привычного. Словно ресторан на Луне.

– А, вы про это место. Еда хорошая, но атмосферы никакой.

Андреа прыснула.

– Вы давно работаете в фонде Банкрофта?

– Давно, – ответил ее спутник. Он легко перешагнул через тонкие ветки, перегородившие дорожку. Вельветовые брюки и прочные башмаки на толстой подошве. Типично профессорский наряд, но довольно элегантный.

– Наверное, вам нравится.

– Работа как работа.

Казалось, он не спешит говорить об их небольшой размолвке, но Андреа было не по себе.

– Ну, – помолчав, спросила она, – я выставила себя полной дурой?

– Я бы сказал, вы выставили дураком Рэндола Хейвуда.

– Но мне показалось…

– Что? Вы были абсолютно правы, мисс Банкрофт. Тянуть, а не толкать – вот наиболее эффективное использование средств фонда в том, что касается исследований в области медицины. Ваше предложение, если так можно сказать, попало в точку.

Андреа улыбнулась.

– Хорошо бы, если бы вы сообщили это главному шишке.

Пожилой мужчина вопросительно посмотрел на нее.

– Я хочу сказать, когда меня представят доктору Банкрофту? – Еще произнося эти слова, Андреа почувствовала, что уже оступилась. – Так, подождите-ка, как вы сказали, кто вы такой?

– Меня зовут Поль.

– Поль Банкрофт. – Озарение накатилось изжогой.

– Боюсь, это так. Понимаю, вы испытали разочарование. Примите мои извинения, мисс Банкрофт. – У него на губах заиграла легкая улыбка.

– Андреа, – поправила молодая женщина. – Я чувствую себя полной идиоткой, только и всего.

– Если вы идиотка, Андреа, то нам нужно побольше таких идиотов. Ваши замечания показались мне поразительно острыми. Вы сразу же противопоставили себя всем жвачным животным вокруг вас, которые только и могут что пережевывать прописные истины. Вы не отступили даже передо мной.

– Значит, вы разыгрывали из себя адвоката дьявола.

– Я бы так не говорил. – Поль Банкрофт изогнул брови. – Дьяволу адвокат не нужен. Только не в нашем мире, мисс Банкрофт.

Начальник охраны Юсуф Али завернул за угол погруженного в темноту коридора, водя мощным лучом фонарика по всем закоулкам виллы на виа Анджело Мазина. Никаких послаблений быть не должно, даже сейчас. Особенно сейчас. Первое время после кончины хозяина царила полная неопределенность. Но, как успел убедиться Юсуф, новый хозяин оказался ничуть не менее требовательным. Строжайшие меры безопасности подкреплялись бдительностью проверяющих.

Заглянув в небольшую комнату в самом отдаленном углу первого этажа, тунисец проверил дисплей, отражавший состояние датчиков, охранявших наружный периметр виллы. Все электронные сенсоры докладывали о том, что находятся в «нормальном» состоянии, но Юсуф Али прекрасно понимал, что техника может лишь помогать человеку, но неспособна полностью его заменить. Его вечерний обход был еще далек от завершения.

И вот в подвале начальник охраны наконец обнаружил нечто такое, чего определенно не должно было быть. Дверь комнаты допросов была приоткрыта. Проливавшийся в щель свет узкой полосой вспарывал темноту коридора.

Такого быть не могло. Сжимая в руке пистолет, Юсуф Али осторожно приблизился к массивной двери, открыл ее – она бесшумно скользнула в мощных петлях – и шагнул внутрь.

И тотчас же погас свет. Сильный удар выбил пистолет из правой руки начальника охраны, другой мощный удар свалил его с ног. Сколько же было нападавших? Потеряв ориентацию во внезапно наступившей темноте, Юсуф не видел своих врагов, а когда попытался нанести ответный удар, обнаружил, что руки его скованы наручниками. Еще один сильный удар, на этот раз в спину, заставил начальника охраны распластаться на полу.

И тут дверь комнаты допросов наглухо захлопнулась.

– Ну хорошо, теперь я окончательно сбита с толку, – сказала Андреа Банкрофт.

Изящное пожатие плечами.

– Мне просто было любопытно узнать, способны ли вы отстаивать собственное мнение, будучи уверены в своей правоте. – В ярких лучах солнца седые волосы Поля Банкрофта сверкали серебром.

– Я не могу поверить… не могу поверить в то, что я здесь, иду по дорожке рядом с тем самым Полем Банкрофтом. Человеком, который придумал Бэйсианские сети. Который доказал теорему Банкрофта. Человеком, который… о господи, я вспомнила университет. Прошу прощения, я снова выставила себя на посмешище. Наверное, я похожа на юную фанатку, встретившую живого Элвиса Пресли. – Она поймала себя на том, что залилась краской.

– Боюсь, Элвис уже уехал. – Поль Банкрофт рассмеялся – приятным, мелодичным смехом, и они повернули направо вместе с дорожкой, вымощенной плитками.

Лес уступил место лугу – заросшему райграсом, тысячелистником и другими безымянными дикими цветами всех разновидностей, среди которых, однако, не было ни чертополоха с репейником, ни ядовитого дуба с амброзией. Луг без вредных сорняков: подобно многому в этом поместье в Катоне, он казался естественным, выросшим без ухода, однако на самом деле это был результат постоянного невидимого внимания. Усовершенствованная природа.

– Продолжая ваше сравнение – я чувствую себя человеком, который в начале шестидесятых написал несколько запоминающихся поп-песенок, – после некоторого молчания снова заговорил Поль Банкрофт. – Теперь, с годами, я нахожу, что гораздо более сложная задача – осуществлять идеалы на практике. Заставить ум служить сердцу – надеть на теории упряжь.

– Вам пришлось проделать долгий путь. Начать хотя бы с основополагающего правила утилитарной этики. Позвольте убедиться, что я поняла его верно: действовать так, чтобы творить максимальное благо для максимального количества людей.

Негромкий смешок.

– Так выразил это правило в восемнадцатом столетии Иеремия Бентам.[975] Если я не ошибаюсь, это выражение впервые появилось в трудах английского ученого Джозефа Пристли и философа-моралиста Френсиса Хатчесона. Все забывают, что современная экономика по сути своей сосредоточена именно на максимальной утилитарности, то есть счастье. Совершенно естественно приложить функции благосостояния, предложенные Маршаллом[976] и Пигу,[977] к аксиомам неоутилитаризма.

Андреа постаралась вытащить из памяти курсы университетской программы – знания и навыки быстро усваивались в преддверии экзаменов и контрольных и так же быстро забывались.

– Легенда утверждает, насколько я помню, что вы сформулировали теорему Банкрофта в качестве домашнего задания студенту-первокурснику. Или в качестве курсовой, что-то вроде этого. Это правда?

– Да, правда, – ответил великодушный седовласый мужчина. На его лишенном морщин лице блеснула легкая пленка испарины. – Когда я был безусым юнцом, у меня хватило ума доказать эту теорему, но не хватило ума понять, что до меня ее никто не доказывал. Тогда проблемы были проще. Они имели решения.

– Ну а сейчас?

– Сейчас, похоже, они лишь приводят к другим проблемам. Подобно русской матрешке. Мне уже семьдесят, и, оглядываясь назад, я не могу восхищаться подобными проявлениями сугубо технического ума так, как ими восхищаются другие.

– Такие слова в ваших устах – это публичное отречение от своих убеждений. Разве не вы были удостоены медали Филдса?[978] Если не ошибаюсь, за ранние работы в области теории чисел. Еще когда вы работали в Институте перспективных исследований.[979]

– Знаете, вы заставляете меня прочувствовать свой возраст, – усмехнулся спутник Андреа. – Медаль до сих пор где-то валяется у меня в коробке из-под обуви. На ней выбито изречение древнеримского поэта Манилия: «Перешагнуть через пределы понимания и стать повелителем вселенной». Это смущает.

– И унижает.

Высокая луговая трава зашевелилась от порыва ветра, и Андреа поежилась от холода. Они повернули к каменной стене, древней на вид, подобной границам овечьих выгонов, которыми иссечены пастбища центральной Англии.

– Однако теперь вы имеете возможность осуществить на практике теорию «творить максимальное благо для максимального количества людей», – снова заговорила Андреа. – И эту задачу в значительной степени упрощает то, что в вашем распоряжении имеется фонд Банкрофта.

– Вы действительно так считаете? – Тень улыбки. Еще одно испытание.

Остановившись, Андреа собралась с мыслями, обдумывая серьезный ответ.

– Нет, не упрощает. Потому что нельзя забывать о необходимости выбора между возможностями – на что еще можно было бы потратить средства. И еще остается вопрос разрастающихся снежным комом последствий.

– Андреа, я сразу же понял, что в вас что-то есть. Пытливый ум. Щедрая толика независимости. Способность решать проблемы самостоятельно. Ну а ваши последние слова – тут вы попали в самую точку. Последствия, разрастающиеся снежным комом. Побочные эффекты. Это ловушка, которая подстерегает всех честолюбивых филантропов. На самом деле это самый трудный бой, который нам приходится вести.

Андреа с жаром закивала.

– Никто не хочет быть тем детским врачом, который спас жизнь маленького Адольфа Гитлера.

– Совершенно точно, – подтвердил Поль Банкрофт. – И порой попытка хоть как-то облегчить нищету приводит только к порождению новой нищеты. В какой-то район поставляется бесплатное зерно – и местные крестьяне остаются без работы. На следующий год западные благотворительные организации уже не приходят на помощь, но и от местных крестьян больше нечего ждать, поскольку они были вынуждены съесть свой семенной материал. На протяжении последних десятилетий мы снова и снова сталкиваемся с подобными случаями. – Банкрофт не отрывал взгляда от молодой женщины.

– Ну а борьба с болезнями?

– Бывает и так, что предлагаемые методы лечения, которые воздействуют в первую очередь на внешние проявления инфекционных заболеваний, в конечном счете приводят к увеличению скорости распространения эпидемии.

– Вы не хотите стать тем врачом, который дал больной тифом кухарке аспирин, чтобы та смогла снова выйти на работу, – заметила Андреа.

– Видит бог, Андреа, вы просто рождены для этого! – Морщинки вокруг глаз растянулись в улыбку.

И снова молодая женщина почувствовала, что заливается краской. Она возвращает себе то, что ей принадлежит по праву рождения, не так ли?

– Ну что вы… – смущенно пробормотала она.

– Я только хотел сказать, что у вас прирожденный дар мыслить такими категориями. Непредвиденные последствия случаются всех форм и размеров. Вот почему фонд Банкрофта всегда должен просчитывать все на пять ходов вперед. Потому что каждое действие приводит к определенным последствиям, да, – но эти последствия, в свою очередь, приводят к уже другим последствиям. Которые также приводят к своим последствиям.

Андреа ощущала силу могучего ума, направленного на решение серьезной задачи, полного решимости не отступать перед трудностями.

– Наверное, этого достаточно, для того чтобы наступил паралич воли. Стоит только начать думать обо всех этих последствиях, и возникает мысль, а нужно ли вообще что-нибудь делать?

– Вот только, – теперь Поль Банкрофт изящно и легко скользил сквозь фразы Андреа, – решения у этой головоломки нет.

– Потому что свои последствия есть и у бездействия, – вставила Андреа. – Если не делать ровным счетом ничего, это также будет приводить к последствиям.

– То есть невозможно принять решение отказаться принимать решение.

Это был не словесный поединок – а скорее танец, движения взад и вперед, навстречу и друг от друга. Андреа переживала восторженное возбуждение. Она беседовала с одним из величайших умов послевоенной эпохи о величайших проблемах современности – и разговаривала с ним на равных. Или же она напрасно себе льстит? Кошка танцует со львом?

Они направились вверх, по пологому склону холма, усыпанному колокольчиками и лютиками. Некоторое время оба молчали. Андреа казалось, у нее внутри звучит торжественная фуга. Приходилось ли ей когда-либо встречаться с такой выдающейся личностью? Поль Банкрофт располагал всеми богатствами мира, но деньги были ему не нужны. Его волновало только то, что можно сделать на эти деньги, если наметить цель с величайшей тщательностью. В колледже и университете Андреа сталкивалась с учеными, которых беспокоило лишь то, чтобы опубликовать свои работы в нужном журнале, чтобы попасть в ученый совет нужной конференции, – они жадно, алчно гонялись даже за самыми увядшими лаврами. Однако Поль Банкрофт был совсем другим. Свою первую значительную работу он опубликовал еще тогда, когда был слишком молод, чтобы покупать спиртное; в двадцать с небольшим лет он получил приглашение в Институт перспективных исследований, самый прославленный научно-исследовательский центр страны, где в свое время трудились Эйнштейн, Гёдель[980] и фон Нейман,[981] – но спустя несколько лет ушел из него, чтобы сосредоточить все свои знания, все свои силы на расширении области деятельности фонда. У этого расчетливого и практичного человека было большое сердце: сочетание крайне редкое.

В его присутствии все прежние честолюбивые устремления Андреа казались такими съежившимися.

– Итак, первая задача того, кто собирается творить добро, заключается в том, чтобы не натворить зла, – наконец задумчиво произнесла она. Теперь они спускались вниз по склону. Услышав негромкое хлопанье крыльев, молодая женщина подняла взгляд и успела увидеть, как прямо перед ней в воздух облаком дрожащего оперения поднялась пара диких уток. Как оказалось, за холмом прятался небольшой прозрачный пруд, площадью где-то с пол-акра. Вдоль берегов росли группы водяных лилий. Судя по всему, утки решили переждать в деревьях появление незваных гостей.

– Господи, какие же они красивые! – в восхищении выдохнула Андреа.

– Полностью с вами согласен. А среди людей встречаются такие, кто не может их видеть без того, чтобы не испытать зуд схватить в руки ружье. – Подойдя к пруду, Поль Банкрофт поднял с берега плоский камушек и с мальчишеской ловкостью пустил его по поверхности воды. Подскочив два раза, камень шлепнулся на противоположном берегу. – Я расскажу вам одну историю. – Он повернулся к ней лицом. – Вы когда-нибудь слышали об «Инвер-Брассе»?

– Инвер-Брасс? Судя по названию, это озеро в Шотландии.

– Так оно и есть, хотя вы не найдете его ни на одной карте. Но, кроме того, это также название одной группы людей – первоначально состоявшей из одних мужчин, – которые приехали из разных уголков земного шара и встретились на берегу озера в далеком 1929 году. Организовал эту встречу один шотландец, человек честолюбивый, располагавший значительными возможностями, и те, кого он пригласил, были под стать ему. И группа была маленькая. Всего шесть человек: все как один люди влиятельные, богатые, все идеалисты, полные решимости изменить мир к лучшему.

– О, и только-то.

– Вам это кажется совсем скромным? – с вызовом спросил Поль Банкрофт. – Однако ответ на ваш вопрос – да. Вот почему был основан «Инвер-Брасс». И с тех пор эта группа время от времени направляла крупные суммы денег в регионы бедствия с целью облегчить страдания и в первую очередь избежать насилия, порожденного лишениями.

– Все это было давным-давно. В другом мире. – Из густой чащи, темневшей на противоположной стороне лощины, донесся довольно громкий писк белки.

– Однако, как это нередко случается, честолюбие основателя «Инвер-Брасса» пережило его самого. В последующие десятилетия группа постоянно преобразовывалась, подстраиваясь под меняющиеся обстоятельства. Неизменным оставалось только одно: глава, кто бы им ни был, всегда сохранял кодовое имя Генезис. То же самое, которое было у основателя.

– Любопытная ролевая модель, – осмелилась заметить Андреа. Подобрав другой камушек, она попробовала пустить его вдоль поверхности воды, но неправильно рассчитала угол. Плюхнувшись один раз, камень скрылся.

– Наверное, скорее поучительная сказка, – возразил Банкрофт. – Этих людей нельзя было назвать непогрешимыми. Никак нельзя. Все дело в том, что один из их опытов экономического регулирования помимо их воли в конечном счете привел к возвышению нацистской Германии.

Андреа посмотрела ему в лицо.

– Вы это серьезно? – тихо промолвила она.

– Что, по сути дела, свело на нет все добро, совершенное ими. Эти люди, размышляя о причинах и следствиях, забыли, что следствия, в свою очередь, тоже становятся причинами.

Сквозь разбежавшиеся облака проглянуло солнце, сначала тусклое, затем засиявшее в полную силу. Андреа молчала.

– У вас такой вид, будто вы…

– Я просто ошеломлена, – призналась Андреа. И это действительно было так: профессиональный историк, она была ошеломлена историей «Инвер-Брасса», ошеломлена тем, с каким спокойствием доктор Банкрофт ее поведал. – Получается, такая крошечная группа заговорщиков смогла изменить ход истории человечества… – Она умолкла, не договорив.

– Есть вещи, Андреа, которые никогда не будут напечатаны в учебниках истории.

– Извините, – пробормотала она. – «Инвер-Брасс». От маленького озера в Шотландии до возвышения Третьего рейха. Нужно какое-то время, чтобы это прочувствовать.

– Мне никогда не приходилось встречать человека, способного так быстро впитывать новую информацию, – доверительным голосом промолвил стареющий ученый. – Вы поняли это значительно раньше других: вершить правое дело не всегда просто. – Он устремил взор вдаль, через многие акры сочной зелени к протяженной невысокой каменной стене, живописно выложенной из сланца.

– Должно быть, история «Инвер-Брасса» вас смущает.

– И унижает, – бросил на нее многозначительный взгляд Поль Банкрофт. – Как я уже сказал, главное – это всегда думать наперед. Мне бы хотелось верить, что фонд Банкрофта хоть как-то владеет элементами исторической причинной обусловленности. Мы убедились, что прямой удар нередко оказывается менее эффективным, чем карамболь. – Он запустил через пруд еще один камушек. Этот отскочил от поверхности три раза. – Все дело в запястье, – подмигнув, объяснил он. Ему было семьдесят лет и в то же время семь. Он взвалил себе на плечи тяжелейшую ношу, и в то же время в нем было что-то невесомое. – Помните негодующий призыв Вольтера: «Ecrasez l’infame!» – «Сокрушите ужас!» И в этом я с ним солидарен. Но самым сложным вопросом всегда было: как? Я уже говорил, что творить добро не всегда просто.

Андреа шумно вздохнула. Облака, носившиеся по небу, начинали сгущаться в тучи.

– Все это слишком сложно, чтобы понять за один раз, – наконец сказала она.

– Вот почему мне бы хотелось, чтобы вы сегодня вечером поужинали у меня – en famille.[982] – Он указал на дом в нескольких сотнях ярдов за каменной стеной, частично скрытый листвой. Значит, Поль Банкрофт живет на соседнем участке, и от его дома до фонда всего каких-нибудь двадцать минут пешком.

– Получается, вы живете над своей мастерской, – беззаботно хихикнула Андреа. – Точнее, рядом с ней.

– Это избавляет от необходимости тратить время на дорогу на работу, – согласился он. – А если я тороплюсь, по этой тропе можно проехать верхом. Надо понимать, ваш ответ «да»?

– Чистосердечное, не раздумывая. Благодарю вас. Принимаю ваше приглашение с огромным удовольствием.

– Мне почему-то кажется, мой сын будет рад с вами познакомиться. Его зовут Брэндон. Ему тринадцать. Все говорят, жуткий возраст, но он держится неплохо. В общем, я предупрежу Нуалу о вашем приходе. Она… в общем, она присматривает за нами. Помимо всего прочего, я осмелюсь предположить, что вы назовете ее гувернанткой. Но это звучит так по-викториански.

– А вы, скорее, из эпохи Просвещения.

Поль Банкрофт звонко рассмеялся.

Рассмешив этого великого человека, Андреа вдруг поймала себя на том, что ее уносит волна необъяснимого счастья. Она находится в незнакомом месте, на нее вывалили гору новой информации – однако она почему-то еще никогда не чувствовала себя так естественно.

«Вы рождены для этого», – сказал ей Поль Банкрофт, и, вспомнив свою мать, Андреа на мгновение ощутила неприятный холодок. Однако, а что, если он прав?

Сковав наручниками начальнику охраны запястья и щиколотки, Тодд Белнэп несколькими умелыми взмахами ножа раздел его догола, затем приковал наручники к тяжелому железному стулу. И только после этого он зажег свет. Для того чтобы справиться с таким противником, ему потребовались скорость и скрытность, а эти преимущества были временными. Стальные оковы же стали перманентным решением проблемы.

В резком свете люминесцентных ламп оливковое лицо застывшего на стуле человека приобрело нездоровый желтый оттенок. Белнэп подошел к пленнику и отметил, как глаза у того сначала широко раскрылись, а затем прищурились – начальник охраны узнал своего противника и понял, что это значит. Юсуф был одновременно ошеломлен и расстроен. Тот самый человек, которого он собирался пытать, теперь привел его самого в комнату пыток.

Белнэп, в свою очередь, обвел взглядом инструменты, которыми были увешаны стены подземелья. Назначение некоторых из них оставалось для него непостижимым; его воображение было извращенным в недостаточной степени, для того чтобы постичь, какое им можно найти применение. Другие он узнал по посещению музея пыток в Милане, где было представлено жуткое собрание средневековых орудий истязаний.

– А твой хозяин был настоящим коллекционером, – заметил Белнэп. Прикованный к стулу тунисец скорчил свое угловатое лицо в вызывающую усмешку. Белнэп увидел, что ему надо дать понять пленнику, как далеко он готов идти. Он знал, что собственная нагота заставляет Юсуфа чувствовать беззащитность своей плоти.

– Вижу, у вас здесь есть настоящая «железная дева», – продолжал оперативник. – Впечатляющая штука. – Он подошел к похожему на склеп ящику, изнутри утыканному железными гвоздями. Жертву помещали внутрь, после чего закрывали крышку. Гвозди медленно впивались в плоть, а крики несчастного жуткими отголосками усиливались в замкнутом пространстве. – Святая инквизиция продолжает жить. Все дело в том, что твоего покойного хозяина к изучению древности подтолкнуло не очарование Средневековьем. Сам подумай. Инквизиция действовала на протяжении столетий. И все это время продолжались пытки. То есть десятилетия за десятилетиями проб и ошибок. Обучения на собственном опыте. Постижения искусства играть на болевых окончаниях человека, как на струнах скрипки. В результате был накоплен невероятный опыт. Нам даже нечего мечтать о том, чтобы сравняться с ним. Не сомневаюсь, какая-то часть искусства безвозвратно потеряна. Но не вся.

Сидящий на стуле плюнул в него.

– Я тебе ничего не скажу, – с легким акцентом произнес он по-английски.

– Но ты даже не знаешь, чтó я собираюсь у тебя спросить, – удивился Белнэп. – Я просто хочу предложить тебе сделать выбор, только и всего. Определиться с решением. Неужели это так много?

Пленный охранник сверкнул глазами, но промолчал.

Выдвинув ящик комода из красного дерева, Белнэп достал инструмент, в котором сразу узнал «туркас», орудие, предназначенное для того, чтобы вырывать ногти. Он положил его на большой отделанный кожей поднос на виду у своего пленника. Рядом с «туркасом» Белнэп положил стальные щипцы, тиски для пальцев, с выступами, чтобы сжимать, а затем крушить суставы пальцев рук и ног, и стальной клин, назначение которого заключалось в том, чтобы выдирать ногти со стороны основания, очень медленно. Во времена инквизиции один из самых распространенных методов пытки состоял в том, чтобы как можно медленнее вырывать ногти на руках и ногах.

Продемонстрировав пленнику набор сверкающих инструментов, Белнэп произнес одно-единственное слово:

– Выбирай.

По лбу тунисца медленно заструилась полоска пота.

– Не хочешь? Тогда за тебя выберу я. Думаю, начнем мы с небольшого. – Говоря ласковым, увещевательным тоном, Белнэп снова обвел взглядом полки. – Да, я знаю, с чего именно. Как насчет «груши»? – спросил он, остановив взгляд на гладком яйцеобразном предмете с торчащей с одной стороны длинной рукояткой.

Белнэп помахал инструментом перед лицом пленника. Тот продолжал хранить молчание. «Груша», одно из самых знаменитых средневековых орудий пытки, вставлялось в заднепроходное отверстие или влагалище жертвы. После этого палач начинал вращать за выступающую рукоятку, железная груша раскрывалась, и из маленьких отверстий выходили острые иглы, медленно и болезненно разрывая внутренности жертвы.

– Хочешь кусочек груши? Впрочем, полагаю, эта груша сама не прочь тебя укусить. – Белнэп нажал на рычаг в спинке массивного железного стула, и посредине сиденья раскрылся на петлях небольшой люк. – Как видишь, я не какой-нибудь дилетант, а подхожу к делу основательно. Я не буду жалеть ни времени, ни сил. А когда тебя обнаружат завтра утром…

– Нет! – вскрикнул начальник охраны.

Его мокрое от пота тело начало источать резкий запах страха. Расчет Белнэпа оправдался: его пленника сломил не столько ужас перед кровавой болью, сколько мысль об унизительном позоре, который последует за ней.

– Да ты не волнуйся, – неумолимо продолжал Белнэп. – Никто не услышит твои крики. Самое чудесное в этой комнате то, что ты можешь кричать сколько угодно, надрывая связки. Все равно никто ничего не услышит. И, как я уже сказал, когда тебя обнаружат завтра утром…

– Я скажу тебе все, что ты хочешь! – выпалил тунисец, и его голос дрогнул. – Я скажу тебе все.

– Служанка, – рявкнул Белнэп. – Кто она? Где она сейчас?

Охранник недоуменно заморгал.

– Но она исчезла. Мы решили… мы решили, это ты ее убил.

Белнэп поднял брови.

– Когда она была нанята на работу? Кто она такая?

– Ну, месяцев восемь назад. Ее тщательно проверили, я лично проследил за этим. Восемнадцать лет. Лючия Дзингаретти. Живет вместе с родителями в Трастевере. Старинное семейство. Скромное. Но уважаемое. Очень религиозное.

– Из тех, где с детства учат беспрекословному послушанию, – сказал Белнэп. – Где они живут?

– На первом этаже жилого дома на виа Клариче Марескотти. Халил Ансари был очень разборчив в том, кого допускать в свой дом. И его можно понять.

– Она исчезла в тот день, когда Ансари был убит?

Юсуф Али кивнул.

– Больше мы ее не видели.

– Ну а ты – ты уже давно работаешь на Ансари?

– Девять лет.

– Должно быть, ты успел многое о нем узнать.

– И много, и мало. Я знал только то, что было мне необходимо для моей работы. Но не больше.

– Один американец, он был похищен в Бейруте. В тот самый день, когда был убит Ансари. – Говоря, Белнэп пристально изучал выражение лица тунисца. – Это похищение организовал Ансари?

– Не знаю. – Ответ прозвучал естественно, бесстрастно. В нем не было ничего искусственного, ничего натянутого. – Нам об этом ничего не говорили.

Белнэп снова внимательно вгляделся в лицо своего пленника и пришел к выводу, что тот говорит правду. Значит, здесь срезать дорогу не удастся, но, с другой стороны, он на это и не надеялся. На протяжении следующих двадцати минут Белнэп продолжал копать, постепенно восстанавливая приблизительную картину обустройства виллы Ансари на виа Анджело Мазина. Это была грубая мозаика, сложенная из больших плиток. Юсуф Али получил уведомление о том, что деловые интересы его бывшего хозяина теперь перешли в другие руки. Основные элементы управления оставались прежними. Виновный в нарушении мер безопасности был установлен и должным образом наказан. Службе охраны предстояло соблюдать бдительность до получения дальнейших инструкций. Что же касается событий в Бейруте и долине Бекаа, тут у тунисца не было ничего определенного. Да, Ансари осуществлял деятельность в тех краях; это было известно всем. Однако Юсуфа Али в них никогда не посвящали. А сам он прекрасно сознавал, что те, кто работает на Халила Ансари, не должны задавать лишних вопросов.

Но Юсуф Али, как-никак, возглавлял службу безопасности на виа Анджело Мазина. То есть оставалась служанка. Единственная зацепка Белнэпа. На тунисца не пришлось особенно нажимать: он и так назвал точный адрес, по которому проживали родители исчезнувшей служанки.

В замкнутой комнате пыток становилось душно; ее стены начинали давить на Белнэпа. Наконец он снова взглянул на часы. Что ж, он получил если не то, что было ему нужно, то хотя бы все, на что рассчитывал. Только сейчас заметил, что по-прежнему сжимает в левой руке «грушу», которую не выпускал в течение всего допроса. Положив ее обратно в ящик комода, Белнэп направился к двери звукоизолированной комнаты.

– Тебя обнаружат утром, – бросил он на прощание Юсуфу Али.

– Подожди, – хриплым, приглушенным шепотом остановил его начальник охраны. – Я выполнил все, о чем ты меня просил. Ты не должен оставлять меня здесь.

– Тебя скоро найдут.

– Ты меня не освободишь?

– Я не могу пойти на такой риск. Мне еще нужно убраться отсюда. Ты и сам все понимаешь.

У Юсуфа Али широко округлились глаза.

– Но ты должен.

– Я этого не сделаю.

Через несколько долгих мгновений взор пленника затянуло обреченностью, даже отчаянием.

– В таком случае ты должен оказать мне одну услугу. – Скованный наручниками начальник охраны дернул головой в сторону пистолета, который по-прежнему валялся на полу, там, где упал. – Пристрели меня.

– Я говорил, что подхожу к делу основательно. Но это уже слишком.

– Ты должен понять: я был преданным слугой Халила Ансари, его верным бойцом. – Тунисец потупил взгляд. – Если меня обнаружат здесь, – продолжал он сдавленным голосом, – я буду обесчещен… меня примерно накажут в назидание другим.

– Ты хочешь сказать, замучат до смерти. Так, как истязал других ты сам.

«Джаред, где ты сейчас? Что с тобой делают?» Эта мысль настойчиво колотила Белнэпу в грудь.

Юсуф Али не стал отпираться. Несомненно, он прекрасно понимал, какой позорной и мучительной будет такая смерть, поскольку сам не раз обрекал на нее других. Медленная, невыносимо жуткая смерть уничтожит до последнего атома чувство собственного достоинства и честь человека, который в жизни превыше всего ценит именно это.

– Я не заслужил такой участи, – наконец с вызовом объявил тунисец. – Я вправе рассчитывать на лучшее!

Повернув маховик запорного устройства, Белнэп отодвинул несколько засовов. Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату ворвался прохладный, свежий воздух.

– Пожалуйста, – прошептал пленник. – Пристрели меня. Это станет проявлением доброты.

– Да, – невозмутимо согласился Белнэп. – Вот поэтому-то я так не поступлю.