Включив переговорное устройство, Джэнсон цыкнул в пленочный микрофон, закрепленный у рта. Щелчок и шипящая согласная, как того требуют армейские правила.
Катсарис последовал его примеру: быстро сняв летный комбинезон, он свернул парашют.
Они сбросили нейлоновые купола и костюмы в сырой бассейн большого мраморного фонтана, возвышавшегося в середине двора. Когда-то впечатляющее скульптурное сооружение, созданное выдающимся резчиком по камню, теперь он был наполнен зацветшей дождевой водой. Стены большой мраморной чаши были покрыты налетом водорослей, поглощающим свет не хуже черного бархата. Вот и отлично. Черное на черном: защитная окраска ночи.
Джэнсон провел руками по куртке и брюкам, ощупывая каждый предмет своей экипировки. Катсарис, встав напротив, сделал то же самое; затем они осмотрели друг друга, проверяя, в порядке ли маскировочная одежда и снаряжение — обязательное требование при выполнении специальных операций. Обоим пришлось долго лететь в турбулентных воздушных потоках. Многое могло произойти за это время. Поборовшись с ветрами, побывав в завихрениях, парашютист может по дороге растерять часть своей экипировки, как бы надежно она ни была закреплена. Джэнсон уяснил это во время службы в «Морских львах»; Катсарис узнал это от него.
Джэнсон внимательно оглядел своего напарника. Белки глаз были единственными маяками на выкрашенном черной краской лице грека. Затем он разглядел у него на левом плече бледное пятно. Упав при приземлении, Катсарис разорвал рубашку, и открылся участок светлой кожи. Знаком показав ему, чтобы он стоял не двигаясь, Джэнсон вытащил из брючного кармана моток черной липкой ленты и склеил шов. Светлое пятно исчезло. «Самое время заниматься рукоделием», — подумал Джэнсон.
И все же подобные мелочи могут сыграть решающую роль. Черная одежда поможет диверсантам скрыться в тени безлунной ночи, но даже несколько дюймов открытого тела могут блеснуть предательским серебром в свете случайно наведенного фонарика часового.
Как Джэнсон объяснил своим людям на Кэтчолле, у повстанцев нет современных высокотехнологичных охранных систем, зато у них есть то, с чем пока что не может сравниться никакая техника: пять органов чувств человека, находящегося настороже. Способность распознавать любое отклонение от привычного в зрительной, слуховой и обонятельной сферах, превосходящая возможности любых компьютеров.
Спуск на парашюте проходил преимущественно в воздушных слоях с отрицательными температурами. Но на поверхности земли даже в четыре часа утра воздух был нагрет до 85 градусов[43] и очень влажный. Джэнсон почувствовал, что начинает потеть — потеть по-настоящему, а не покрываться конденсированными атмосферными парами. Он знал, что пройдет немного времени, и его будет выдавать запах его тела. Белки его кожных клеток — белки западного человека, употребляющего в пищу много мясных продуктов, — будут чуждыми жителям Ануры, питающимся преимущественно овощами и рыбой. Остается надеяться, соленый морской ветер замаскирует все запахи, способные выдать его присутствие.
Отстегнув от куртки очки ночного видения, Джэнсон поднес их к глазам; просторный внутренний двор крепости вдруг окунулся в мягкое зеленоватое свечение. Он проследил за тем, чтобы черные резиновые наглазники плотно прижались к его лицу, и только потом прибавил яркости экрану: малейший отблеск света мог предупредить бдительного часового. Однажды на глазах у Джэнсона боец подразделения «Морских львов» был убит патрульным, заметившим предательский зеленоватый отсвет и выстрелившим вслепую. Более того, как-то раз он стал свидетелем того, как человек погиб из-за люминесцентного циферблата часов.
Они с Катсарисом встали спиной к спине, оглядывая в приборы ночного видения противоположные сектора наблюдения.
В северной стороне двора светились три оранжевых пятна; два сблизились друг с другом — и вдруг между ними сверкнула ослепительная белая вспышка. Отключив питание, Джэнсон опустил прибор ночного видения и посмотрел в ту сторону невооруженным взглядом. Даже на расстоянии двадцати ярдов он отчетливо различил дрожащий язычок пламени. Кто-то зажег спичку — большую, деревянную, какими раньше разжигали камины, — и двое часовых прикуривали от огня.
«Дилетанты», — подумал Джэнсон. Часовой на посту ни в коем случае не должен выдавать себя дополнительным освещением и чем бы то ни было занимать свои руки — самое важное оружие.
С другой стороны, кто эти люди? Между Халифом и его приближенными, прошедшими школы подготовки террористов на Ближнем Востоке, и их последователями, по большей части набранными в деревнях из числа неграмотных крестьян, лежит огромная пропасть.
Здесь обязательно естьхорошо обученные часовые и солдаты. Но все их внимание обращено на то, что находится вокруг Каменного дворца. Они несут караул на крепостных стенах и башнях. А тем, кто остался во дворе крепости, поручена относительно простая задача поддерживать внутренний порядок, следить за тем, чтобы никакой обкурившийся гашиша буян не побеспокоил сон Халифа и его высших офицеров.
Несмотря на то что они стояли всего в нескольких футах друг от друга, Катсарис заговорил шепотом в пленочный микрофон, и Джэнсон услышал в наушнике его многократно усиленный голос:
— Один часовой. В юго-западном углу. Сидит. — Секундная пауза. — Похоже, в полудреме.
— Трое часовых, — также шепотом ответил Джэнсон. — На северной веранде. Спать и не думают.
Ни тому ни другому не нужно было напоминать, что при освобождении заложников идти надо в ту сторону, где больше охраны. Если, конечно, противник не поставил засаду: часовые на виду, в одном месте, то ценное, что они охраняют, — в другом, а где-то притаился еще один отряд охраны. Однако в данном случае места для сомнений не было. Из чертежей четко следовало, что подземелье находится под северной частью двора.
Джэнсон медленно направился влево, вдоль стены, а затем под нависающей западной верандой, двигаясь полупригнувшись и прячась за парапетом. Нельзя чересчур полагаться на темноту: палочку в сетчатке человеческого глаза может активизировать один-единственный фотон. Даже самой черной ночью есть тени. Джэнсон и Катсарис собирались по возможности держаться этих теней: они крались вдоль стен, избегая открытых мест.
На какое-то мгновение Джэнсон застыл и даже перестал дышать: он только слушал. Издалека доносился ровный, приглушенный рев моря, набегающего на скалы, на которых стояла крепость. Где-то кричала ночная птица — наверное, баклан, — а в лесах к югу от дворца трещали и жужжали тропические насекомые. Это был звуковой фон ночи, и его следовало принимать в расчет. Невозможно двигаться абсолютно бесшумно: ткань шелестит о ткань, волокна нейлона шуршат, соприкасаясь с конечностями человека. Подошвы, даже сделанные из толстой мягкой резины, издают звук, соприкасаясь с землей; твердые панцири мертвого жука или цикады хрустнут, раздавленные ногой. Акустический гобелен ночных тропиков одни шумы скроет, а другие нет.
Джэнсон вслушался в тишину, стараясь различить движения Катсариса, напрягая слух так, как это не делал ни один часовой, но ничего не услышал. А емуудается двигаться так же бесшумно?
Десять футов вдоль стены, двадцать футов. Послышался негромкий скрежет, и тут же вспыхнул огонек — третий часовой тоже решил закурить.
Джэнсон находился настолько близко, что разглядел в деталях каждое движение. Часовой чиркнул толстой самозажигающейся спичкой по кирпичу, поднес огонь, похожий на пламя свечи, к тонкой длинной сигарете. Через двадцать секунд до Джэнсона дошел аромат табака — он определил, что на самом деле часовой закурил сигариллу. Джэнсон немного успокоился. Яркая вспышка воздействовала на зрачки часовых, что на время ослабило остроту их зрения. Табачный дым выведет из строя их обоняние. А сам процесс курения существенно снизит их способность к адекватным действиям в быстротечной схватке, где доля секунды может разделять жизнь и смерть.
Теперь Джэнсон был в пятнадцати футах от северной веранды. Он смог разглядеть покрытый ржавым налетом известняк и чугунную решетку. Терракотовые плиты крыши дома миссионера, уложенные относительно недавно, смотрелись весьма странно на здании, выстроенном несколько столетий назад и неоднократно перестраивавшемся с тех пор. Четыре этажа; просторные помещения на втором этаже, где окна в свинцовых переплетах, карнизы с лепниной и выгнутые дугой ригели намекали на превращение португальской крепости в то, что голландский генерал-губернатор высокопарно называл своим «дворцом». Большинство окон были темными: кое-где виднелись тусклые отблески света из коридоров. А где проводит эту ночь Халиф, созидатель смерти? У Джэнсона имелись свои предположения на этот счет.
Все было бы так просто. Осколочная граната, брошенная в переплетчатое окно. Посланница смерти, врывающаяся в спальню. И Ахмада Taбaри больше нет в живых. От его тела останется не больше, чем осталось от Хелен. Джэнсон решительно прогнал эту мысль прочь. Всего лишь безумные мечты, а он сейчас не может позволить себе предаваться им. Это не имеет никакого отношения к цели операции. Петер Новак — великий человек. И дело не только в том, что Джэнсон обязан ему жизнью; возможно, весь мир будет обязан ему своим избавлением. И моральные, и стратегические соображения не терпят возражений: спасение великого человека важней даже такого легкого уничтожения злодея.
Оторвав взгляд от бывших губернаторских покоев, Джэнсон снова посмотрел на северную веранду.
До ближайшего часового оставалось пятнадцать футов. Джэнсон уже мог разобрать лица. Широкие крестьянские лица, безмятежные и простые. Гораздо моложе, чем он ожидал. С другой стороны, подумал опытный сорокадевятилетний солдат, эти люди не показались бы ему молодыми в то время, когда он только начинал службу в армии. Им было больше лет, чем ему, когда он ходил в разведку в Зеленый пояс на границе с Камбоджей. Больше, чем было ему, когда он впервые убил человека, когда его самого впервые чуть не убили.
У них были крепкие, мускулистые руки, но, несомненно, от работы в поле, а не от занятий боевыми искусствами. Да, это не профессионалы, снова подумал Джэнсон, не находя особого удовлетворения в этой мысли. ФОК славится своей организованностью, поэтому вряд ли такое ценное сокровище доверили охранять бывшим крестьянам. Они образуют лишь первую линию обороны. Первую линию обороны на том направлении, откуда с точки зрения здравого смысла вообще нечего ждать нападения.
Но где же Катсарис?
Джэнсон обвел пристальным взглядом двор, шестьдесят футов кромешного мрака в поперечнике, но ничего не смог различить. Катсарис стал невидимым. Или исчез.
Он тихо цыкнул в пленочный микрофон, стараясь замаскировать этот звук под голоса насекомых и акустический фон ночи.
У него в наушнике тотчас же прозвучало тихое «цк». Катсарис был здесь, на месте, готовый к действию.
Очень важно точно определить, каким будет первый шаг: безопасно ли расправиться с этими часовыми. А может быть, это подсадные утки — которых держит за веревку охотник, притаившийся в кустах?
В таком случае, гдеэта веревка?
Чуть приподнявшись, Джэнсон всмотрелся в окна, темнеющие за чугунной решеткой. Пот покрывал его словно липкая грязь; влажный воздух мешал работе потовых желез. Он искренне позавидовал Катсарису и его прохолинергетику. Выделяющийся пот не охлаждал тело; он просто облеплял кожу еще одним нежелательным слоем одежды.
И еще Джэнсона очень обеспокоило, что он обращает внимание на подобные мелочи. Ему необходимо полностью сосредоточиться. Есть ли веревка?
Он направил прибор ночного видения на чугунную решетку, перед которой курили крестьяне. Ничего.
Нет, кое-чтоесть. Оранжевое пятнышко, слишком маленькое, чтобы соответствовать человеческому телу. Скорее всего, это рука человека, прячущегося за каменной стеной.
Можно предположить, часовые на веранде не имеют понятия о том, что у них за спиной прикрытие; это лишь притупило бы их и без того не слишком острую бдительность. Тем не менее они представляли не последний рубеж обороны.
А есть ли, в свою очередь, прикрытие у прикрытия? Неужели Халиф разработал многоступенчатую систему охраны своего пленника?
Маловероятно. Но возможно.
Из длинного, узкого набедренного кармана Джэнсон достал черную алюминиевую трубку длиной тринадцать дюймов и диаметром четыре. Изнутри она была заполнена сплошной стальной сеткой, не позволявшей шуметь живому существу, находящемуся в ней. Атмосфера, состоящая на девяносто процентов из чистого кислорода, должна была спасти это существо от удушья в продолжение всей операции.
Но теперь настала пора шуметь, настала пора отвлекающего маневра.
Джэнсон отвинтил герметическую крышку. Покрытые тефлоном канавки резьбы скользнули друг по другу совершенно беззвучно.
Вытащив из трубки за длинный голый хвост грызуна, Джэнсон по высокой параболе закинул его на веранду. Перепуганное животное плюхнулось за землю так, словно во время ночной прогулки оступилось и сорвалось с крыши.
Ощетинив блестящую черную шерсть, грызун издал громкие характерные звуки, напоминающие хрюканье свиньи. Часовые в считанные мгновения узнали пожаловавшего к ним гостя. Короткая голова с тупой мордой, длинный голый хвост. Один фут в длину, вес два с половиной фунта. Крыса-бандикут. По-научному Bandicota bengalensis. Для Ахмада Табари — зверь, приносящий смерть.
Часовые-кагамцы испуганно зашептались на своем дравидском наречии.
— Ayaiyo, ange paaru, adhu yenna theridhaa?
— Aiyo, perichaali!
— Adha yepadiyaavsdhu ozrikkanum.
— Andha vittaa, naama sethom.
— Anga podhu paaru.
Животное, повинуясь инстинкту, бросилось к двери в здание, а часовые, тоже подчиняясь инстинкту, попытались ему помешать. Им очень хотелось пристрелить огромного грызуна, однако при этом они бы разбудили всю крепость, выставив себя на всеобщее посмешище. Что хуже, они привлекли бы к себе внимание, а в случае неудачи это могло бы привести к самым роковым последствиям. Если Возлюбленный Халиф, отдыхающий в покоях губернатора, наткнется у себя в комнате на вестника смерти, его реакцию предсказать будет нетрудно. Весьма вероятно, выполняя черное пророчество бандикута, он прикажет предать смерти часовых, пропустивших зверя к нему в комнату. Часовые прекрасно помнили, что в последний раз все произошло именно так.
Как и рассчитывал Джэнсон, смятение выманило на улицу группу прикрытия. Сколько их? Трое? Нет, четверо.
Часовые второй группы были вооружены американскими винтовками М-16, вероятно, эпохи войны во Вьетнаме. Тогда это было стандартным оружием пехоты; после падения Юга армия Северного Вьетнама собирала их тысячами. Оттуда они поступили на мировой рынок оружия и стали излюбленным полуавтоматическим оружием повстанческих движений, испытывающих финансовые затруднения. К американским винтовкам относились бережно, доверяли их только лучшим бойцам, никогда не использовали для показухи. М-16 стреляла короткими прицельными очередями, практически не давала осечек и при минимальном уходе отлично противостояла ржавчине, даже во влажном климате. Джэнсон уважал это оружие; впрочем, он уважал все виды оружия. Но он прекрасно понимал, что в данном случае из этих винтовок не будут стрелять без очень веских оснований. Солдаты, несущие службу в непосредственной близости от отдыхающего начальства, не производят громкий шум в четыре часа утра без серьезных причин.
Джэнсон достал второго бандикута, большего, чем первый, и, зажав его извивающееся и вырывающееся тело в руках, затянутых в перчатки, вколол ему в живот крошечный шприц с амфетамином. Это сильное возбудительное средство сделает животное еще более дерзким и прытким, то есть в глазах часовых еще более опасным.
Прицельный бросок, почти без замаха. Молотя маленькими острыми когтями по воздуху, огромная крыса упала на голову одному из часовых-крестьян — и тот издал короткий, но пронзительный вопль.
На такие шумные последствия Джэнсон не рассчитывал.
А что, если он перестарался? Если крик испугавшегося часового привлечет и тех солдат, что несут службу не в северном крыле, операция окажется под угрозой срыва. К счастью, пока этого не произошло, хотя те, кто находился на веранде, всполошились не на шутку. Приподняв голову над краем парапета, Джэнсон наблюдал за приглушенным смятением, охватившим северную сторону двора. Его целью являлось то, что находилось под верандой. Но незаметного пути туда не было, поскольку каменные галереи, отходившие от длинных восточной и западной стен крепости, заканчивались, не доходя пятнадцати футов до противоположной стены.
Конечно, у них есть определенное преимущество: часовые находятся в освещенном месте, в то время как он и Катсарис прячутся в темноте. Однако этого недостаточно; человеческое зрение чувствительно к движению, а отблески света из внутреннего помещения падают на мощенный булыжником двор перед северной верандой. Для успеха операции необходима полнейшая скрытность; двум коммандос, какими бы обученными и оснащенными они ни были, не справиться с сотней повстанцев, разместившихся в казармах Каменного дворца. Если их обнаружат, они погибнут. Вот так все просто.
В тридцати футах впереди, в шести футах сверху на веранде появился мужчина в летах, с обветренным смуглым лицом, испещренным глубокими морщинами. Он призвал часовых к тишине. К тишине, чтобы не разбудить спящее начальство, разместившееся во дворце по праву полновластных хозяев. Однако чем больше Джэнсон присматривался к нему, тем сильнее росло его беспокойство. Мужчина призывал часовых к тишине, но по его лицу Джэнсон понял, что это не его единственная и даже не главная забота. Только неподдельной тревогой можно было объяснить прищуренные, пытливые глаза, стремительно переходившие от перепуганных часовых к погруженному в темноту двору, а затем к забранным чугунными решетками окнам наверху. Постоянно мечущийся взгляд свидетельствовал о том, что мужчине прекрасно известны особенности человеческих глаз в условиях недостаточной освещенности: боковое зрение становится более острым, чем прямое, находящееся под влиянием воображения и искажающее формы. Ночью глаза опытного наблюдателя находятся в непрерывном движении; мозг обрабатывает поступающие от бокового зрения мелькающие силуэты, собирая из них более или менее отчетливые образы.
Вглядываясь в морщинистое лицо мужчины, Джэнсон быстро пришел еще к одному заключению. Этот умный, осторожный человек не торопился принять случившееся за чистую монету. По тому, как почтительно обращались к нему остальные часовые, становилось ясно, что он занимает высокое положение. Другим свидетельством этого было оружие, висевшее у него на плече: российский пистолет-пулемет «клин». Достаточно распространенное, более компактное и чуть более дорогое, чем М-16. «Клин» предназначался для ведения прицельного огня короткими очередями, и его не давали в руки неопытным новобранцам, рассчитывающим в первую очередь на количество выпущенных пуль.
Остальные будут выполнять его приказания.
Джэнсон еще некоторое время следил за мужчиной с «клином». Тот негромко бросил несколько слов по-кагамски, махнув на укутанный темнотой двор, и строго отчитал часового, курившего сигариллу. Определенно, этот человек не дилетант.
Если их обнаружат, они погибли. Неужели их обнаружили?
Необходимо исходить из обратного предположения. Из «ошибочного заблуждения» — так назвал бы лейтенант-коммандер Алан Демарест подобные рассуждения, призрачную надежду на то, что судьба помогает бойцам специального назначения, а не ставит им препоны. Но Демареста нет в живых — его расстреляли, — и, если на свете есть хоть какая-то справедливость, он горит в аду. В четыре часа знойного анурского утра, во внутреннем дворе Каменного дворца, в окружении вооруженных до зубов террористов не было смысла подсчитывать шансы на успех. И так операция подчиняется не здравому рассудку, а чему-то сродни религиозным догмам — иначе и быть не может. Credo quia absurdum. Я верю в это потому, что это абсурд.
Ну а мужчина в годах с морщинистым лицом, во что верит он? Именно с ним необходимо расправиться в первую очередь. Но достаточно ли времени прошло? Известие о неприятном происшествии уже успело разнестись среди всех, кто на посту. Очень важно, чтобы и объяснение этого — появления крысы-бандикута — также распространилось среди часовых. Потому что дальше последуют другие звуки. Это неизбежно. Шум, имеющий объяснение, является безобидным. Если же шум не будет иметь объяснений, срочно будут приняты меры, чтобы установить его происхождение, а это может привести к роковым последствиям:
Джэнсон достал из застегивающегося накладного кармана черных брюк «Блоу-джэктор», трубку из анодированного алюминия длиной двадцать дюймов. Клапаны карманов создают особые трудности бойцам подразделений специального назначения. Неприемлемы ни треск «липучки», ни щелчок металлической защелки, поэтому Джэнсон вместо этих застежек использовал совершенно бесшумное приспособление. С задачей справились две полоски магнита, зашитые в чехлы из мягкой шерсти: они надежно удерживают клапаны застегнутыми, при этом прилипают друг к другу и разлипаются совершенно беззвучно.
Джэнсон прошептал свой план в микрофон, приклеенный к губам. Он возьмет на себя мужчину с морщинистым лицом и часового справа; Катсарису предстоит разобраться с остальными. Джэнсон поднес резиновый наконечник трубки к губам, наведя ее на цель. Стрела была специально разработана для «Морских львов»: острая игла и капсула размером с пулю 33-го калибра, размещенные в муляже шершня, сделанном из акрила. Искусственное насекомое не выдержит сколько-нибудь пристального изучения, однако, если все пойдет как надо, оно удостоится лишь беглого взгляда. Джэнсон с силой дунул в трубку, затем, быстро вставив в нее другую стрелу, выпустил и ее, после чего снова пригнулся за парапетом.
Высокий мужчина с морщинистым лицом вскинул руку к шее и, схватив лженасекомое, попытался рассмотреть его в тусклом свете веранды. Успел ли он оторвать стрелу до того, как содержимое капсулы попало ему в кровь? Внешне и на ощупь стрела была похожа на крупное жалящее насекомое: жесткий панцирь, полосатое брюшко. Но вес у нее другой, особенно если заряд снотворного, 1 миллилитр цитрата карфентанила, остался в капсуле. Мужчина с морщинистым лицом бросил на шершня разъяренный взгляд, а затем посмотрел прямо на Джэнсона. Пристально, внимательно — несомненно, он различил его силуэт в тени под парапетом.
Его рука потянулась к револьверу в кобуре на бедре — и вдруг он повалился лицом вперед с веранды. Джэнсон услышал глухой стук тела, упавшего на брусчатку в шести футах внизу. Второй часовой, потеряв сознание, осел на землю.
Часовые, находившиеся слева от Джэнсона, два молодых парня, заметив что-то неладное, торопливо заговорили друг с Другом. Неужели Катсарис не разобрался с ними?
Применение снотворного не имело ничего общего с гуманностью. Мало кто из людей имеет опыт знакомства с инъекцией карфентанила; у них есть десятисекундный промежуток времени, в течение которого они успевают прийти к выводу, что их ужалило какое-то насекомое. Напротив, в пуле нет ничего необычного: если выстрел из оружия с глушителем не лишил жертву сознания мгновенно — если пуля не поразила мозжечок, — умирающий успеет разорвать ночь пронзительными криками, подняв всех вокруг. Для секретных операций идеально подходит удушение леской, перекрывающей жертве воздух и кровь, однако для этого необходимо подобраться к ней вплотную, но в данном случае об этом не могло быть и речи. Да, отравленная стрела, выпущенная из трубки, — способ очень рискованный; но при проведении подобных операций приходится выбирать самый лучший способ не из всех возможных, а из доступных при данных обстоятельствах.
Джэнсон навел трубку на двух молодых часовых, готовый послать новую стрелу, но те вдруг разом свалились на землю. Значит, Катсарис со своей задачей тоже справился.
Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками сорок и чаек, жужжанием и стрекотанием цикад и жуков. Естественныезвуки. Сторонний наблюдатель решил бы, что недоразумение улажено и часовые вернулись к исполнению своих обязанностей.
Однако добытое с таким трудом спокойствие могло исчезнуть в любую минуту. Данные, обретенные на основе радиоперехватов, а также сопоставление изображений, полученных со спутников, позволяли предположить, что до следующей смены часовых оставалось еще больше часа, но не было никакой гарантии, что график не изменился. Дорога была каждая минута.
Джэнсон и Катсарис рывком добежали до густой тени под верандой, проскользнув между мощными толстыми опорами, поддерживающими ее на расстоянии трех футов друг от друга. Как было отмечено в чертежах, круглая каменная плита, закрывавшая вход в подземелье, находилась у середины северной стены, сложенной из обтесанных глыб известняка, вплотную примыкая к ней. Джэнсон принялся вслепую ощупывать землю, скользя ладонями по тому месту, где бутовая кладка встречалась с брусчаткой. Вдруг ему в руку что-то уткнулось, а затем обвилось вокруг запястья, словно тугой резиновый жгут. Джэнсон отпрянул, поняв, что случайно потревожил змею. Большинство разновидностей, обитающих на острове, было безобидными; но ядовитые змеи — в том числе ромбовидная гадюка и анурский крайт — были здесь очень распространены. Выхватив из кармана брюк нож, Джэнсон полоснул им в ту сторону, откуда на него пыталась напасть змея. В полете лезвие встретило сопротивление, наткнувшись на что-то, и он бесшумно довел его до каменной стены. Острая как бритва сталь рассекла что-то мускулистое и упругое.
— Нашел! — прошептал Тео, припавший к земле в нескольких футах от Джэнсона.
Включив крошечный инфракрасный фонарик, Джэнсон перенастроил свой прибор ночного видения с режима повышения контрастности, позволяющего получать четкое изображение при свете одних звезд, на инфракрасный режим.
Тео стоял на коленях перед большим каменным диском. За долгие годы подземелье, находящееся сейчас у них под ногами, использовалось для самых различных целей. Главным, разумеется, все же было содержание пленников. Но, помимо этого, в подвалах хранились самые разнообразные неодушевленные предметы, начиная от запасов продовольствия и до боеприпасов. Как раз под этой массивной круглой плитой находился наклонный люк, служивший для загрузки и выгрузки. Когда-то давно каменная крышка открывалась свободно, но, как правило, с годами все меняется не в лучшую сторону. Впрочем, для успеха операции достаточно было просто хоть как-то сдвинуть массивную круглую плиту.
С двух сторон на крышке были сделаны углубления для рук. Схватившись за одно из них, Тео напряг могучие ноги, пытаясь поднять плоский круглый камень. Тщетно. Единственным звуком было его сдавленное кряхтенье.
Присев с противоположной стороны, Джэнсон пришел ему на помощь, засунув обе руки в щель, предназначенную как раз для этой цели. Распрямляя мышцы ног, он что есть силы потянул плиту вверх. До него донеслось учащенное дыхание Тео, в свою очередь напрягшегося до предела.
Ничего.
— Давай крутанем, — шепотом предложил Джэнсон.
— Это же не банка с оливками, — ответил Тео, тем не менее принимая соответствующее положение.
Уперевшись ногами в стену, он намертво схватился руками за углубление в крышке, толкая ее от себя. Джэнсон, в свою очередь, потянул крышку, придавая ей то же самое вращательное движение по часовой стрелке. И массивная плита в конце концов поддалась: послышался характерный скрежет камня по камню, слабый, но безошибочно красноречивый. Джэнсон догадался, с чем им пришлось столкнуться. Круглая ниша, куда входила плита, была сделана из обожженной глины; с годами известняк разрушился под воздействием тропической влажности, и мельчайшие частицы того и другого вещества сплавились в естественный цементирующий раствор. Крышка намертво приросла к нише. Но теперь, когда связующий состав оказался разорван, задача стала выполнимой.
Джэнсон и Катсарис снова склонились над каменной плитой и, взявшись с противоположных сторон, потянули ее вверх одним согласованным движением. Крышка, имевшая в толщину восемь дюймов, была невероятно тяжелой; для того чтобы управиться с ней, требовалось не двое, а четверо. Но все же им с огромным трудом удалось приподнять каменный диск и осторожно положить его на землю рядом с люком.
Джэнсон заглянул в образовавшееся отверстие. Сразу под крышкой оно было забрано решеткой. А снизу донеслись невнятные голоса, звучавшие глубоко в подземелье.
Невнятные — да, но спокойные. Все эмоции — гнев, страх, радость, презрение, беспокойство — выражаются в первую очередь посредством тона.Слова как таковые являются не более чем украшениями, причем нередко они как раз предназначаются для того, чтобы вводить в заблуждение. В искусстве ведения допросов очень важно научиться слышать то, что звучит засловами, полагаясь исключительно на интонации. Доносившиеся голоса принадлежали не пленникам — в этом Джэнсон был уверен. А если люди находятся в подземной тюрьме и не являются пленниками, значит, они этих пленников охраняют. То есть это стража. Непосредственный противник.
Распластавшись на земле, Джэнсон прижался головой к решетке. Лицо обдало прохладой подземелья, и он уловил запах табачного дыма. Сперва звуки казались ему сплошным журчанием ручья, но вскоре он выделил из него голоса нескольких мужчин. Сколько их? Пока что ответить точно Джэнсон не мог. И разумеется, не было никакой уверенности, что число говорящих соответствует общему количеству тюремщиков.
Из чертежей следовало, что наклонный тоннель проходит через несколько футов каменной кладки под углом сорок пять градусов, после чего спуск становится более пологим. Хотя сквозь решетку проникали тусклые отсветы, непосредственно заглянуть вниз не было возможности.
Катсарис протянул Джэнсону камеру наблюдения с волоконным световодом, внешне напоминающую женскую косметичку с прикрепленным проводом. Согнувшись в три погибели Джэнсон прижался спиной к грубо обработанному известняку, дюйм за дюймом просовывая световод в решетку, следя за тем, чтобы не перестараться. Световод был не толще обыкновенного телефонного шнура и имел наконечник размером со спичечную головку. Внутри проходил двойной стекловолоконный кабель, передававший изображение на экран размером три на пять дюймов. Следя за маленьким активно-матричным дисплеем, Джэнсон медленно опускал световод вниз. Если кто-нибудь из тех, кто находится в подземелье, его заметит и поймет, что это такое, операции настанет конец. Серый экран становился все ярче и ярче. Вдруг на нем появилось изображение тускло освещенной комнаты, видимой с птичьего полета. Джэнсон чуть потянул шнур на себя. Изображение было немного закрыто по краям, однако почти все то, что попало в поле зрения, осталось на экране. Скорее всего, крошечный объектив находился в нескольких миллиметрах от конца тоннеля, то есть был практически незаметен. Через пять секунд программа автоматической фокусировки довела изображение до оптимальных яркости и контрастности.
— Сколько их там? — спросил Катсарис.
— Плохи наши дела, — буркнул Джэнсон.
— Сколько?
Прежде чем ответить, Джэнсон нажал на кнопку, вращая объективом.
— Семнадцать охранников. Вооружены до зубов. А ты что ожидал?
— Проклятье! — выругался Катсарис.
— Полностью присоединяюсь, — проворчал Джэнсон.
— Эх, если бы тоннель не делал изгиб, мы бы быстро перестреляли этих ублюдков.
— Но изгиб есть.
— А как насчет того, чтобы бросить туда осколочную гранату?
— Достаточно одного оставшегося в живых, и пленник будет убит, — возразил Джэнсон. — Это мы уже проходили. Так что живо шевели задницей к входу А.
Входом А на чертежах обозначался давно заброшенный проход, ведущий в дальнюю часть подземных казематов. Это было ключом всей операции: в то время как пленника быстро выводили через кишечник старинного подземелья, начиненная белым фосфором граната, брошенная в наклонный тоннель, решала проблему с охраной.
— Понял, — ответил Катсарис. — Если он там, где должен быть, я вернусь через три минуты. Надеюсь, к тому времени ты придумаешь какой-нибудь способ разобраться с этими ребятами.
— Поторопись, — рассеянно бросил Джэнсон.
Он стал поворачивать объектив световода в разные стороны, вручную настраивая четкость изображения. Сквозь сизое марево табачного дыма Джэнсон разглядел охранников, сидящих за двумя столами и играющих в карты. Видит бог, так коротают время солдаты во всем мире. Сильные люди, с оружием в руках, обладающие властью принимать решения, от которых зависит жизнь или смерть, со своим самым настойчивым врагом, временем, воюют тонкими листками раскрашенного картона. Сам Джэнсон столько раз играл в карты, облаченный в полное боевое снаряжение, что ему хватило этого до конца жизни.
Он присмотрелся к игре. Она была ему знакома. Однажды Джэнсон несколько часов подряд играл в нее в джунглях Мавритании. Она называлась протером и представляла собой ответ Индостана на рамми.
И поскольку Джэнсон разбирался в этой игре, его взгляд привлек молодой парень — сколько ему лет, восемнадцать, девятнадцать? — сидевший за большим столом. Остальные игроки тоже смотрели на него, кто с беспокойством, кто с восхищением.
Парень огляделся вокруг, изгибая усеянные черными точками угрей щеки в хитрую торжествующую улыбку и обнажая ровные белые зубы.
Джэнсон не просто разбирался в протере: он понял, что парень идет на максимальный риск, рассчитывая получить максимальный выигрыш. В этом они были сродни друг другу.
Через плечо парня была перекинута лента с 7-мм патронами; на груди висел пистолет-пулемет «рюгер мини-14». Более мощное автоматическое оружие — какое именно, Джэнсон не смог разглядеть — стояло прислоненное к спинке стула. Несомненно, именно к нему была пулеметная лента. Подобный набор оружия говорил о том, что парень занимает определенное положение среди своих товарищей, причем проявляется это как на службе, так и в свободное время.
Почесав костяшками пальцев по синему платку, повязанному на голове, парень пододвинул к себе всю колоду.
До Джэнсона донеслись крики: остальные игроки шумно выражали свое изумление.
И действительно, на заключительной стадии игры подобный ход был однозначно гибельным — если только игрок не был уверен в том, что сможет разом избавиться от всех карт. Но такая уверенность требовала необычайной наблюдательности и выдержки.
Игроки замерли. Даже те, кто играл за вторым, маленьким столиком, повскакивали с мест и столпились вокруг большого стола. Джэнсон отметил, что каждый вооружен автоматической винтовкой и еще по крайней мере одним пистолетом. Оружие было не новым, но ухоженным.
Парень быстро выложил одну за другой все карты в безукоризненной последовательности. Это напоминало бильярд, когда мастер отправляет в лузы шар за шаром, словно играет сам с собой. Когда парень закончил, у него на руках не осталось ни одной карты. Откинув голову назад, он ухмыльнулся. Все тринадцать карт подряд: судя по всему, его товарищи никогда не видели ничего подобного, потому что они разразились восторженными криками: злость по поводу проигрыша уступила место восхищению ловкостью, с какой им было нанесено поражение.
Простая игра. Вот он, предводитель кагамских повстанцев, мастерски играющий в протер. Окажется ли он таким же ловким в обращении с пулеметом, прислоненным к его стулу?
После новой раздачи карт Джэнсон с помощью волоконного световода пристально всмотрелся в лицо прыщавого парня. У него не осталось сомнений по поводу того, кто выиграет этот круг, если ему суждено быть сыгранным.
Он также понял, что перед ним не простые крестьяне, а опытные бойцы. Это было очевидно уже по тому, как держали они оружие. Эти люди знают, что делают. Оказавшись под огнем, имея считанные мгновения на то, чтобы собраться с мыслями, каждый из них постарается в первую очередь убить пленника. Судя по данным радиоперехватов, именно такой приказ они и получили.
Джэнсон направил объектив на молодого парня, затем снова обвел все помещение. Вот семнадцать закаленных воинов, из которых по крайней мере один обладает почти сверхъестественной наблюдательностью и выдержкой.
— Мы сидим в заднице!— Катсарис в пленочный микрофон; коротко и бесстрастно.
— Иду к тебе, — бросил Джэнсон, утягивая световод на несколько дюймов в тоннель.
Желудок сжался в маленький твердый комок.
Джэнсон выпрямился, насколько позволяла нависающая веранда. У него ныли суставы от длительного напряжения. Ему пора признаться себе в том, что он слишком стар для подобного рода экспедиции — стар лет на десять. Ну почему он выбрал для себя эту роль, самую сложную и опасную? Джэнсон пытался заверить себя, что только он один согласился бы взяться за нее, пойти на такой риск; если не он, то никто. Он также убеждал себя, что лучше всех подходит для этой роли, поскольку самый опытный из всех. Говорил себе, что так как сам разработал план операции, то сможет лучше других при необходимости внести в него изменения. Но не было ли тут замешано и тщеславие? Быть может, он хотел доказать себе, что по-прежнему в состоянии самсделать это? Или ему так отчаянно хотелось вернуть долг чести Петеру Новаку, что он взялся за дело, которое могло поставить под угрозу не только его собственную жизнь, но и жизнь самого Новака? Сомнения пролились на рассудок Джэнсона дождем игл, и ему стоило большого труда сохранить спокойствие. «Застывший, как лед, прозрачный, как вода». Это заклинание он постоянно твердил себе в течение всех долгих дней и ночей ужасов и мук, пережитых в лагере военнопленных Три-Тьен.
Катсарис стоял на том самом месте, где, как указывали чертежи, должен был находиться второй вход в подземелье — тот самый вход, существование которого делало возможным операцию.
— Вход там, где и должен быть, — пробурчал Катсарис. — Можешь поглядеть сам — вот контуры потайной двери.
— Это хорошая новость. Я люблю хорошие новости.
— Он замурован блоками из шлакобетона.
— Это плохая новость. Я ненавижу плохие новости.
— Кладка прочная. По всей вероятности, ей не больше тридцати лет. Наверное, это место часто заливало, поэтому было найдено такое решение. Впрочем, какое это имеет значение? Я знаю только то, что входа А больше не существует.
Комок в груди Джэнсона сжался еще туже. Застывший, как лед;прозрачный, как вода.
— Не беда, — постарался как можно небрежнее произнести он. — Воспользуемся обходным путем.
Но на самом деле это быланастоящая беда, и у него не былообходного пути. Джэнсон лишь знал, что командир никогда не должен показывать подчиненным свою растерянность.
Они пустились в это предприятие, основываясь на самых приблизительных данных. У них имелись сведения, подкрепленные радиоперехватами, что Петера Новака содержат в подземной тюрьме, оставшейся с колониальных времен. Отсюда следовал вывод, подкрепленный здравым смыслом, что его усиленно охраняют. Значит, единственный способ проникновения в крепость был по воздуху. Но что дальше? Джэнсон даже не рассматривал план примитивной атаки подземелья в лоб — это поставило бы под угрозу как того, кого нужно было спасти, так и тех, кто пришел ему на помощь. Осуществимым план делала только надежда на одновременность действий: заложника предстояло освободить в то самое время, когда его охрана выводилась из строя. Но теперь второго входа в подземелье больше нет. Следовательно, нет осуществимого плана.
— Пошли со мной, — шепнул Джэнсон. — Я тебе кое-что покажу.
Пока они с Катсарисом возвращались к грузовому тоннелю, его мозг лихорадочно работал. Что-то должнобыть. Постепенно эта мысль из призрачной превратилась просто в расплывчатую. И все же что-то лучше, чем ничего; надежда лучше отсутствия надежды.
Управляя световолоконной камерой, Джэнсон переместил поле зрения с солдат, сидевших за столами, на лестницу с вытертыми ступенями в глубине помещения.
— Лестница, — сказал он. — Площадка. Трубы. Бортик. — Примерно из середины площадки выступала железобетонная полка. — Дополнение недавнее. На мой взгляд, ему лет двадцать-тридцать. Оно было сделано тогда, когда здесь меняли водопровод.
— Незаметно туда не пробраться.
— И все же попробовать можно. Переход через открытое место — от площадки до бетонной полки — будет относительно быстрым, помещение наполнено табачным дымом, а эти ребята поглощены чертовски увлекательным кругом протера. Мы по-прежнему сохраним принцип одновременности действий, но только нам придется сделать главным входом наклонный тоннель.
— Это и есть твой запасный план? — выпалил Катсарис. — Да ты импровизируешь почище джаз-квинтета. Господи, Пол, это операция по освобождению заложников или джем-сессия?
— Тео! — Это была просьба о понимании.
— А какие у нас гарантии, что в подземелье перед камерой не дежурит еще один часовой?
— Любой непосредственный контакт с Петером Новаком опасен. ФОК это прекрасно понимает — заложника охраняют, но держат в изоляции от кагамских повстанцев.
— И чего они боятся? Того, что он зарежет охранника запонкой?
— Главари террористов боятся его слов, Тео. В бедной стране слова плутократа — штука очень опасная. Это гораздо более надежное средство бежать, чем напильник и веревка. Вот почему часовые держатся вместе и на удалении от пленника. Дай только заложнику возможность завязать отношения с одним из своих стражей, и кто может сказать, к каким последствиям это приведет? Помни, Тео, валовой национальный доход Ануры в расчете на душу населения меньше семисот долларов в год. Только представь себе, что бедный крестьянин-кагамец оказывается втянут в разговор с человеком, чье состояние измеряется десятками миллиардов долларов. Можешь сам прикинуть. Всем известно, что Петер Новак человек слова. Предположим, ты кагамский повстанец, и тебе предлагают сделать твою семью такой богатой, что это выходит за рамки твоей алчности. Ты обязательно задумаешься над этим предложением — такова человеческая природа. Конечно, идеологическое рвение сделает кого-то невосприимчивым к подобного рода искушению — как, например, это произошло с Халифом. Но ни один здравомыслящий командир не рискнет на это положиться. ЛПЧП — «лучше перестараться, чем пожалеть». Так что Новак под надежной охраной, но в полной изоляции. Это единственный безопасный способ.
Катсарис совершенно неожиданно улыбнулся.
— Ну хорошо, босс, жду ваших приказаний.
Оба уже перешли пределы страха; их охватило, по крайней мере на какое-то время, странное спокойствие.
Для того чтобы вынуть решетку, им пришлось приложить все силы, причем дополнительная трудность состояла в том, что сделать это требовалось бесшумно. Когда Джэнсон наконец оставив Катсариса наверху, пополз вниз, все его мышцы и суставы бурно протестовали. Он весь буквально скрипел от напряжения. И это было главным. «Беретта» в кобуре на боку, казалось, впилась ему в тело. На водостойкой краске, которой было измазано его лицо, выступили крупные капли пота, стекавшего обжигающими струйками в глаза. По своему горькому опыту Джэнсон понял, что его мышечный тонус восстанавливается далеко не так быстро, как прежде: мышцы оставались напряженными гораздо дольше — болели, когда меньше всего на свете ему было нужно бороться с физической болью. Много лет назад в разгар боя он чувствовал себя так, словно сам был оружием, бездушным автоматом, нацеленным на выполнение задания. Теперь же в нем стало слишком много человеческого. Пропитавшись потом насквозь, нейлоновый комбинезон начал прилипать к коленям, паху, подмышкам, локтям.
У него в голове мелькнула предательская мысль: а может быть, это емунужно было остаться у входа в тоннель, предоставив Катсарису спускаться вниз? Джэнсон взобрался по каменной кладке к узкому прямоугольному отверстию, через которое можно было проникнуть на верхнюю часть веранды. Это отверстие, одно из нескольких, служило для стока воды, в противном случае заливавшей бы первый этаж во время проливных дождей сезона муссонов. Протискиваясь сквозь дренажную щель шириной восемнадцать дюймов, Джэнсон поймал себя на том, что дышит с трудом. Что это, усталость? Страх? Катсарис похвалил его план. Но они оба понимали, что он солгал. В этом плане не было ничего хорошего. Просто никакого другого плана не было.
Не обращая внимания на ноющие от напряжения мышцы, Джэнсон пробрался по служебному коридору, примыкавшему к парадным покоям северного крыла. Достав фонарик, он мельком взглянул на чертежи: вниз по коридору, затем налево двадцать футов. В глубине будет дверь. Ничем не примечательная. Камень, одетый в дерево. Незаметная дверь, ведущая в глубокую шахту. Два стула по обе стороны от двери были пустыми. Часовые, привлеченные общим смятением наверху, до сих пор лежат без сознания под верандой. То же самое можно было сказать относительно пары прикрытия, просматривавшей весь коридор. Семерых долой. Осталось еще семнадцать.
Джэнсон остановился перед дверью, чувствуя, что у него участился пульс. Замку исполнилось уже несколько десятков лет, и он представлял собой скорее чистую формальность. Если злоумышленнику удалось проникнуть так далеко, запертая дверь его вряд ли остановит. Быстрое исследование подтвердило первое предположение: это действительно был кулачково-сувальдный механизм, скорее всего созданный в середине века. Джэнсону было известно, что в подобных замках используются плоские стальные прямоугольники, а не штифты, а пружины размещаются непосредственно в цилиндре, а не в корпусе замка. Он достал миниатюрную отмычку из закаленной стали, напоминающую по форме лопаточку стоматолога, но только размером чуть больше спички. Вставив изогнутый конец отмычки в замочную скважину, Джэнсон надавил на рычаг, обеспечивая максимальное усилие и при этом тонко регулируя силу нажатия. И то и другое было очень важно. Один за другим он срезал кончики сувальд. Через десять секунд со всеми сувальдами было покончено. Однако замок еще не открывался. Джэнсон вставил в скважину второй инструмент, полоску углеродистой стали, тонкую, но жесткую, и начал поворачивать ее по часовой стрелке.
Затаив дыхание, он осторожно работал обоими инструментами, и вдруг язычок убрался. Джэнсон потянул дверь на себя, на какие-то дюймы. Она легко подалась на хорошо смазанных петлях. Эти петли нельзя было не смазывать; открыв дверь, Джэнсон увидел, что она имеет в толщину 18 дюймов. Хоть генерал-губернатор и разместил подземную тюрьму прямо у себя под ногами, он постарался оградиться от малейших отголосков криков, доносившихся оттуда.
Джэнсон приоткрыл дверь еще на несколько дюймов, оставаясь в футе от входа на тот случай, если там кто-то затаился.
Медленно и очень осторожно он убедился в том, что по крайней мере ближайшая к нему часть коридора свободна. Шагнув в дверь, Джэнсон оказался у каменной лестницы с гладко стертыми от времени ступенями. Обернувшись, он изолентой заклеил бронзовый язычок замка, чтобы дверь не захлопнулась.
И начал спускаться вниз. По крайней мере, ступени были из камня, а не из скрипучего дерева. Сделав несколько шагов, он оказался перед вторым препятствием, решеткой из стальных прутьев на петлях.
В отличие от каменной двери наверху, эта уступила его инструментам легко, но далеко не так бесшумно.
Раздался отчетливый скрежет металла по камню — который не могли не услышать находившиеся внизу часовые.
Как это ни странно, они никак не отреагировали на шум. Почему? Еще одна засада? Подсадные утки — теперь уже целая стая?
В голове у Джэнсона промелькнул вихрь мыслей, но тут он уловил одно слово: theyilai.
Даже после беглого знакомства с разговорником кагамского языка он узнал это слово: «чай». Часовые кого-то ждут — того, кто принесет им чаю. Вот почему они нисколько не удивились, услышав звук. С другой стороны, если чая не будет в самое ближайшее время, у них возникнут подозрения.
Теперь Джэнсону было непосредственно видно то, на что до того он смотрел только с помощью стекловолоконной камеры. Помещение освещалось одной лампой накаливания без плафона. До него донесся приглушенный гомон возобновившихся разговоров. Карточная игра была в самом разгаре. Дым, поднимавшийся струйками по лестнице, позволял сделать вывод минимум о десяти зажженных одновременно сигаретах.
Семнадцать часовых, охраняющих одного пленника. Неудивительно, что они совершенно спокойны.
Джэнсон вспомнил молодого бойца ФОКа, чемпиона по игре в протер, предпочитающего высокие ставки, означающие катастрофу или триумф. И ничего посредине.
Теперь все решало время. Джэнсон знал, что Катсарис ждет его команды, сжимая в руке бесшумную термогранату. Обычно в подобных случаях применяются «вспышки с грохотом», но шум взрыва мог насторожить остальных солдат. А если те, кто сейчас отдыхает в казармах, вступят в дело, шансы на успех уменьшатся с призрачных до нулевых.
Катсарис и Джэнсон были вооружены пистолетами-пулеметами МП-5К компании «Хеклер и Кох», модифицированной версией весом всего 4,4 фунта, короткоствольной, со складывающимся вбок прикладом и глушителем. Магазин вмещал тридцать патронов с пулями с полым наконечником, предназначенными для ближнего боя в помещении. 9-миллилетровые пули «гидрошок» практически не рикошетировали от стен; при этом они уничтожали всю живую плоть, встреченную на своем пути, — разрывая ткани, а не просто пробивая их. Товарищи Джэнсона из «Морских львов» окрестили это оружие, обладающее скорострельностью девятьсот выстрелов в минуту, жестоким прозвищем «выметатель». Нельзя было заглушить лишь крики жертв. Но массивная каменная дверь, ведущая в коридор, обеспечит достаточную звукоизоляцию, а от следующего этажа подземелье отделяет каменная кладка толщиной в несколько футов.
Спустившись на шесть ступеней вниз, Джэнсон спрыгнул на бетонную полку шириной четыре фута. Как он и предполагал, сверху она была покрыта сплошным слоем ПХВ-труб и изолированных электрических кабелей, поэтому приземление произошло бесшумно. Пока что все идет хорошо. Солдаты сидели, уткнувшись в карты; никто не смотрел на потолок.
Прижавшись к стене, Джэнсон осторожно пополз вдоль полки; чем дальше от лестницы он будет находиться, тем неожиданнее окажется его позиция — и тем быстрее он сможет отыскать камеру, где сидит Петер Новак. В то же время его позиция для стрельбы будет далеко не идеальной; солдаты, сидящие в противоположном конце большого стола, смогут его увидеть, если внимательно всмотрятся в тень за полкой. Однако, успокоил себя он, у них нет никаких причин поднимать взгляд.
— Veda theyilai?
Чемпион по протеру, бросив карты на стол, произнес эти слова с заметным беспокойством, мельком взглянув наверх. Успел ли он что-либо заметить?
Через мгновение парень снова поднял взгляд, всматриваясь в темноту над головой. Его рука потянулась к висящему на плече «рюгеру».
Джэнсон не ошибся относительно наблюдательности парня с прыщами. У него волосы встали дыбом. Его засекли.
—Давай! -шепнул в микрофон Джэнсон и, припадая в положение для стрельбы с колена, опустил на глаза очки с поляризованными стеклами. Сняв оружие с предохранителя, он передвинул переводчик огня на автоматическую стрельбу.
Парень вскочил из-за стола, крикнув что-то по-кагамски, и выстрелил навскидку в ту сторону, где увидел Джэнсона. Пуля выбила кусок бетона в дюйме у него над головой. Вторая пуля пробила проходившую рядом трубу.
Внезапно тускло освещенное помещение наполнилось обжигающим глаза свечением и жаром. Взорвалась медленно горящая термограната: маленькое домашнее солнце, ослепившее даже тех, кто постарался отвести взгляд. Его яркость во много раз превосходила сияние дуги электросварки, а то обстоятельство, что глаза часовых привыкли к полумраку, только сделало временную слепоту еще более полной и продолжительной. Прозвучали разрозненные выстрелы, направленные в Джэнсона, но с такого угла поразить цель было очень трудно, к тому же солдаты стреляли наугад.
Сквозь практически непрозрачные стекла очков Джэнсон увидел воцарившееся смятение; кто-то пытался закрыть лицо руками, другие вслепую палили в потолок.
Однако даже случайная пуля может оказаться смертельной. Все помещение побелело в нестерпимо яркой вспышке. Джэнсон открыл ответный огонь, стреляя плотными, прицельными очередями. Опустошив один тридцатипатронный магазин, он вставил другой. Выстрелы слились в один сплошной звук.
Ему на подмогу пришел Катсарис, сбежавший по лестнице в поляризованных очках с тихо жужжащим МП-5К в руках, поливающий пулями повстанцев с другой стороны.
Через несколько секунд все было кончено. Джэнсон отметил, что лишь немногим из солдат хотя бы предоставилась возможность взглянуть в глаза своему противнику. Их безжалостно скосил обезличенный огонь из автоматического оружия, извергающего пули с частотой пятнадцать штук в секунду. Благодаря глушителям очереди из МП-5К были не только смертельными, но и неестественно тихими. Джэнсону потребовалось какое-то время, чтобы понять, что напомнил ему этот звук: шелест тасуемой колоды карт. «Смерть не должна так звучать», — мысленно сказал он себе. Это слишком тривиальное звуковое сопровождение для такого мрачного действа.
Теперь в помещении воцарилась странная тишина. Как только вернулись полумрак и тени, Джэнсон и Катсарис сняли очки. Джэнсон обратил внимание, что 40-ваттная лампочка без плафона, висящая под потолком, не пострадала. Солдатам, в отличие от нее, не так повезло. Трупы в беспорядке валялись на полу, словно пригвожденные к нему пулями с полыми наконечниками. Эти пули действовали именно так, как и было рассчитано: передавали всю свою энергию телам, в которые попадали, проникая в них на глубину несколько дюймов и останавливаясь там, уничтожая все встретившиеся на пути внутренние органы. Подойдя ближе, Джэнсон увидел, что некоторые из часовых были сражены наповал еще до того, как успели снять с предохранителя свои винтовки.
Но все ли здесь неподвижны? Присмотревшись внимательно, Джэнсон наконец кое-что заметил. Прыщавый парень, великолепно разыгравший последовательность из тринадцати карт, тот самый, кто поднял взгляд на бетонную полку, сполз со стула и лежал на полу. Его грудь была красной и липкой от крови, но рука тянулась к револьверу распростертого рядом солдата.
Джэнсон дал еще одну короткую очередь из автомата. Еще один шелест колоды жизни и смерти, и парень затих.
Подземелье, превратившееся в место бойни, наполнилось спертым, тошнотворным запахом крови и содержимого перебитых пищеварительных каналов. Джэнсону был слишком хорошо знаком этот запах: запах жизни после того, как эту жизнь отняли.
О Господи. О Боже. Это была настоящая резня, кровавое побоище.Неужели это сделал он? Неужели именно для этого он и пришел в этот мир?Джэнсону отчетливо вспомнилась фраза из его служебной характеристики, теперь приобретшая особый, издевательский смысл: неужели это действительно «у него в природе»? В голове снова мелькнул последний разговор с начальником:
—У вас нет сердца, Джэнсон. Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем вы занимаетесь. Проклятье, именно поэтому вы это вы.
— Возможно. Но, быть может, я не тот, за кого вы меня принимаете.
— Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым.
— Что это за человек, которому необходимо убивать, чтобы ощущать себя живым!
Что он за человек?
Внезапно Джэнсон ощутил, как к горлу подступает что-то горячее и кислое. Неужели он потерял это качество? Неужели он так сильно изменился, что теперь больше не подходит для возложенной на него задачи? А может быть, он просто слишком долго был в стороне от всего этого и необходимые мозоли размягчились?
Его тошнило, но он знал, что сумеет сдержаться. Только не перед Тео, его любимым учеником. Только не во время задания. Только не сейчас. Его организм не позволит себе подобных поблажек.
В голове прозвучал спокойный увещевательный голос: в конце концов, их жертвы — это солдаты. Они сознавали, что рискуют своими жизнями. Они были членами террористического движения, захватившего в плен человека с мировой известностью и давшего торжественную клятву его казнить. Охраняя гражданское лицо, несправедливо лишенное свободы, они поставили себя на линию огня. Они поклялись Ахмаду Табари, Халифу, принести в жертвы свои жизни — и все как один сдержали свое слово. Он, Джэнсон, лишь взял то, что ему предложили.
— Пошли, — окликнул он Катсариса.
Он снова и снова мысленно повторял слова оправдания, признавая, что в них есть определенная доля справедливости, однако это не делало его терпимее к состоявшейся бойне.
Переполняющее Джэнсона отвращение было его единственным утешением. Относиться к подобному насилию с полным равнодушием было уделом террористов, экстремистов, фанатиков — всей той породы, борьбе с которой он посвятил свою жизнь, той породы, к которой он, как ему мерещилось, отчасти уже принадлежал сам. Какими бы ни были его действия, то обстоятельство, что он не мог думать о них без ужаса, свидетельствовало о том, что он еще не превратился в бездушное чудовище.
Быстро спустившись с бетонной полки, Джэнсон присоединился к Катсарису. Тот подошел к окованной железом двери, ведущей в подземную тюрьму генерал-губернатора. Джэнсон обратил внимание, что подошвы ботинок Катсариса, как и его собственных, были скользкими от крови, и поспешно отвернулся.
— Эту честь я предоставлю себе, — сказал Катсарис.
В руке он держал связку больших старинных ключей, взятую у одного из убитых охранников.
Три ключа. Три массивных запора. Наконец дверь распахнулась настежь, и Джэнсон с Катсарисом шагнули в узкий темный коридор. Воздух здесь был сырой, затхлый, пропитанный запахом человеческих нечистот и пота, прогорклых от времени и превратившихся во что-то другое. Чем дальше от тусклой лампы под потолком, освещавшей караульное помещение, тем темнее становилось в коридоре, и в конце концов Здесь уже просто нельзя было что-либо различить.
Катсарис переключил свой фонарик с инфракрасного на видимое излучение. Мощный луч света вспорол мрак.
Они остановились, вслушиваясь в тишину.
Откуда-то спереди доносилось шумное дыхание.
Узкий коридор расширился, и они увидели внутреннее устройство тюрьмы, насчитывавшей более двухсот лет. Она состояла из длинного ряда невероятно толстых железных прутьев, отстоящих всего на четыре фута от каменных стен. Через каждые восемь футов перегородка из скрепленного известью камня, отделяла очередную камеру. Здесь не было никаких окон наверху, никакого освещения. Кое-где на выступах в стене сохранились старинные керосиновые лампы, освещавшие тюрьму еще тогда, когда она использовалась по назначению.
Джэнсон поежился, представив себе ужасы минувших дней. За какие провинности люди попадали в тюрьму генерал-губернатора? Разумеется, не за простые акты насилия одного местного жителя в отношении другого: с этим, как и прежде, разбирались деревенские старейшины, правда, время от времени получавшие указания вести себя «цивилизованно». Нет, Джэнсон знал, что в подземелье колониального властелина попадали непокорные — те, кто восстал против правления чужеземцев, кто верил в то, что коренное население острова могло само распоряжаться своей судьбой, сбросив иго голландской империи.
Но вот теперь тюрьму захватили новые повстанцы, и, подобно большинству других повстанцев, решили ее не ломать, а использовать для собственных нужд. Это была горькая и неоспоримая правда: те, кто штурмовал Бастилию, со временем неизбежно нашли способ снова ее использовать.
За решеткой царил полный мрак. Катсарис посветил лучом фонарика в дальние уголки камер, и наконец они его нашли.
Человек.
Человек, не обрадовавшийся, увидев их. Прижавшись спиной к каменной стене, он дрожал от страха. Когда луч света выхватил его из темноты, он осел на пол, забился в угол, подобно объятому ужасом животному, пытающемуся исчезнуть.
— Петер Новак? — тихо спросил Джэнсон.
Человек закрыл лицо руками, словно ребенок, наивно верящий, что если он никого не видит, то и его никто не увидит.
И вдруг до Джэнсона дошло: на кого он похож, с лицом, вымазанным черной краской, в черном комбинезоне, в ботинках, оставляющих кровавые следы? На спасителя — или на убийцу?
Фонарик Катсариса застыл на съежившемся человеке, и Джэнсон разглядел неуместную в данной обстановке изящную рубашку из тонкого поплина, хрустящую не от крахмала, а от грязи и спекшейся крови.
Глубоко вздохнув, Джэнсон произнес слова, произнести которые он даже не смел надеяться.
— Мистер Новак, меня зовут Пол Джэнсон. Когда-то давно вы спасли мне жизнь. Я пришел сюда для того, чтобы вернуть вам долг.