Принято считать, что Рим построен на семи холмах. Яникул, самый высокий, является восьмым. В древности он был отдан культу Януса, двуликого бога входов и выходов. Тодду Белнэпу тоже пригодилась бы пара лиц. Занявший позицию на третьем этаже виллы на виа Анджело Мазина, тяжеловесном здании в стиле неоклассицизма с оштукатуренными фасадами, выкрашенными желтой охрой, и белыми колоннами, оперативник сверился с часами уже пятый раз за десять минут.
«Вот то, чем ты занимаешься», – постарался мысленно обнадежить себя он.
Однако спланировал он все совсем не так. Этого не мог предусмотреть никто. Белнэп бесшумно прошел по коридору – вымощенному, хвала господу, уложенной в прочный цементный раствор плиткой: можно было не опасаться скрипящих половиц. Во время работ по переустройству удалили все деревянные элементы отделки, которые оставались с прошлых работ по переустройству… а сколько таких переустройств пережило здание с момента своей постройки в начале восемнадцатого века? Вилла, возведенная рядом с акведуком Траяна, обладала впечатляющим прошлым. В 1848 году, в блистательные дни Революции, здесь размещалась ставка Гарибальди; предположительно именно тогда были расширены подвалы, в которых был устроен арсенал. В наши дни вилла снова обрела военное значение, хотя и в более гнусном смысле. Ее хозяином стал некий Халил Ансари, торговец оружием из Йемена. И не простой торговец оружием. Каким покровом таинственности ни была окутана его деятельность, аналитики ОКО установили, что Халил поставляет свой товар не только в Южную Азию, но и в Африку. Среди других торговцев смертью йеменец выделялся своей неуловимостью: как никто другой, он скрывал свои передвижения, свое местонахождение, свою личность. До самого недавнего времени.
Белнэп не смог бы выбрать более подходящий момент – или более неподходящий. За два десятилетия, проведенные на оперативной работе, он научился бояться удачи, которая приходит почти слишком поздно. Один раз такое случилось в самом начале его карьеры, в Восточном Берлине. Другой раз – семь лет назад, в Боготе. И то же самое снова происходило сейчас здесь, в Риме. Хорошее всегда приходит тройками, как насмешливо утверждал лучший друг Белнэпа Джаред Райнхарт.
Как было установлено, Ансари собирался в самое ближайшее время совершить крупную операцию с оружием, состоящую из нескольких одновременных сделок с участием различных сторон. По всем указаниям, речь шла о чем-то необычайно сложном и запутанном, – такую масштабную операцию, наверное, мог устроить один только Халил Ансари. Согласно данным, полученным от осведомителей, окончательное соглашение должно быть заключено как раз сегодня вечером, в ходе переговоров, участникам которых предстояло находиться на разных континентах. Однако использование защищенных линий связи и самого совершенного шифровального оборудования сводило на нет возможности простого перехвата и прослушивания. Но положение дел изменилось с открытием, совершенным Белнэпом. Если ему удастся установить подслушивающее устройство в нужном месте, Отдел консульских операций получит неоценимую информацию о принципах работы сети Ансари. В случае удачи вся преступная сеть будет разоблачена – и торговец смертью, ворочающий многими миллионами, предстанет перед судом.
Это была новость хорошая. Плохая же состояла в том, что Белнэпу удалось установить личность Ансари всего несколько часов назад. Уже не оставалось времени на то, чтобы подготовить скоординированную операцию. Времени не было вообще ни на что: ни на то, чтобы позаботиться о прикрытии, ни на то, чтобы получить одобрение начальства. У Белнэпа не было выбора, кроме как действовать в одиночку. Упустить подобную возможность было нельзя.
На пропуске с фотографией, приколотом к вязаной хлопчатобумажной рубашке Белнэпа, значилось имя «Сэм Нортон». Согласно документам, он был одним из архитекторов, которые занимались очередным этапом реставрационных работ, сотрудником британской строительной фирмы, осуществлявшей проект. Пропуск позволил ему попасть в дом, но все равно не смог бы объяснить, что Белнэп делает на третьем этаже. В частности, что он делает в личном кабинете Ансари. Если его застанут здесь, все будет кончено. Точно так же все будет кончено, если обнаружат охранника, которого Белнэп вывел из строя стрелой с наконечником, смазанным сильнодействующим снотворным, и запихнул в комнату уборщиц в конце коридора. Операции настанет конец. И самому Белнэпу тоже настанет конец.
Белнэп сознавал нависшую над ним угрозу, но не заострял на ней внимание. Она существовала где-то на задворках сознания, подобно правилам дорожного движения. Осматривая кабинет торговца оружием, Белнэп испытывал что-то вроде полной отрешенности; он видел себя со стороны, с позиции бесплотного, бесстрастного наблюдателя. Керамический элемент контактного микрофона можно спрятать… где? В вазе на письменном столе, в которой стоит орхидея. Ваза послужит естественным рупором, усиливающим акустический сигнал. Разумеется, ее осмотрят охранники йеменца во время регулярного обхода, но произойдет это только завтра утром. Специальный датчик нажатий клавиш – у Белнэпа был самый современный – будет регистрировать все сообщения, набранные с клавиатуры стационарного компьютера Ансари. Вдруг в наушнике, вставленном в ухо, прозвучал слабый писк – ответ на радиоимпульс, переданный крошечным датчиком, реагирующим на движение, который Белнэп скрытно установил в коридоре.
Неужели сейчас кто-то войдет в кабинет? Ничего хорошего в этом нет. Совсем ничего хорошего. Вот она, жуткая усмешка судьбы. Он почти целый год пытался обнаружить Халила Ансари. А сейчас самое страшное, если Халил Ансари обнаружит его.
Проклятие! Ансари не должен был возвращаться так скоро. Белнэп беспомощно огляделся по сторонам. В этой комнате, вымощенной марокканской плиткой, спрятаться негде, разве что в шкафу с филенчатой дверцей у дальнего конца письменного стола. Далеко не идеальное место. Белнэп быстро шагнул в шкаф и уселся на корточки на полу. Шкаф, жаркий и душный, был заставлен стойками гудящих компьютерных серверов. Белнэп стал отсчитывать секунды. Крошечный датчик, установленный в коридоре, мог среагировать на пробежавшего мимо таракана или мышь. Несомненно, тревога была ложной.
Увы, нет. Кто-то вошел в комнату. Всмотревшись в щели между филенками, Белнэп разглядел фигуру. Халил Ансари, человек, во всем стремящийся к скруглениям. Тело, состоящее из одних овалов, словно рожденное на уроке рисования в начальной школе. Даже короткая, аккуратно подстриженная бородка казалась круглой. Губы, уши, подбородок, щеки были полные, мягкие, округлые, похожие на подушки. Белнэп разглядел, что на Ансари был белый шелковый халат, свободно обмотанный вокруг его дородного тела. Торговец оружием рассеянно приблизился к письменному столу. Только острые глаза йеменца, резко выделяющиеся на фоне остальной внешности, пытливо оглядывали помещение, похожие на вращающийся над головой самурая меч. Неужели Ансари заметил незваного гостя? Белнэп рассчитывал на то, что его укроет темнота внутри шкафа. Впрочем, он много на что рассчитывал. Еще один просчет – и рассчитаются уже с ним.
Йеменец грузно опустился в кожаное кресло за столом, похрустел суставами, разминая пальцы, и быстро набрал на клавиатуре короткую последовательность знаков – вне всякого сомнения, пароль. Белнэп, неуютно скрюченный в три погибели в тесном шкафу, почувствовал, как протестующе заныли колени. Сейчас ему было уже далеко за сорок, и от юношеской гибкости остались одни воспоминания. Однако пошевелиться было нельзя; малейший шум тотчас же выдаст его присутствие. Эх, приди он на несколько минут раньше или Ансари – на несколько минут позже; тогда он успел бы установить датчик сканирования клавиатуры, который перехватил бы электронные импульсы, вырабатываемые нажатием клавиш. Но сейчас главная его задача заключалась в том, чтобы остаться в живых, пройти через это испытание. Анализировать неудачи и составлять донесения можно будет потом.
Усевшись в кресле поудобнее, торговец оружием ввел следующую последовательность команд, на этот раз уже медленно, внимательно. Отправка сообщений по электронной почте. Побарабанив пальцами по столу, Ансари нажал кнопку, вмонтированную в коробку, отделанную красным деревом. Возможно, он устраивал селекторное совещание через Всемирную паутину. Возможно, все совещание будет заключаться в обмене шифрованными сообщениями в стиле интернет-беседы. Можно было бы узнать так много полезного, если бы только… Сожалеть об упущенных возможностях было уже слишком поздно, но тем не менее Белнэп все равно бессильно кусал локти.
Он прекрасно помнил, какой торжествующий восторг испытал совсем недавно, когда ему наконец удалось выследить свою добычу. Первым его окрестил «ищейкой» Джаред Райнхарт, и заслуженное прозвище закрепилось за ним. Но хотя Белнэп действительно обладал особым даром разыскивать тех, кому хотелось бы затеряться бесследно, своему успеху он в значительной степени был обязан обыкновенному упорству, – хотя ему не удавалось убедить других, сам он это прекрасно сознавал.
Определенно, именно так Белнэпу удалось в конце концов выследить Халила Ансари, хотя до него целые команды разведчиков возвращались ни с чем. Однако остальные копали лишь до тех пор, пока их лопаты со звоном не натыкались на камень, после чего опускали руки, считая продолжение работ бессмысленным. Белнэп привык действовать иначе. Каждые розыски были для него особенными, не похожими на другие; каждый раз он полагался на сочетание логики и безрассудства, потому что смесь логики и безрассудства заложена в самой природе человека. Ни одного, ни другого самого по себе не может быть достаточно. Компьютеры в центральном управлении могли обрабатывать огромные базы данных, анализировать всю информацию, поступающую от пограничной охраны, Интерпола и других ведомств; однако вначале им нужно было объяснить, чтó искать. Бездушные машины можно запрограммировать на выискивание закономерности; но вначале им нужно четко определить, на какие именно закономерности требуется обращать внимание. И они никогда не смогут проникнуть в мысли человека, за которым охотятся. Ищейка выслеживает лисицу отчасти потому, что способна мыслить, как лисица.
Раздался стук в дверь, и, дождавшись приглашения, в комнату вошла молодая женщина – черные волосы, оливковая кожа, но, как предположил Белнэп, скорее итальянка, чем уроженка Ближнего Востока. Строгая черная с белым одежда не могла скрыть красоту женщины: от нее исходила свежераспустившаяся чувственность человека, лишь недавно в полной мере вступившего во владения тем, чем наделила его мать-природа. Женщина принесла серебряный поднос с чайником и небольшой чашкой. Чай с мятой, сразу же догадался по приятному запаху Белнэп. Торговец смертью приказал принести этот ароматный напиток. Йеменцы не привыкли вести дела без большого чайника чая с мятой, и Халил, готовясь совершить длинную цепочку сделок, показал себя истинным сыном своего народа. Белнэп с трудом сдержал улыбку.
Именно подобные мелочи и помогали ему выслеживать самую неуловимую добычу. Одним из последних был Гарсон Уильямс, ученый из ядерного центра в Лос-Аламосе, продававший секреты Северной Корее, а затем исчезнувший. ФБР безуспешно пыталось найти его в течение четырех лет. Белнэп, когда его наконец подключили к поискам, выследил Уильямса меньше чем за два месяца. Изучая протокол обыска, произведенного на квартире ученого-предателя, он обратил внимание на слабость Уильямса к «Мармиту», соленому дрожжевому паштету, популярному у англичан пожилого возраста и бывших подданных Британской империи. Уильямс пристрастился к «Мармиту» в бытность свою аспирантом в Оксфордском университете. Из протокола обыска Белнэп узнал, что Уильямс держал в кладовке целых три банки «Мармита». ФБР продемонстрировало свою дотошность, просветив рентгеном все найденные в квартире вещи и определив, что в них нет микротайника. Но Белнэп мыслил иными категориями. Беглый физик должен был скрыться в какой-нибудь из развивающихся стран, где учет и контроль ведется неряшливо; такое предположение было логичным, поскольку Северная Корея не обладала возможностями, для того чтобы обеспечить Уильямса качественными документами, которые выдержали бы проверку на Западе с его новейшими информационными технологиями. Поэтому Белнэп ознакомился с тем, куда Уильямс ездил отдыхать в отпуск, ища закономерности, пытаясь определить его предпочтения. Развешанные им сигнальные колокольчики могли показаться странными: они звонили, отмечая, что в определенном географическом месте некий человек продемонстрировал определенные предпочтения. Так, в маленькую, захудалую гостиницу была отправлена партия специфических продуктов; телефонный звонок якобы от словоохотливого сотрудника торговой компании, проверяющего, довольны ли обслуживанием клиенты, позволил установить, что на самом деле заказ поступил не от постояльца гостиницы, а от местного жителя. Доказательства, если все это можно назвать доказательствами, были до абсурдного шаткими; однако интуиция решительно твердила Белнэпу, что он на верном пути. Разыскав наконец Уильямса в рыбацком городке на побережье залива Аругам-бей, на восточном побережье Шри-Ланки, Белнэп отправился к нему один. Он шел на риск – но нельзя же было направлять отряд спецназа только на основании того, что какой-то американец заказал через соседнюю гостиницу упаковку «Мармита». Для того чтобы начать официальные действия, этого было недостаточно. Однако Белнэпу большего и не требовалось. Когда он в конце концов встретился с Уильямсом и сказал, зачем пришел, физик был едва ли не рад тому, что его нашли. Тропический рай, купленный такой дорогой ценой, оказался на поверку, как это нередко бывает, царством бесконечной скуки, сводящим с ума своим однообразием…
Йеменец снова застучал по клавиатуре. Затем, взяв сотовый телефон – несомненно, со встроенной микросхемой шифрования, – Ансари кому-то позвонил и произнес несколько фраз по-арабски. Его голос, хотя и совершенно размеренный, наполнился повелительными нотками. Последовала долгая пауза, после чего Ансари перешел на немецкий.
Завершив разговор по телефону, Ансари мельком взглянул на служанку, наливавшую чай в чашку, и та улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Однако, как только торговец оружием отвернулся, снова погрузившись в работу, улыбка исчезла с лица девушки, словно камешек, брошенный в пруд. Выполнив свои обязанности, служанка бесшумно удалилась: вышколенная прислуга, умеющая оставаться незаметной.
Долго ли еще ждать?
Ансари поднес крошечную чашку ко рту и отпил маленький глоток, наслаждаясь напитком. Затем снова заговорил в телефон, на этот раз по-французски: «Да-да, все прошло строго по графику». Обыкновенная фраза, лишенная чего-либо конкретного. Оба собеседника знали, о чем идет речь; им не было необходимости уточнять, что имеется в виду. Воротила черного рынка оружия отключил телефон и набрал с клавиатуры еще одно сообщение. Потом снова отпил чай, поставил чашку и – все произошло внезапно, словно сердечный приступ. Ансари охватила дрожь, он повалился вперед лицом на клавиатуру и застыл неподвижно, очевидно, лишившись сознания. Мертвый?
Этого не может быть!
Однако это было так.
Дверь в кабинет снова открылась; вернулась служанка. Как поступит она, увидев это жуткое зрелище? Впадет в панику, поднимет тревогу?
На самом деле девушка была нисколько не удивлена. Двигаясь быстро, но бесшумно, она приблизилась к бесчувственному Ансари, положила палец на горло и, пощупав пульс, судя по всему, ничего не нашла. Затем девушка натянула белые хлопчатобумажные перчатки и усадила торговца оружием так, чтобы казалось, будто он просто отдыхает, откинувшись на спинку кресла. После чего подошла к клавиатуре и поспешно набрала короткое сообщение. И, наконец, забрала чашку и чайник, поставила их на поднос и покинула кабинет. Тем самым скрыв орудие смерти.
Халил Ансари, один из самых могущественных торговцев оружием на земле, только что был убит – прямо на глазах у Белнэпа. Если быть точным, отравлен. И кем… молодой служанкой-итальянкой.
Оглушенный, Белнэп поднялся во весь рост, распрямляя затекшие члены. В голове у него стоял шум радиоприемника, настроенного на частоту между двумя станциями. Такого развития событий он никак не ожидал.
И вдруг прозвучал тихий электронный зуммер. Это был сигнал устройства внутренней связи, которое стояло на столе Ансари.
Проклятие, только этого еще не хватало! В самое ближайшее время поднимется тревога. И как только это произойдет, дороги отсюда больше не будет.
Когда-то этот город называли ближневосточным Парижем, точно так же как Сайгон провозглашали индокитайским Парижем, а раздираемый междоусобными распрями Абиджан – Парижем африканским: как оказалось, этот титул был не столько честью, сколько проклятием. Теперь здесь не жили, а выживали.
Бронированный лимузин «Даймлер» плавно продвигался по запруженной вечерним часом «пик» улице Маарад в беспокойном деловом центре города, известном под названием Центрального квартала Бейрута. Фонари отбрасывали на пыльные улицы резкие пятна света, похожие на лужицы наледи. «Даймлер» миновал площадь Звезды – когда-то скопированную со своей знаменитой парижской тезки, а ныне превратившуюся в обычный перекресток, запруженный машинами, – и заскользил по улицам Старого города, где отреставрированные особняки времен Оттоманской империи и французского мандата соседствовали с современными административными зданиями. Дом, перед которым наконец остановился лимузин, оказался совершенно непримечательным: тускло-коричневое семиэтажное здание, похожее на десятки таких же в округе. Профессиональному взгляду широкие наружные рамы вокруг окон лимузина сообщили бы о том, что стекла пуленепробиваемые, однако в этом тоже не было ничего необычного. В конце концов, это ведь Бейрут. Не было ничего необычного и в двух здоровенных телохранителях – одетых в темно-коричневые поплиновые костюмы свободного покроя, который предпочитают те, чей обыкновенный наряд требует помимо галстука кобуры под мышкой, – вышедших из машины, как только она остановилась. Опять же, это ведь Бейрут.
Ну а что насчет пассажира? Наблюдательный человек сразу же подметил бы, что пассажир, высокий, холеный, облаченный в дорогой, но мешковатый серый костюм, не был гражданином Ливана. Его национальная принадлежность не вызывала никаких сомнений: он все равно что размахивал звездно-полосатым флагом.
Водитель подобострастно распахнул дверь, и американец беспокойно огляделся по сторонам. Лет пятидесяти с небольшим, подтянутый, он излучал въевшуюся в плоть заносчивую самоуверенность посредника из самого могущественного государства на планете – и в то же время тревогу человека, попавшего в незнакомый город. Жесткий чемоданчик у него в руках подсказал бы дополнительную зацепку – или же просто породил бы дополнительные вопросы. Один из телохранителей, тот, что пониже ростом, первым зашел в дом. Второй, неустанно озираясь по сторонам, остался с высоким американцем. Нередко телохранители и тюремщики бывают так похожи друг на друга.
В вестибюле американца встретил ливанец с улыбкой на постоянно дергающемся лице и зализанными назад черными волосами, казалось, уложенными с помощью сырой нефти.
– Мистер Маккиббин? – спросил он, протягивая руку. – Росс Маккиббин?
Американец кивнул.
– Я Мухаммад, – таинственным шепотом представился ливанец.
– По-моему, – пробурчал американец, – в этой стране все Мухаммады.
Смущенно улыбнувшись, встречающий провел гостя через эскорт вооруженных охранников. Это были рослые, косматые мужчины с автоматическими пистолетами в отполированных до блеска кобурах на поясе, с настороженными глазами и обветренными лицами, люди, знающие, как легко уничтожить цивилизованный мир, потому что это происходило у них на глазах, и поэтому решившие примкнуть к чему-то более незыблемому: торговле.
Американца провели на второй этаж в вытянутое помещение с отштукатуренными стенами. Оно было обставлено на манер гостиной, с обитыми гобеленом уютными креслами и низкими столиками, уставленными чайниками и кофейниками, но показная неформальность не скрывала тот факт, что это место предназначалось для работы, а не для отдыха. Охранники остались за дверью, в некоем подобии приемной; внутри американца ждали с десяток местных бизнесменов.
Человека, которого звали Росс Маккиббин, встретили озабоченными улыбками и торопливыми рукопожатиями. Собравшихся ждали дела, и всем было известно, что американцы терпеть не могут традиционных арабских любезностей и витиеватых речей.
– Мы крайне признательны вам за то, что вы изыскали возможность встретиться с нами, – сказал один из присутствующих, которого представили как владельца двух кинотеатров и сети бакалейных магазинов в Бейруте.
– Вы оказываете нам честь своим присутствием, – подхватил второй коммерсант.
– Я являюсь лишь представителем, посланником, – небрежно ответил американец. – Считайте меня посредником. Есть люди, имеющие деньги, и есть люди, нуждающиеся в деньгах. И моя задача заключается в том, чтобы свести первых со вторыми. – Его улыбка захлопнулась, словно телефон-«раскладушка».
– Зарубежным инвесторам весьма сложно проникать на наш рынок, – вставил один из местных бизнесменов. – Но мы не из тех, кто заглядывает дареному коню в зубы.
– Я вам не дареный конь, – возразил американец.
Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, шагнул ближе к двери. Теперь он мог не только слышать, но и видеть.
В любом случае, сторонний наблюдатель без труда разобрался бы, олицетворением каких сил являлись собравшиеся в комнате. Американец, несомненно, был одним из тех посредников, кто зарабатывает на жизнь, выискивая лазейки в международном праве по поручению сторон, вынужденных действовать тайно. В настоящий момент он предоставлял иностранный капитал группе местных бизнесменов, которые, отчаянно нуждаясь в оборотных средствах, вынуждены были закрывать глаза на источник их происхождения.
– Мистер Йорум, – резко произнес Маккиббин, поворачиваясь к человеку, до сих пор хранившему молчание, – вы ведь банкир, не так ли? Какие, на ваш взгляд, возможности открываются здесь передо мной?
– По-моему, каждый из присутствующих здесь с готовностью станет вашим партнером, – ответил банкир, чье приплюснутое лицо и крошечные ноздри напоминали голову лягушки.
– Надеюсь, вы благосклонно отнесетесь к компании «Мансур энтерпрайзиз», – вмешался один из бизнесменов. – Капиталы оборачиваются у нас очень быстро, принося неплохой доход. – Он умолк, ошибочно истолковав неодобрительные взгляды остальных присутствующих как проявление недоверия. – Честное слово, вся наша отчетность прошла тщательную аудиторскую проверку.
Маккиббин устремил ледяной взгляд на представителя «Мансур энтерпрайзиз».
– Аудиторскую проверку? Те, чьи интересы я представляю, предпочитают более свободное обращение с бухгалтерской документацией.
С улицы донесся визг тормозов. Никто из присутствующих не обратил на него внимания.
Ливанец вспыхнул.
– Ну, разумеется. Уверяю вас, мы подходим к ведению отчетности очень разносторонне.
Никто не употреблял термин «отмывание денег», в этом не было необходимости. Не нужно было разъяснять цель этой встречи. Иностранные предприниматели, обладающие значительными объемами неучтенных наличных, хотели вложить свои деньги в вольготную экономику таких стран, как Ливан, где они, перетекая из одной подставной фирмы в другую, превращались бы на выходе в честно заработанную прибыль. Бóльшая часть вернется к молчаливым партнерам, кое-что можно будет оставить себе. В этой комнате алчность и страх были буквально осязаемы на ощупь.
– Меня начинают мучить сомнения, не теряю ли я здесь напрасно свое время, – скучающим тоном продолжал Маккиббин. – Мы говорим о соглашениях, основанных на доверии. А доверие невозможно без полной откровенности.
Медленно моргнув, банкир осмелился изобразить улыбку земноводного.
Натянутая тишина была нарушена топотом группы людей, быстро поднимающихся по широкой лестнице. Опоздавшие участники какой-то другой встречи? Или… или кто-то еще?
Досужие гадания прервал резкий, частый треск очередей из автоматического оружия. Сперва он показался хлопками фейерверка, но фейерверк продолжался слишком долго – и слишком громко. Послышались пронзительные крики, сливающиеся в хоре ужаса. И тотчас же этот ужас выплеснулся и в зал совещаний, подобно обезумевшей ярости. В комнату ворвались люди с лицами, закутанными арабскими платками-куфиями, поливая ливанских бизнесменов из «калашниковых».
В считаные мгновения зал стал ареной кровавого побоища. Казалось, маляр в раздражении выплеснул на оштукатуренные стены банку алой краски; распростертые на полу тела превратились в промокшие под красным дождем манекены.
Совещание закончилось.
Стремительно выскочив из кабинета, Тодд Белнэп, держа в руках папку с чертежами, пошел по длинному коридору. Теперь ему придется положиться исключительно на наглость. О запланированном пути отхода – вниз во внутренний дворик и через грузовой люк – можно забыть: на это потребуется много времени, а времени у него сейчас не было. Выбора не оставалось – он вынужден был идти кратчайшим путем.
Дойдя до конца коридора, Белнэп остановился, увидев на лестничной площадке внизу двух охранников, совершавших обход. Затаившись в дверном проеме, он постоял несколько минут, дожидаясь, когда охранники пройдут мимо. Затихающие шаги, позвякивание связки ключей, захлопнувшаяся дверь: удаляющиеся звуки.
Бесшумно вернувшись на лестницу, Белнэп мысленно просмотрел запечатленные в памяти чертежи и, отыскав узкую дверь справа на площадке, открыл ее. За ней должен был находиться проход, ведущий к черной лестнице; этот путь позволит обойти стороной главный этаж виллы, что уменьшит риск быть обнаруженным. Но, еще переступая через порог, Белнэп почувствовал что-то неладное. Тревога накатилась до того, как он смог найти ей осознанное объяснение: громкие голоса, топот резиновых каблуков по каменным плитам пола. Люди бежали, а не шли шагом. Нарушение привычного распорядка. Что означало: смерть Халила Ансари обнаружена. Что означало: теперь меры безопасности на вилле многократно усилены. Что означало: шансы на спасение испаряются с каждой минутой, проведенной здесь.
А может быть, уже слишком поздно? Сбегая по лестнице, Белнэп услышал громкое жужжание, и на лестничной площадке внизу захлопнулась на электронный замок стальная решетка. Кто-то привел в действие единую охранную систему, которая перекрыла все входы и выходы из здания, в том числе и обусловленные требованиями пожарной безопасности. Неужели он оказался запертым на лестничном пролете? Вернувшись бегом наверх, Белнэп дернул ручку двери, ведущей на следующий этаж. Ручка повернулась, и он, толкнув дверь, шагнул вперед.
Прямиком в ловушку.
Левую руку ему стиснули стальные пальцы, в спину больно воткнулось дуло пистолета. Судя по всему, его присутствие выдал датчик, реагирующий на тепло. Выкрутив голову, Белнэп заглянул в гранитные глаза человека, схватившего его за руку. То есть пистолет держал второй, невидимый охранник. Эта позиция была второстепенной, и, следовательно, охранник, занимавший ее, подчинялся тому, который стоял рядом с Белнэпом.
Белнэп присмотрелся к нему внимательнее. Смуглый, темноволосый, гладко выбритый, лет сорока с небольшим – возраст, когда жизненный опыт дает максимальные преимущества, еще не умаленные потерей физического здоровья. С юнцом, обладающим накачанной мускулатурой, но не имеющим опыта, справиться еще можно, как и с престарелым ветераном. Однако по движениям этого охранника Белнэп понял, что тот досконально знает свое дело. На лице у него не было ни излишней самоуверенности, ни страха. Такой противник был очень опасен: сталь, закаленная нагрузкой, но еще не знающая усталости.
Обладая могучим телосложением, охранник при этом двигался легко и быстро. Его лицо состояло из плоскостей и углов: нос с расплющенной переносицей, несомненно, сломанный в молодости, массивный лоб, слегка выступающий над глазами рептилии – глазами хищника, изучающего поверженную добычу.
– Эй, послушайте, я не знаю, что тут у вас происходит, – начал Белнэп, стараясь сойти за перепуганного рабочего. – Я архитектор, проверяю, как выполняется контракт на реставрацию. Это ведь моя работа, разве не так? Послушайте, свяжитесь с нашей конторой, и все будет сразу же улажено.
Охранник, ткнувший ему в спину пистолет, теперь шел рядом, справа от него: лет двадцати с небольшим, гибкий, подвижный, темные волосы под «ежик», впалые щеки. Он постоянно переглядывался со вторым охранником, который, судя по всему, из них двоих был старшим. Ни тот, ни другой не удостоили болтовню Белнэпа ответом.
– Быть может, вы не говорите по-английски, – продолжал тот. – Наверное, вот в чем вся беда. Dovrei parlare in italiano…[962]
– Твоя беда не в том, что я не понимаю, – крепче стиснув Белнэпу руку, с легким акцентом произнес по-английски старший охранник. – Твоя беда в том, что я все понимаю.
По его произношению Белнэп заключил, что это уроженец Туниса.
– Но в таком случае…
– Ты хочешь говорить? Замечательно. А я хочу слушать. Но не здесь. – Остановившись на мгновение, охранник заставил рывком остановиться и своего пленника. – А в нашей прекрасной stanza per gli interrogatori.[963] В комнате для переговоров. В подвале. Туда мы сейчас и направляемся.
У Белнэпа внутри все оборвалось. Ему было прекрасно известно, чтó это за комната, – он изучил ее на чертежах, выяснил, как она устроена и оснащена, еще до того, как убедился в том, что владельцем виллы является Ансари. Выражаясь простым языком, это была комната пыток, оснащенная всем необходимым. В технических характеристиках здания значилось: «totalemente insonorizzanto», абсолютная звуконепроницаемость. Как установил Белнэп, звукоизоляционные материалы были специально заказаны в Нидерландах. Полная акустическая непроницаемость была достигнута за счет толщины стен, а также за счет ее изоляции от остального здания: изнутри комната была отделана плотным полимером, изготовленным на основе кварцевого песка и полихлорвинила; дверной проем закрывал уплотнитель из прочной резины. Находясь в комнате, можно было кричать, надрывая легкие, и эти крики были совершенно неслышны за ее пределами, всего в нескольких шагах. Звукоизоляция гарантировала это.
Оборудование, имеющееся в комнате в подвале, гарантировало крики.
Злодеи всегда стремятся полностью присвоить себе право наслаждаться своими деяниями; Белнэп знал это еще по Восточному Берлину, где двадцать с лишним лет назад впервые столкнулся с подобным. Среди истинных ценителей жестокости «уединенность» является чем-то вроде общего девиза; уединенность позволяет укрывать варварство в самом сердце цивилизованного общества. Но Белнэп понимал и другое. Если его отведут в stanza per gli interrogatori, все будет кончено. Это будет конец для операции и конец для него самого. Спастись оттуда уже нельзя. Лучше оказать сопротивление, каким бы рискованным оно ни было, чем безропотно позволить отвести себя туда. На стороне Белнэпа было лишь одно преимущество: он это знал, в то время как охранники не догадывались о том, что он это знает. Испытывать большее отчаяние, чем думают о тебе враги, – очень тонкая соломинка. Но Белнэп был готов работать с тем, что имел.
Он натянул на лицо выражение тупой признательности.
– Вот и отлично, – сказал он. – Замечательно. Я понимаю, у вас тут секретность на высшем уровне. Поступайте, как считаете нужным. Я с радостью отвечу на все ваши вопросы там, где скажете. Но… извините, как вас зовут?
– Зови меня Юсуфом, – ответил тот из охранников, который был главным, и даже в этих простых словах прозвучало что-то беспощадное.
– Но, Юсуф, говорю сразу: вы совершаете ошибку. Со мной вам ничем не поживиться.
Белнэп ссутулился, опустил плечи, стараясь казаться физически более невзрачным. Разумеется, охранники не поверили его заверениям. Но ему требовалось любой ценой скрыть от них то, что он это понимает.
Возможность представилась, когда охранники решили сократить путь, проведя своего пленника не по бетонной черной лестнице, а по парадной лестнице – широкой, величественной, со ступенями из белого известняка, застеленными персидской ковровой дорожкой. Увидев огни уличных фонарей, пробивающиеся через запотевшие окна по обеим сторонам от массивной входной двери, Белнэп мгновенно принял решение. Один шаг, второй, третий – он выдернул руку из железных пальцев охранника, изображая раненое достоинство, и охранник даже не потрудился отреагировать на это. Попавшая в клетку птица беспомощно билась о стальные прутья.
Белнэп повернулся к Юсуфу, словно пытаясь снова завязать разговор, и перестал следить за тем, куда поставить ногу. Сбегающая вниз по ступеням ковровая дорожка была мягкая, на толстой основе; это окажется кстати. Четвертый шаг, пятый, шестой: Белнэп споткнулся так убедительно, как только смог, притворяясь, что наступил мимо ступеньки. Повалившись вперед, он плавно упал на расслабленное левое плечо, при этом скрытно смягчая удар правой рукой.
– Проклятие! – вскрикнул Белнэп и, изображая полную растерянность, скатился вниз еще на пару ступеней.
– Vigilanza fuori![964] – пробормотал своему напарнику тот охранник, который назвал себя Юсуфом, – опытный, прошедший огонь и воду.
У охранников будут считаные секунды на то, чтобы решить, как себя вести: задержанный обладает ценностью – цену имеет информация, которую можно из него вытянуть. Если убить его в такой неподходящий момент, это может обернуться нежелательными упреками. С другой стороны, для того чтобы выстрелом только ранить, а не убить, нужно целиться очень тщательно, что особенно трудно, когда цель находится в движении.
А Белнэп находился в движении. Прекратив падение, он расправил плечи и, распрямив сжатые тугими пружинами икроножные мышцы, оттолкнулся от ступени, словно от стартовой колодки, и помчался к входной двери, выполненной в древнегреческом стиле. Однако целью его являлась не дверь; она тоже заперта на мощный электрический магнит.
В самое последнее мгновение Белнэп повернул в сторону – к узорчатому окну шириной два фута, в котором отражались, только в уменьшенном виде, силуэты двери. Городские власти Рима запретили менять внешний облик виллы, и это требование относилось в том числе и к стеклянному витражу. В проекте на реконструкцию значилось, что в конечном счете витраж будет заменен на точно такой же, но только выполненный из специального метакрилового пластика, пуленепробиваемого и небьющегося; однако пройдут еще месяцы, прежде чем копия, в работе над которой примут участие художники и инженеры, будет готова. А сейчас Белнэп бросил свое тело на простое стекло, выставив вперед бедро и отвернувшись, чтобы уберечь лицо от порезов, и…
Витраж с громким хлопком вылетел из рамы и разбился вдребезги о каменные плиты улицы. Элементарная физика: энергия движения пропорциональна массе тела, помноженной на квадрат его скорости.
Быстро поднявшись с земли, Белнэп побежал по мощенной камнем дорожке перед виллой. Однако преследователи отстали от него лишь на какие-то мгновения. Он услышал топот их ног – и выстрелы. Белнэп принялся метаться из стороны в сторону, чтобы не дать охранникам возможность прицелиться. Темноту у него за спиной ослепительными протуберанцами разрывали вспышки выстрелов. Пули отражались от мраморных изваяний, украшавших двор перед виллой. Пытаясь увернуться от прицельного огня, Белнэп молил о том, чтобы его не зацепил случайный рикошет. Жадно глотая воздух, обезумевший от напряжения, не имея времени оценить полученные травмы, он круто повернул влево и, рванув к кирпичной стене, обозначавшей границу владений, перескочил через нее. Острые шипы колючей проволоки вцепились ему в одежду, вырывая из нее клочья. Проносясь через садики примыкающих друг к другу консульств и маленьких музеев, выстроившихся вдоль виа Анджело Мазина, Белнэп думал о том, что левая щиколотка скоро начнет стрелять резкой болью, что мышцы и суставы заноют, протестуя против подобного бесцеремонного обращения. Однако пока что нахлынувший адреналин отключил цепи, отвечающие за распространение болей по организму. И Белнэп был этому очень рад. И еще он был рад кое-чему другому.
Тому, что остался жив.
В зале совещаний стояло зловоние продырявленных человеческих тел, извергнувших свое содержимое: приторный запах крови, смешанный с запахами пищеварительного тракта и кишечника. Это была вонь скотобойни, надругательство над органами обоняния. Оштукатуренные стены, изнеженная плоть, дорогие ткани – все было пропитано сиропом кровопускания.
Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, чувствовал, как по груди разливается обжигающая боль, – пуля попала ему в плечо и, вероятно, задела легкое. Однако он оставался в сознании. Чуть раздвинув веки, телохранитель смотрел на картину кровавого побоища, на расхаживающих по залу людей, укутанных в куфии. Из участников совещания в живых остался лишь тот, кто называл себя Россом Маккиббином. Оглушенный неожиданностью случившегося, парализованный страхом, он стоял, озираясь по сторонам. Один из убийц грубо натянул американцу на голову брезентовый мешок грязно-коричневого цвета, после чего нападавшие гурьбой высыпали на лестницу, уводя своего пленника с собой.
Телохранитель судорожно дышал, беспомощно наблюдая за тем, как его поплиновый пиджак медленно темнеет от крови. С улицы донесся приглушенный гул заработавшего двигателя. Раненый дополз до окна и успел увидеть, как американца, уже со связанными руками, грубо запихнули в кузов микроавтобуса – и микроавтобус с ревом скрылся в пыльной ночи.
Облаченный в поплиновый костюм телохранитель достал из потайного внутреннего кармана крошечный сотовый телефон. Этим средством связи следовало пользоваться только в крайнем случае: его начальник из Отдела консульских операций особо подчеркнул это. Толстым пальцем, мокрым и липким от артериальной крови, телохранитель набрал последовательность из одиннадцати цифр.
– Химчистка Гаррисона, – ответил скучающий голос.
Раненый глотнул воздух, пытаясь наполнить кислородом простреленные легкие, и заговорил:
– Поллукс захвачен в плен.
– Повторите? – мгновенно очнулся голос.
Американской разведке требовалось, чтобы телохранитель повторил свое сообщение, возможно, для того чтобы идентифицировать его голос по речевому спектру, и раненый в поплиновом костюме сделал все так, как его просили. Необходимости уточнять время и местонахождение не было; в телефон было встроено устройство Джи-пи-эс.[965] Это устройство армейского образца, которое предоставляло не только электронную подпись даты и времени, но и местоположение в горизонтальной системе координат с точностью до девяти футов. Следовательно, в штаб-квартире сразу узнали, где находился Поллукс в тот момент, когда его похитили.
Но куда его увезли?
– Тысяча чертей! – проревел разъяренный начальник оперативного отдела. От гнева у него на шее вздулись бугорки мышц.
Сообщение было получено специальным отделением УРИ, Управления разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, и уже через шестьдесят секунд оно заняло верхнюю строчку в списке первоочередных дел. Отдел консульских операций гордился своей гибкостью и оперативностью, чем выгодно отличался от бюрократической медлительности более крупных разведывательных ведомств. А высшее руководство ОКО ясно дало понять, что работа Поллукса имеет высший приоритет.
Стоявший на пороге кабинета начальника оперативного отдела младший оперативный сотрудник – кожа цвета кофе с молоком, черные волнистые волосы, густые и жесткие, – вздрогнул, словно это ругательство относилось к нему самому.
– Проклятие! – выкрикнул начальник оперативного отдела, с грохотом ударяя кулаком по столу.
Отодвинув кресло назад, он встал. У него на виске задергалась жилка. Его звали Гарет Дракер, и хотя он смотрел на младшего оперативного сотрудника, стоявшего в дверях, он его не видел. Еще не видел. Наконец взгляд Дракера сфокусировался на смуглом молодом офицере.
– Какая у нас картина? – спросил он голосом врача «Скорой помощи», проверяющего данные о частоте пульса и давлении.
– Мы получили сообщение только что.
– Если точнее, что значит «только что»?
– Около полутора минут назад. От нашего человека, у которого сейчас дела тоже очень плохи. Мы решили, эту новость вам нужно сообщить как можно скорее.
Дракер нажал кнопку внутреннего коммутатора.
– Вызовите Гаррисона, – приказал он невидимому секретарю.
Дракера, при его пяти футах восьми дюймах худого, даже тощего, один из коллег как-то сравнил с парусником: хоть и хрупкий на вид, он раздувается, поймав попутный ветер. И как раз сейчас Дракер поймал попутный ветер и расправил паруса – выпятил грудь, раздул щеки, и даже его глаза, казалось, вылезали за пределы прямоугольных очков без оправы. Его поджатые губы стали короткими и толстыми, похожими на проколотого дождевого червя.
Младший оперативный сотрудник отступил в сторону, пропуская дородного мужчину лет шестидесяти, быстрым шагом вошедшего в кабинет Дракера. Лучи вечернего солнца, пробиваясь через жалюзи, омывали золотистым светом дешевую казенную мебель – письменный стол с клееной столешницей, столик с облупившимся шпоном, видавшие виды стеллажи из эмалированной стали, стулья, обитые выцветшим бархатом, который когда-то был зеленым и до сих пор сохранил подобие этого оттенка. Синтетический ковер с самого начала цветом и фактурой напоминал грязь – торжество если не стиля, то мимикрии. И десятилетие ежедневного топтания почти никак не сказалось на его внешнем виде.
Дородный мужчина, вывернув шею, покосился на младшего оперативного сотрудника.
– Гомес, правильно?
– Гомс, – поправил его тот. – В один слог.
– Это чтобы сбить врагов с толку, – с горечью произнес вошедший, словно снисходительно отмечая отсутствие вкуса. Это был Уилл Гаррисон, старший оперативный сотрудник, куратор бейрутского отделения.
Смуглые щеки молодого офицера тронулись краской.
– Не буду вам мешать.
Гаррисон бросил вопросительный взгляд на Дракера, и тот кивнул.
– Останься. У нас будут к тебе вопросы.
Гомс прошел в кабинет с робким выражением ученика, вызванного к директору. Потребовался еще один нетерпеливый жест со стороны Дракера, чтобы он присел на один из зеленых – вроде бы зеленых, когда-то бывших зелеными, скорее зеленых, чем каких-либо других, стульев.
– Какими будут наши действия? – спросил Гаррисона Дракер.
– Когда тебя бьют ногой по яйцам, ты сгибаешься пополам. Вот какими будут наши действия.
– Значит, мы вляпались в дерьмо. – Теперь, когда ветер ярости выдохся, Дракер выглядел таким же усталым и побитым, как все остальные. И, несомненно, пробыв в должности начальника оперативного отдела всего четыре года, он еще не успел к этому привыкнуть.
– По самые уши. – Уилл Гаррисон держался с Дракером вежливо, но его отношение никак нельзя было назвать уважительным. За его плечами было больше лет работы в ОКО, чем у какого-либо другого руководителя старшего звена; и за эти годы он скопил огромный запас опыта и нужных связей, который нередко оказывался неоценимым. Гомс знал, что время его нисколько не смягчило. Жесткий и крутой, Гаррисон если и изменился, то только стал еще жестче и круче. Если бы существовала шкала крутости, он измерялся бы самыми верхними значениями. У него были долгая память, короткое терпение, выпирающий вперед подбородок, который в минуты раздражения выпирал еще больше, и темперамент, начинавшийся с отметки «легкое недовольство» и становившийся только хуже.
Когда Гомс учился в колледже в Ричмонде, он однажды купил подержанную машину со сломанным радиоприемником. Ручку настройки заклинило на станции, передающей лишь тяжелый рок, а ручка громкости сломалась где-то на среднем уровне так, что ее можно было только прибавлять. Если не брать в счет тяжелый рок, Гаррисон напоминал Гомсу этот приемник.
Очень неплохо было также то, что Дракера мало интересовали ритуалы служебной иерархии. Все коллеги Гомса сходились во мнении, что самым кошмарным начальником является классический тип «лизать всех, кто выше, лягать всех, кто ниже». Гаррисон лягал всех, кто ниже, но он не лизал тех, кто выше, а Дракер, если и лизал тех, кто выше, не лягал тех, кто ниже. И каким-то чудом у них что-то получалось.
– Ублюдки стащили с него ботинки, – сказал Дракер. – Вышвырнули их на обочину. Так что на передатчике Джи-пи-эс можно поставить крест. Мы имеем дело не с дураками.
– Матерь божья, – пробормотал Гаррисон, затем, бросив взгляд на Гомса, рявкнул: – Кто?!
– Неизвестно. По словам нашего человека на месте…
– Что? – чуть ли не подпрыгнул Гаррисон.
– По словам нашего агента, похитители ворвались на встречу с участием…
– Я прекрасно знаю, черт побери, что это было за совещание, – оборвал его Гаррисон.
– Так или иначе, все было сработано четко и быстро. Злоумышленники натянули Поллуксу мешок на голову, швырнули его в машину и скрылись в неизвестном направлении.
– Злоумышленники… – подавленно повторил Гаррисон.
– О похитителях нам почти ничего неизвестно, – сказал Гомс. – Они действовали быстро и очень жестоко. Перестреляли всех, кого увидели. Лица закрыты, вооружены автоматическим оружием. – Гомс пожал плечами. – Арабские боевики. Я так полагаю.
Гаррисон посмотрел на молодого офицера так, как энтомолог с длинной иголкой в руках разглядывает любопытный экземпляр насекомого.
– Значит, ты так полагаешь?
Дракер повернулся к куратору бейрутского отделения.
– Давай пригласим сюда Окшотта. – Он пролаял распоряжение в коммутатор внутренней связи.
– Да я так, просто хотел сказать, – пробормотал Гомс, стараясь сдержать дрожь в голосе.
Гаррисон сложил руки на груди.
– Нашего парня захватили в Бейруте. Ты высказываешь предположение, что это дело рук арабских боевиков. – Он говорил подчеркнуто раздельно. – Готов поспорить, ты член Фи-бета-каппы.[966]
– Греческий я не учил, – растерянно пробормотал Гомс.
Гаррисон с присвистом фыркнул.
– Желторотый юнец, черт побери. Если бы похищение произошло в Пекине, ты бы заявил, что за этим стоят китайцы. Есть самоочевидные вещи. Если я спрошу тебя, на какой машине уехали похитители, не вздумай ответить «на такой, у которой четыре колеса». Это понятно, твою мать?
– Это был микроавтобус, темно-зеленый, покрытый пылью. Окна занавешены. Наш человек предположил, что это «Форд».
В кабинет вошел высокий, тощий мужчина с вытянутым лицом и нимбом седеющих волос. Твидовый пиджак в «елочку» свободно болтался вокруг его узкого торса.
– Итак, кто отвечал за эту операцию? – спросил Майк Окшотт, заместитель директора ОКО по аналитической разведке. Плюхнувшись еще в одно из скорее зеленых, чем каких-либо еще, кресел, он сложил свои длинные, вытянутые руки и сплел тощие ноги, словно армейский перочинный нож швейцарского производства.
– Сам прекрасно знаешь кто, – проворчал Гаррисон. – Я.
– Ты курировал операцию, – с пониманием дела поправил Окшотт, пристально глядя на него. – А кто ее разработал?
Широкоплечий здоровяк пожал плечами.
– Я.
Старший аналитик продолжал смотреть на него.
– Ну, мы с Поллуксом, – снова пожал плечами Гаррисон, признавая свое поражение. – В основном Поллукс.
– Уилл, снова из тебя приходится тянуть клещами каждое слово, – заметил Окшотт. – У Поллукса блестящая голова. И незачем подвергать его ненужному риску. Учти это на будущее. – Взгляд на Дракера. – Каков был план на игру?
– Поллукс разрабатывал свою легенду на протяжении четырех месяцев, – сказал Дракер.
– Пяти месяцев, – поправил Гаррисон. – Согласно легенде, он был Россом Маккиббином, американским бизнесменом, предпочитавшим заниматься не слишком чистыми делами. Посредником, который искал возможности отмывать деньги наркомафии.
– Эта наживка подходит для ловли мелкой рыбешки. Поллукс охотился на крупную добычу.
– Совершенно верно, черт побери, – подтвердил Дракер. – У Поллукса были далеко идущие планы. Рыба ему была не нужна. Он искал других рыбаков. И приманка ему требовалась только для того, чтобы занять место на берегу.
– Так, общую картину я понял, – сказал Окшотт. – Дело Джорджа Хабаша, часть два.
Старшему аналитику не нужно было объяснять, что он имел в виду. В начале семидесятых годов прошлого века лидер палестинского сопротивления Джордж Хабаш, известный под кличкой Врач, устроил в Ливане тайное совещание с участием главарей террористических организаций, действовавших в самых разных странах мира, в том числе испанской ЭТА, японской «Красной армии», банды Баадера-Майнхоффа из Западной Германии и Фронта освобождения Ирана. В последующие годы организация Хабаша и Ливан вообще стали тем местом, куда съезжались террористы со всего земного шара в поисках оружия. Чехословацкий пистолет-пулемет «Скорпион», из которого был убит Альдо Моро,[967] был куплен на ливанском рынке оружия. Когда главаря итальянской революционно-экстремистской организации «Автономия» задержали с двумя ракетами «Стрела» класса «земля – воздух» советского производства, Народный фронт освобождения Палестины заявил о том, что ракеты являются его собственностью, и потребовал их возвращения. Однако ко времени падения Берлинской стены на оружейном рынке Ливана, через который террористические организации всего мира покупали и продавали свой смертоносный товар, наступило длительное затишье.
Но теперь все это осталось в прошлом. Как удалось установить Джареду Райнхарту и его людям, нервный центр в настоящее время переживал второе рождение: на рынке торговли оружием вновь закипела бурная активность. Стремительно устанавливался новый мировой порядок. И разведчики-аналитики отмечали еще одно: терроризм превратился в занятие отнюдь не дешевое. По оценкам Отдела разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, «Красные бригады» тратили на содержание своих пятисот боевиков около ста миллионов долларов ежегодно. В наши дни запросы экстремистских группировок стали запредельными: постоянные авиаперелеты, специальное оружие, морские суда, предназначенные для перевозки снаряжения, подкупы официальных лиц. Все это требовало огромных денег. Множество законопослушных бизнесменов отчаянно нуждались в быстром вливании наличных средств. Как и не очень большое, но достаточное число организаций, посвятивших себя тому, чтобы сеять смерть и разрушения. И Джаред Райнхарт – он же Поллукс – разработал стратегию, которая должна была позволить проникнуть в это уравнение на стороне покупателей.
– Разведка – это не бирюльки, – задумчиво промолвил Дракер.
Окшотт кивнул.
– Как я уже говорил, Поллукс хитер – дальше некуда. Остается только надеяться, что на этот раз он не перехитрил самого себя.
– Он быстро двигался вперед, приближался к цели, – заметил Гаррисон. – Хотите познакомиться близко с банковским сообществом? Начните брать займы, и вскоре банкиры сами придут к вам, просто чтобы на вас поглядеть. Поллуксу стало известно, что один из банкиров, прибывших на встречу, был замешан в самых разных нечистых делишках. Не проситель, а соперник.
– По-моему, чересчур мудреный путь и чересчур дорогостоящий, – сказал Окшотт.
Гаррисон нахмурился.
– В сеть Ансари нельзя попасть, просто заполнив анкету.
– Ладно, убедили, – вынужден был признать Окшотт. – Так, давайте-ка посмотрим, все ли я понял правильно. В тот самый день, когда Ансари предположительно должен был находиться в своей цитадели зла, завершая цепочку сделок на поставку оружия общей суммой триста миллионов долларов, – в тот самый день, когда он должен был поставить точки над «i», заверив все контракты своей цифровой подписью, и заодно перевести кругленькую сумму на один из своих бесчисленных банковских счетов, – Джаред Райнхарт, он же Росс Маккиббин, встретился в Бейруте с оравой жадных торгашей. Затем его захватила банда решительных негодяев с головами, обмотанными полотенцами, и «калашниковыми» в руках. Кто-нибудь посмеет предположить, что это случайность?
– Нам неизвестно, где произошел прокол, – сказал Дракер, стиснув подлокотники кресла так, словно старался удержать равновесие. – Мое нутро подсказывает, Поллукс пал жертвой того, что слишком хорошо разыгрывал роль преуспевающего американского бизнесмена. Вероятно, ребята, похитившие его, предположили, что за него можно будет получить солидный выкуп.
– Как за сотрудника американской разведки? – выпрямился в кресле Окшотт.
– Как за состоятельного американского бизнесмена, – настаивал Дракер. – Вот мое мнение. Похищение с целью выкупа остается в Бейруте распространенным занятием, даже сейчас. Всем боевикам нужны деньги. От Советов они больше ничего не получают. Саудовский королевский дом пошел на попятную. Финансовые потоки от сирийцев высохли до жалких ручейков. Мое предположение – Поллукса приняли за того, за кого он себя выдавал.
Окшотт медленно кивнул.
– Да, ребята, попали вы в тот еще переплет. Особенно если учесть, что сейчас творится на Капитолийском холме.
– Проклятие! – пробормотал Дракер. – А завтра мне предстоит снова отчитываться перед этой чертовой контрольной комиссией Сената.
– Там известно об этой операции? – спросил Гаррисон.
– Да, в общих чертах. Если вспомнить, какую ей выделили строку в бюджете, понятно, что обойтись без этого было нельзя. Вероятно, мне начнут задавать вопросы. А у меня, черт побери, ответов на них нет.
– И какая же ей была выделена строка? – спросил Окшотт.
Бисеринка пота, запульсировавшая у Дракера на лбу вместе с жилкой под ней, блеснула в лучах солнца.
– Полгода работы коту под хвост. Не говоря о том, сколько в этой операции участвовало людей. Дыра в бюджете будет огромная.
– Шансы Поллукса тем выше, чем скорее мы начнем действовать, – вмешался Гомс. – Таково мое мнение.
– Послушай меня, малыш, – снисходительно посмотрел на него Гаррисон, – мнение подобно дырке в заднице. И то, и другое есть у каждого.
– Если комиссия Керка узнает об этом провале, – тихо вставил Дракер, – у меня их будет две. И я говорю не о мнениях.
Казалось, несмотря на яркие лучи полуденного солнца, в комнате сгустились угрюмые сумерки.
– Я вовсе не собираюсь нарушать субординацию, но я совершенно сбит с толку, – сказал Гомс. – Захватили одного из наших. Причем ключевого игрока. Я хочу сказать, черт побери, речь ведь идет о Джареде Райнхарте! Что будем делать?
Долгое время все молчали. Обернувшись к своим высокопоставленным коллегам, Дракер молчаливо выяснил их мнение. Затем он бросил на молодого офицера взгляд, от которого сворачивается кровь.
– Мы будем делать самое трудное, – сказал начальник оперативного отдела. – То есть абсолютно ничего.