Казалось, не прошло и нескольких секунд, как он, шагнув под арку, оказался в этой комнатушке.

Однако в действительности дело обстояло вовсе не так. Дэвид понял это, почувствовав, как чьи-то пальцы касались осторожно кожи вокруг раны. Вздрогнув затем от боли, когда с него сорвали лейкопластырь, он ощутил, как по его животу разлилась какая-то жидкость, холодная и жгучая одновременно.

Открыв сердито глаза, он увидел склонившегося над ним незнакомого человека. А потом – и Леона, стоявшего чуть позади. На краю грубого матраца стоял типичный врачебный саквояж. Значит, это был доктор. Незнакомец, говоря по-английски исключительно правильно, произнес:

– Вы спали почти восемь часов. Сон – лучшее лекарство, какое могли бы вам прописать… Сейчас я наложу вам на рану три шва: без этого не обойтись. Конечно, придется немножечко потерпеть, но зато вы сможете сразу же встать на ноги, как только я сделаю вам перевязку.

– Сколько сейчас времени? – спросил Дэвид.

Леон посмотрел на часы и, отчетливо выговаривая слова, прошептал:

– Два… часа.

– Спасибо, что пришли, доктор, – проговорил Сполдинг, отодвигаясь от края кровати, чтобы врачу было где разложить инструменты.

– Подождите с этим, пока я не вернусь в свой кабинет в Палермо. – Врач засмеялся негромко сардоническим смехом. – Я уверен, что нахожусь в одном из их черных списков. – Доктор, накладывая первый шов, одобряюще улыбался Дэвиду. – У себя в клинике я сказал, что меня вызвали принимать роды на одном из отдаленнейших ранчо… Где-то на плато. – Врач, сделав последний стежок, похлопал Сполдинга по груди. – Еще два шва, и мы закончим.

– Вы думаете, вас станут допрашивать?

– Это не обязательно. Хунта довольно часто закрывает глаза на происходящее вокруг. К тому же здесь не так уж много врачей… И имеется еще одно обстоятельство, которое также позволяет мне надеяться на благополучный исход. Дело в том, что сотрудники следственных органов стараются не портить отношений с эскулапами, чтобы при случае бесплатно получить у них врачебную консультацию. Полагаю, подобная позиция как нельзя лучше отражает их менталитет.

– А я думаю, что все это вовсе не так, вы просто хотите успокоить меня. Уверен, что, отправившись сюда, вы подвергаете себя серьезной опасности.

Врач, прервав на какой-то миг свою работу, взглянул на Дэвида.

– Джин Камерон – личность необыкновенная. Если когда-нибудь будет написана книга о Буэнос-Айресе военного времени, то, убежден я, ей посвятят там не одну страницу, – ответил врач и, умолкнув, продолжил спокойно свое занятие. У Дэвида было такое ощущение, что доктор не желал разговаривать с ним на эту тему. К тому же он явно спешил.

Через двадцать минут Дэвид уже провожал его до двери глинобитного дома. Пожимая врачу руку, он произнес извиняющимся тоном:

– Боюсь, у меня нет денег расплатиться с вами.

– Вы никому ничего не должны, подполковник. Скорее это я ваш должник: я ведь еврей.

Дэвид вместо того чтобы отпустить руку врача, сжал ее еще крепче – и отнюдь не в знак признательности или благорасположения к нему.

– Будьте добры объяснить мне, что вы хотите этим сказать?

– Что тут непонятного? Наша община гудит разговорами об американце, который решил вывести на чистую воду эту свинью Райнемана.

– И это все?

– Этого достаточно.

Доктор убрал свою руку и вышел. Дэвид закрыл за ним дверь.

Неплохо сказано – «эта свинья Райнеман». Вот и пришло уже время вплотную заняться им.

* * *

В телефонной трубке звучали по-тевтонски грубые, гортанные вопли. Дэвид ясно представлял себе, как на загорелом обрюзгшем лице вздуваются сине-черные вены, а сощуренные, заплывшие жиром глаза пылают неукротимым гневом.

– Это все вы! Это вы во всем виноваты! – выкрикивал его собеседник одни и те же слова, словно их повторение могло бы повернуть все вспять.

– Да, это все я, – спокойно, не повышая голоса, ответил Дэвид.

– Вы мертвец! Вы уже труп!

Дэвид произнес неторопливо, стараясь как можно четче обрисовать истинное положение дел:

– Если я и в самом деле труп, то из этого следует только одно: шифровки не уйдут в Вашингтон и соответственно никто не станет отключать радары или прерывать радиосвязь. К чему это приведет, вам ясно и самому. В надлежащее время на экранах приборов слежения вспыхнут контуры вашего траулера, если, конечно, ему удастся выйти в открытое море, а вслед за тем обнаружат и субмарину, всплывающую наверх неподалеку от него. Подводную лодку, само собой разумеется, тут же взорвут и пустят ко дну.

Райнеман какое-то время хранил полное молчание. Сполдинг, слыша в трубке учащенное дыхание немецкого еврея, не произнес ни единого слова, решив предоставить ему возможность осмыслить сложившуюся ситуацию.

Когда же Райнеман заговорил, в его голосе уже не было прежних истеричных нот.

– Как я полагаю, у вас есть что сказать мне, – произнес он твердым тоном. – В противном случае вы не стали бы звонить.

– Вы правы, – согласился Дэвид. – У меня и в самом деле есть что сказать. Как я предполагаю, вы берете за посредничество определенную плату. И ни за что не поверю, если мне вдруг кто-то скажет, будто вы проворачиваете эту сделку за просто так.

Райнеман тяжело задышал. Затем, вновь повременив немного с ответом, проговорил осторожно:

– Все верно… Но то, чем занимаюсь я в данный момент, представляет собой самую обычную товарообменную операцию. Посреднические же услуги в подобного рода делах должны, как известно, оплачиваться.

– Однако оплата будет произведена позже, по завершении сделки, не так ли? – Дэвид продолжал говорить спокойным, беспристрастным тоном. – Как я понимаю, вы не торопитесь, поскольку всюду, где это вам нужно, у вас свои люди… Однако должен вас огорчить: вы не получите из Швейцарии никаких радиограмм, подтверждающих перевод денег на ваши счета. Единственное сообщение, на которое вы могли бы еще рассчитывать, – впрочем, и то лишь при определенных условиях, – должно поступить к вам с подводной лодки. В случае, если все пойдет по вашему плану, вас известят в нем о перегрузке алмазов «Кенинга» с траулера на субмарину. Но все это может произойти только после того, как я вывезу отсюда чертежи: сигналом к завершению операции должно стать поступившее в Вашингтон известие о том, что я со своим «грузом» оставил эту страну. – Сполдинг издал короткий холодный смешок. – Кстати, считаю своим долгом заметить, что действовали вы как профессионал самого высшего класса, с чем вас и поздравляю, Райнеман.

Финансист, резко понизив голос, в котором ощущалось беспокойство, спросил Дэвида:

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что и должен был бы сказать при сложившихся обстоятельствах такой же профессионал, как и вы… Я – единственный человек, от которого зависит, получите вы с субмарины донесение о перегрузке алмазов или нет. Меня никто не сможет подменить. Поскольку ни у кого еще нет кодов, по которым отключают локаторы… Имея все это в виду, я хотел бы рассчитывать на определенное вознаграждение за те услуги, которые смог бы вам оказать.

– Понимаю… – произнес нерешительно Райнеман, по-прежнему тяжело дыша в трубку. – Но, говоря откровенно, вы хотите слишком многого. Ваше начальство ждет чертежи гироскопов. Если вы задержите их доставку, вас, вне сомнения, покарают. И покарают жестоко. Разумеется, никакого судебного разбирательства не будет, но вам от этого не станет легче. Уверен, вы и сами все прекрасно понимаете.

Дэвид снова издал короткий смешок, но не холодный, как прежде, а безмятежно веселый.

– Вы заблуждаетесь. Глубоко заблуждаетесь. Если кого-то и покарают, то не меня. До прошлой ночи я знал только половину истории, в которую был вовлечен, сейчас же мне известно все… Нет, меня никто не станет карать. Зато у вас могут возникнуть кое-какие проблемы. Я точно знаю это: проведя в Лиссабоне четыре года, человек много чему учится.

– Извольте пояснить, о каких это проблемах вы говорите.

– Что ж, поясню. Если продукцию «Кенинга» не удастся отправить из Очо-Кале в условленное место, то Альтмюллер пришлет в Буэнос-Айрес секретный батальон, и тогда уж вам несдобровать.

Райнеман снова не сразу ответил. Его молчание свидетельствовало о том, что он согласен с Дэвидом.

– Значит, отныне мы с вами – союзники, – произнес наконец финансист. – За какую-то одну только ночь вы многого сумели достичь. Решившись на отчаянный шаг, преодолели массу препятствий. Я не могу не восхищаться той энергией, с которой вы взялись за осуществление своих амбициозных планов. Не сомневаюсь, мы сможем с вами договориться.

– Я был в этом уверен.

– Обсудим детали?

Дэвид вновь засмеялся негромко.

– Какая-то плата причитается мне за то, что происходило… еще до прошлой ночи. Но это – лишь половина того, на что я рассчитываю. Надеюсь, вы не станете скупиться, расплачиваясь со мной, – само собой, в Швейцарии. Вторую же половину вознаграждения должен получить в Соединенных Штатах. В виде голов ваших исключительно щедрых клиентов, – сказал Сполдинг и тут же добавил, уже резким тоном: – Мне нужны их имена.

– Не понимаю…

– В таком случае подумайте получше. Впрочем, я помогу вам. Мне нужны имена людей, стоящих за операцией. Американцев. И больше ничьи. Бухгалтер же или бригадный генерал, не знающий толком, что делать, в данный момент меня не интересуют. Так что, будьте добры, назовите их… Если же вы откажетесь выполнить мою просьбу, сделка не состоится. И никакие шифровки никуда не пойдут.

– Как мне представляется, человек из Лиссабона потерял чувство меры, – произнес Райнеман – на этот раз с уважительной ноткой в голосе. – Вижу, что вы… как говорят у вас в Штатах… парень без предрассудков.

– Я имел возможность лично наблюдать, как вершат свои дела нынешние хозяева жизни. И довольно много думал об этом. А почему бы и нет?

Райнеман, судя по всему, не слушал Дэвида. Когда же финансист заговорил, то по интонациям его голоса было заметно, что он сомневается в искренности слов своего собеседника.

– Если вы и в самом деле пришли к тому, что главной целью вашей жизни должно стать… как бы это получше выразиться?.. достижение личного материального благополучия, то почему в таком случае совершаете поступки, подобные тому, что имел место прошлой ночью? Ущерб, причиненный вами, должен заметить, не является чем-то невосполнимым, и поэтому меня интересует только одно: зачем вы сделали это?

– Ответ очень прост: тогда я еще не думал о личном благополучии… Мысли мои прошлой ночью были весьма далеки от таких вещей.

«Бог свидетель, я не лгу», – подумал Дэвид.

– Ясно. Кажется, я понимаю вас, – сказал финансист. – Метаморфоза, обычная для человека, оказавшегося в вашем положении…

– Мне нужны остальные чертежи, – перебил его Сполдинг. – Вы же хотите, чтобы я отправил в Вашингтон долгожданные шифровки. Если мы будем и впредь действовать строго по плану, то в нашем распоряжении остается тридцать шесть часов, – плюс-минус два-три часа не в счет. Я позвоню вам в шесть. Будьте готовы покинуть свою резиденцию.

Дэвид, повесив трубку, вздохнул полной грудью и только тогда заметил, что весь вспотел, хотя в доме с холодными глинобитными стенами было прохладно. Легкий ветерок с зеленых лугов дул в окна, развевая занавески. Он взглянул на Леона, сидевшего в плетеном кресле с высокой прямой спинкой.

– Ну как я? – спросил Дэвид.

Физик сглотнул слюну и заговорил:

– Ваши слова… звучали… весьма… убедительно… Однако… дались они вам… совсем не легко… Об этом можно судить… и по капелькам пота на вашем лице… и по выражению… ваших глаз. – Леон улыбнулся и, тут же вновь став серьезным, спросил: – Есть ли… у нас… хоть какой-то шанс… получить… остальные чертежи?

Сполдинг, слушая Эжена, подумал: то ли он уже начал привыкать к затрудненной речи ученого, то ли у того наметился в этом отношении определенный прогресс. Когда же Леон кончил говорить, он зажег сигарету, затянулся, посмотрел на плавно колышущиеся занавески и только затем повернулся к физику.

– Мне хотелось бы, доктор, чтобы мы лучше понимали друг друга. Я не собираюсь считать виной всему проклятые чертежи, хотя, возможно, и мог бы сделать это. Но если ради того, чтобы заполучить остающуюся документацию, мы рискуем тем, что траулер встретится с субмариной, я отказываюсь от дополнительной партии. Насколько я представляю себе, у нас и так три четверти полного комплекта чертежей, что уже само по себе немало… И сейчас я думаю лишь о том, кто именно заправляет операцией… Улики я раздобыл, теперь же мне нужны имена главных действующих лиц.

– Вы жаждете возмездия, – произнес мягко Леон.

– Да!.. Как бог свят!.. Хочу покарать виновных! – Дэвид смял сигарету, так и не выкурив ее, подошел к открытому окну и взглянул на расстилавшиеся по ту сторону ограды луга. – Прошу прощения, я не собирался разговаривать с вами в подобном тоне. Хотя, возможно, и должен был бы. Вы слышали Фельда, вы видели, что я принес из Очо-Кале. Вы знаете все об этом мерзком… непристойном деле.

– Прежде всего, я знаю, что… пилоты, которые ведут эти далекие от совершенства самолеты… ни в чем не виноваты… Я знаю, я убежден, что… Германия во что бы то ни стало должна быть разбита.

– Замолчите, ради бога! – прорычал Дэвид, отходя от окна. – Вы же видели все! И должны были бы понять, что творится вокруг!

– Вы вот утверждаете, будто… между нами и ими… нет никакой разницы, не так ли?.. У меня… другое мнение… И я не думаю, что вы сами… верите в то, что говорите.

– Я и сам уже не знаю, верю ли вообще хоть во что-то!.. Впрочем, нет, это-то я знаю. Знаю, что то, против чего я выступаю, не позволяет мне верить во что бы то ни было… И еще я знаю, что мне нужно выяснить имена тех людей.

– Имена вы узнаете… Главное же в другом, в вещах… морального порядка… Думаю, вопросы, которые… возникли у вас, будут терзать вас… еще долгие годы. – От волнения Леону становилось все труднее выговаривать слова. – Что же касается меня, то… я считаю, что Ашер Фельд в любом случае, что бы там… ни происходило, абсолютно прав… В сложившейся обстановке недопустимо пытаться уладить все мирным путем… Войну необходимо довести до победного конца.

Леон замолчал и потер горло. Дэвид направился к столу, где у Эжена стоял кувшин с водой, наполнил стакан и, подойдя к изможденному физику, подал ему. И когда тот кивнул в знак благодарности, Сполдинг подумал вдруг, что все это выглядит довольно странно… Этот больной человек, ставший, по сути, отшельником, меньше, чем кто-либо еще, выигрывает от победоносного завершения войны. И для него лично не имеет значения и то, сколь долго еще продлится она. Тем не менее его за живое задело упоминание об Ашере Фельде. По-видимому, перенеся в своей жизни немало страданий, он отдавал предпочтение наипростейшим, прямым путям решения проблемы, в то время как у него, Дэвида, преисполненного чувства гнева, был несколько иной подход к таким делам.

Итак, на сцену снова выходит этот Ашер Фельд. Сейчас он – в отеле «Альвеар».

– Послушайте, – сказал Сполдинг. – Если у нас и впрямь имеется шанс раздобыть недостающие чертежи, – а я не исключаю такого, – то мы непременно воспользуемся им. Правда, дело это весьма опасное… Не для нас, а для вашего друга Ашера Фельда. Сейчас я не знаю, как там все сложится, и поэтому ничего не могу обещать… Главное, что волнует меня в данный момент, – это как раздобыть имена… Поверьте, я не забываю о наших с вами общих делах. Но, пока мне не удастся узнать имен, Райнеман должен думать, будто я так же стремлюсь заполучить чертежи, как он – алмазы… В общем, посмотрим, что будет и как.

Раздался слабый дребезжащий звонок телефона. Дэвид взял трубку.

– Это я, Баллард, – послышался встревоженный голос шифровальщика.

– Слушаю вас, Бобби.

– Надеюсь, что ваша совесть чиста, хотя все вокруг уверяют меня в обратном. Я исхожу из того, что вы, как человек разумный, не захотите предстать перед военным судом по обвинению в хищении нескольких долларов и сесть затем на долгие годы в тюрьму.

– Вы правильно рассудили. Но объясните все же, в чем дело? К вам поступила какая-то информация, касающаяся непосредственно меня?

– Начнем с главного. Военно-морские силы желают заполучить вас живым или мертвым. Полагаю, труп для них предпочтительней, хотя прямо об этом не говорится.

– Думаю, им не составило особого труда разыскать Михана и шофера…

– Само собой разумеется! Но для этого им пришлось прочесать все окрестности, задействовав массу народа! Они просто взбесились! Обвиняют черт знает в чем наше посольство, и все потому, что «Фэрфакс» требует от них схватить вас. Впрочем, дело не только в «Фэрфаксе»: они и сами не прочь разделаться с вами. Обзывают вашу персону разбойником, вором и прочими не менее «лестными» словами.

– Ясно. Этого и следовало ожидать.

– Ожидать? Ну, вы даете! Не знаю, должен ли я говорить вам еще и о Грэнвилле, и все же скажу. Из-за вас он оборвал у меня все телефоны. В Вашингтоне готовят для нас какую-то сверхважную шифровку, и, пока не получу ее, я должен буду сидеть как прикованный за своим столом в аппаратной.

– Полагаю, пока что ему ничего не известно, поскольку на базе все держат в секрете, – произнес раздраженно Сполдинг.

– Черта с два, ничего не известно! Если вы и впрямь считаете, будто кто-то делает из вашей истории тайну, то глубоко заблуждаетесь! Нам известно и о планах временной приостановки радиосвязи! И о том, что военный департамент поспешил обвинить вас в предательстве и дезертирстве! Ведь как-никак это он осуществляет непосредственное руководство операцией, в которой участвуете вы, хотя формально она и проводится Объединенным штабом союзных держав.

– Я знаю об этом. И могу даже назвать вам отдел департамента, занимающийся сделкой.

– Не сомневаюсь… Хочу также поставить вас в известность о том, что к берегам Аргентины направляется подводная лодка с двумя важными особами из Берлина. Но это уже вас не касается, поскольку вы выведены из игры. Грэнвилль лично сообщит вам об этом.

– Дерьмо он! – закричал Дэвид. – Настоящее дерьмо! Закрывает глаза на действительность! Спросите любого секретного агента в Европе, и он вам скажет, что из немецких портов невозможно вывезти тайком даже Briefmarke[953], не говоря уже о чертежах! Никто не знает этого лучше, чем я!

– Весьма интересно с точки зрения онтологии[954], хотя представление о дерьме никак не ассоциируется с…

– Оставьте свои шуточки! Мне сейчас не до них! – взорвался Дэвид и тут же пожалел об этом, поскольку у него не было никаких оснований кричать так на шифровальщика. Баллард разговаривал в той же манере, что и восемнадцать часов назад, и, хотя, возможно, кое-что усложнял, не смог сообщить ему ничего такого, что действительно взволновало бы его. Бобби, конечно же, и понятия не имел ни о кровавой резне в Сан-Тельмо, ни о находящихся в Очо-Кале промышленных алмазах, предназначенных для Пенемюнде, ни о «Хагане», внедрившей своих агентов в сверхсекретное подразделение военной разведки. И он не узнает об этом и в данный момент. – Простите, но на меня так много свалилось всего!

– Понятно-понятно, – ответил спокойно Баллард, словно давно уже привык иметь дело с людьми, не способными сдерживать свой темперамент. Дэвид же, слушая его, подумал о том, что способность сохранять выдержку при любых обстоятельствах и с терпением относиться к другим – еще одно свойство характера, присущее почти всем шифровальщикам. – Джин сказала мне, что вы ранены и пребываете в прескверном состоянии. Кто-нибудь уже осматривал вас?

– Да, у меня побывал один врач, так что оснований для беспокойства нет… Вам удалось разузнать то, о чем я просил? Об Айре Бардене?

– Само собой… Я обратился в Вашингтон, в службу Джи-2. Попросил от вашего имени переслать к нам по телетайпу досье на него, о чем, как я думаю, пресловутый сей Барден узнает в самое ближайшее время.

– Это не страшно. Ну и что же там говорится?

– Полностью пересказывать его содержание?

– Меня интересует только то, что выглядит несколько… необычным. Возможно также, что для меня представили бы определенный интерес и характеристики, составленные на него уже в самом «Фэрфаксе».

– «Фэрфакс» в досье даже не упоминается. Указано лишь воинское звание Бардена – и все… Он – не кадровый офицер, а резервист. Его семья владеет компанией, занимающейся импортной торговлей. Провел несколько лет в Европе и на Ближнем Востоке. Говорит на пяти языках…

– И один из них – иврит? – прервал шифровальщика Дэвид.

– Так точно. Но откуда вам известно об этом?.. Впрочем, не важно, поехали дальше. Он проучился два года в Американском университете в Бейруте, пока его отец представлял в Средиземноморье интересы семейной компании, которая закупала огромными партиями производившиеся на Ближнем Востоке ткани. Затем перевелся в Гарвард, а несколько позже – в небольшой колледж в штате Нью-Йорк… Это учебное заведение мне не известно… Как здесь говорится, в колледже он специализировался по Ближнему Востоку. Окончив его, вплоть до начала войны занимался семейным бизнесом… Думаю, в колледже он изучал языки.

– Спасибо, – сказал Дэвид. – Текст же, который пришел к вам по телетайпу, сожгите, Бобби.

– С превеликим удовольствием… Когда вы появитесь тут у нас? Лучше будет, если вы доберетесь сюда до того, как вас разыщут моряки с базы. Надеюсь, Джин удастся убедить старого Хендерсона спустить все на тормозах.

– Буду у вас довольно скоро. А как там Джин?

– Она-то? Понятно как… Места себе не находит. Думаю, переживает из-за вас. Впрочем, вам и самому это должно быть ясно. Но Джин не из тех, кто любит плакаться.

– Передайте ей, чтобы ни о чем не беспокоилась.

– Это уж вы сами ей скажите.

– Она у вас?

– Нет… – произнес недоумевающе Баллард. – Со мной ее нет. Она только что отправилась к вам.

– Что?!

– Около часу назад сюда позвонила сестра – медицинская сестра, которая работает у вашего врача, – и сказала, что вы хотели бы видеть Джин, – ответил Баллард и затем, словно о чем-то догадавшись, спросил громко внезапно изменившимся голосом, в котором зазвучали жесткие нотки: – Что, черт возьми, происходит, Сполдинг?!