В путеводителе «Мишлен» музей Армандир квалифицируется всего лишь как «заслуживающий посещения», явно проигрывая своим более знаменитым собратьям. Но Эмблер имел на сей счет собственное мнение. Он хорошо помнил Армандир с того времени, когда провел в Париже целый год, и сомневался, что за минувшие годы в нем что-то кардинально изменилось. Будучи одним из немногих сохранившихся во французской столице частных музеев искусства и поддерживая свой статус, он регулярно открывал свои двери перед потенциальными посетителями. Тем не менее внутри царило запустение; скорее всего большей популярностью его залы и гостиные пользовались в конце девятнадцатого и начале двадцатого века, когда особняк служил частной резиденцией. Само здание — спроектированное в стиле неоитальянской виллы, с глубоко посаженными в пурбекский песчаник величественными арочными окнами и частично закрытым двориком — не было лишено изящества и грации. Построенное разбогатевшим во времена Второй Империи банкиром-протестантом, оно находилось в той части Восьмого округа, которую раньше баловали своим вниманием бонапартистская знать и только что народившийся класс финансистов и которая до сих пор оставалась достаточно тихой, чтобы привлекать современных состоятельных людей. Время от времени музей Армандир оккупировала та или иная киностудия, снимающая костюмированную драму, но по большей части он оставался одним из самых мало посещаемых публичных мест Парижа.

Удобное местечко для свидания — Эмблер улыбнулся, вспомнив давно забытое, — но лишенное того, что обычно интересует широкие массы туристов. Главная проблема заключалась в коллекции. Жена Марселя Армандира, Жаклин, питала слабость к стилю рококо начала восемнадцатого века, определенно вышедшему из моды к середине девятнадцатого. Мало того, в рококо ее привлекали второстепенные авторы, а потому на стенах висели полотна практически никому не известных Франсуа Буше, Николя де Ларжийера, Франческо Тревизани и Джакомо Амикони. Ее купидоны, пухленькие и гладенькие, красовались на фоне лазурного неба, ее пасторальные пастушки представляли высшее состояние безмятежной идиллии, ее пейзажи отличались такими размерами, как будто она оценивала их в первую очередь по площади приобретаемых угодий.

Превращая дом в музей, Жаклин, пережившая супруга на десяток лет, надеялась, должно быть, что дорогие ее сердцу вещицы будут радовать и восхищать еще не одно поколение. Получилось же так, что если собрание и привлекало внимание случайно забредшего искусствоведа, то удостаивалось не восторженных эпитетов, а неодобрительных причмокиваний или, что еще хуже, злорадно-издевательских комментариев.

Эмблер ценил музей по другой причине: по большей части безлюдный, он служил идеальным местом встречи, а из огромных окон хорошо просматривались прилегающие тихие улочки. К тому же скромный бюджет заведения не позволял нанимать больше одного смотрителя, который редко забредал выше второго этажа.

Поднявшись по лестнице на четвертый этаж, Эмблер прошел по коридору, украшенному позолоченными статуэтками и широкими картинами, на которых богини с отстраненными лицами перебирали струны лир, расположившись на лужках, вполне пригодных для проведения турнира по гольфу. В конце коридора находилась комната, где он должен был встретиться с Кастоном.

Расстеленный по полу персикового цвета ковер приглушал звук шагов, и, приблизившись к залу, оперативник услышал голос аудитора.

Эмблер застыл на месте. В шею как будто впились тысячи мелких иголочек. С кем разговаривает Кастон?

Он бесшумно переступил порог и снова остановился.

— Хорошо... Неужели?.. Так у них все получается?.. — Аудитор разговаривал по сотовому телефону. Секундная пауза. — Спокойной ночи, милая. Я тоже тебя люблю. — Он сложил телефон, убрал его в карман и, повернувшись, увидел Эмблера.

— Рад, что добрались.

— Милая?

Заметно смутившись, Кастон посмотрел в окно.

— Звонил в офис, просил проверить базу данных пограничного контроля. — Он помолчал. — Доктор Эштон Палмер прибыл вчера в Руасси. Он здесь.

— Вы сказали «офис». А им можно доверять?

— В офисе у меня всего один человек. Помощник. Я ему доверяю.

— Что еще вы узнали?

— Я не говорил, что узнал что-то еще.

— Сказали. Хотя и не словами.

Кастон провел взглядом по увешанным картинами стенам и нахмурился.

— Да, кое-что есть, но все такое неопределенное, обрывчатое... выводы делать не на чем. То, что у нас называется «болтовней»: перехваты, куски, фрагментарные, сами по себе незначительные.

— Но взятые вместе?

— Что-то происходит. Или, скорее, что-то вот-вот произойдет. Что-то, имеющее отношение к...

— К Китаю, — вставил Эмблер.

— Да. Но это наиболее легкая часть головоломки.

— Вы и сами говорите загадками.

— Более трудная часть — вы. Если подходить к проблеме логически, с нее надо и начинать. Назовем это вариантом антропического принципа. Или, по-нашему, эффектом созерцательного выбора.

— Послушайте, Кастон, вы можете говорить по-английски?

Аудитор сердито нахмурился.

— ЭСВ — явление совершенно обычное. Вы никогда не замечали, что в супермаркете мы часто оказываемся в более длинной очереди к кассе? Почему так происходит? Потому что в этих очередях больше людей. Предположим, я говорю, что мистер Смит, о котором нам совершенно ничего неизвестно, стоит в очереди к кассе, и прошу определить, в какой именно, на основании лишь одного факта: мы знаем, сколько человек в каждой из них.

— Ответа нет. Я не смогу это определить.

— Но вы можете обосновать предположение вероятностью. Скорее всего мистер Смит окажется в той очереди, где больше всего людей. В этом легко убедиться, если отойти в сторону и занять позицию стороннего наблюдателя. Самое медленное движение на той полосе, где больше всего машин. Закон вероятности подсказывает нам, что любой из выбранных наугад водителей скорее всего окажется именно на этой полосе. То есть вы. И если вам кажется, что по другим полосам машины движутся быстрее, то это не иллюзия и не знак судьбы — так оно и есть. Чаще, чем реже, машины на других полосах действительно движутся быстрее.

— Ладно. Это мне понятно.

— Это очевидно. Но только потому, что вам на это указали. Точно так же, если вы, ничего не зная о человеке, кроме того, что он живет на нашей планете, ответите, что он китаец, то скорее угадаете, чем нет. А все потому, что китайцев на свете больше всего.

— Внимание, экстренное сообщение, — перебил его Эмблер, — я не китаец.

— Нет, но вы оказались втянутым во что-то, имеющее отношение к китайской политике. Вопрос: почему вы? В случае с очередями к кассам вы ничем не отличаетесь от других покупателей. Но в данном случае список пригодных кандидатов разжижен гораздо сильнее.

— Я сам никого и ничего не выбирал. Меня выбрани.

— Опять-таки почему? Какой информацией они располагали, выбирая вас? Какие пункты оказались решающими?

Эмблер задумался. Почему он? С точки зрения тех, кто имел отношение к Группе стратегических услуг, он отличался от других.

— Пол Фентон сказал, что я ценен для них потому, что я стер себя.

— Пользуясь вашим термином, я бы сказал, что вас стерли. Но тогда логично предположить, что им требовался как раз такой, которого невозможно идентифицировать. Но и это еще не все. Им был нужен агент с исключительной способностью. Агент с особым навыком распознавать скрытые эмоции. Живой полиграф.

— У Фентона есть кое-какие данные из моего досье. Он не знает моего настоящего имени, но знает, какие задания я выполнял, где и когда.

— Тоже немаловажный фактор, так что учтем и его. Итак, их у нас два, индивидуальный и исторический. Важны могли быть либо оба, либо только один.

— Не хотите попробовать угадать, а?

Кастон вяло улыбнулся. Взгляд его, скользнув по стене, остановился на широком полотне, изображавшем зеленый луг с пятнами коров на заднем плане и русоволосой молочницей с подойником.

— Слышали анекдот об экономисте, физике и математике? Они едут в машине по Шотландии и видят из окна бурую корову. Экономист говорит: «Любопытно, что в Шотландии коровы бурые». Физик качает головой: «Боюсь, ты делаешь обобщение на основании недостаточных данных. Мы лишь знаем, что в Шотландии есть бурые коровы». Математик выслушивает их обоих и качает головой: «Снова неверно. Вывод не обоснован фактами. Мы можем лишь утверждать, что в этой стране существует, по крайней мере, одна корова, у которой, по крайней мере, один бок бурый».

Эмблер закатил глаза.

— Я ошибся, когда сказал, что вы придете подбирать теплые гильзы. Скорее вы появитесь через тысячу лет, чтобы провести здесь археологические раскопки.

Кастон выразительно посмотрел на него.

— Я лишь хочу, чтобы вы попытались увидеть закономерность. А она определенно просматривается. Чжаньхуа. Монреаль. И вот теперь Париж — убийство Дешена.

— Чжаньхуа... Я хотел остановить операцию. Не успел.

— Важно не то, что вы не успели, а то, что вы там были.

— То есть?

— То есть вероятнее всего имеются фотографические свидетельства вашего присутствия там. Одна бурая корова дает нам слишком мало исходной информации. Но три подряд? И вот здесь в игру вступает закон вероятностей. Вопрос в том, зачем им вы. Что они от вас хотели? Чжаньхуа. Монреаль. Париж. Это не просто цепочка событий. Это последовательность.

— Отлично, — раздраженно бросил Эмблер. В музее было натоплено, и он начал потеть. — Пусть будет последовательность. И что дальше?

— А дальше то, что нам надо заняться математикой. Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять — это последовательность Фибоначчи. Ребенок, взглянув на эти цифры, может не заметить систему. Но система есть, и она бросается в глаза. Каждое число в этой серии представляет собой сумму двух предыдущих. И в каждой серии, какой бы случайной она ни выглядела, присутствует некая система. Система, правило, алгоритм. То, что создает порядок из кажущегося хаоса. Нам нужно ее обнаружить. Увидеть, как каждое предыдущее событие связано с предыдущим, потому что тогда мы увидим, каким будет следующее. — Кастон был абсолютно серьезен. — Тогда мы сможем ждать, что произойдет дальше. Тогда все, может быть, станет ясно. Видя, куда показывают стрелки, мы поймем, куда они нас приведут.

— Тогда не исключено, что время уже упущено, — пробормотал Эмблер. — Итак, у нас есть прогрессия. А это значит, что вы, по сути, понятия не имеете, какова ее логика.

— Значит, мы должны найти логику, — сухо возразил Кастон. — Будь я суеверен, сказал бы, что вам не повезло.

— Удача переменчива.

Аудитор качнул головой.

— Истинная последовательность не меняется. По крайней мере, до тех пор, пока вы ее не измените.

* * *

Лэнгли

Сидя в офисе за столом шефа, Эдриан Чой рассеянно поиграл серьгой, украшавшей мочку правого уха. Сидеть за этим столом было куда приятнее, чем за собственным, а по коридору в этой части здания никто обычно не проходил. Кабинет Кастона не то чтобы ютился где-то на задворках, но определенно лежал в стороне от оживленных магистральных путей. Эдриан поднял трубку телефона.

Кастон не оставлял надежды добраться до личных дел персонала клиники Пэрриш-Айленда, и когда Эдриан спросил, на что ему рассчитывать там, где неудача поджидала самого шифу, аудитор невнятно посоветовал пустить в ход обаяние. Конечно, у него не было тех ресурсов власти, которыми распоряжался Кастон, но ведь есть и неформальные подходы. Набирая номер ассистентки в Едином информационном центре, Эдриан Чой вооружился самой лучезарной из своих улыбок. Шеф уже разговаривал с ее боссом, но наткнулся на глухую стену. Он ворчал, фыркал, протестовал и неистовствовал. Эдриану предстояло испытать иной метод.

Голос молодой женщины, снявшей трубку в информационном центре, прозвучал настороженно. Без хорошей разминки не обойтись.

— Да, я помню, запрос по коду ПФПА 34. Извините, но мне нужно обработать заявку и получить разрешение...

— Нет-нет, копии файлов мы уже получили, — солгал Эдриан.

— Получили? От нас? Из Единого информационного центра?

— Да, — беззаботно сказал Эдриан. — Дело в том, что я прошу еще одну копию.

— О, извините. — В ее голосе уже не ощущалось недавнего холодка. — Наверное, наша ошибка. Бюрократия.

— Можете не объяснять. — Эдриан подпустил доверительных, интимных ноток. — Я бы мог сослаться на угрозу для национальной безопасности, но на самом деле все проще: приходится думать, как прикрыть собственную задницу.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, Кэтлин... вас ведь так зовут?

— Вы не ошиблись. — Ему показалось или она действительно начала оттаивать?

— Судя по всему, вы из тех, кто никогда не прокалывается, у кого всегда все в порядке, так что на понимание я не рассчитываю.

— Это у меня-то все в порядке? — Девушка хихикнула. — Шутите?

— Нет, я просто знаю ваш тип. У вас все под контролем. Каждая бумажка на своем месте.

— Без комментариев, — отозвалась она, но он услышал в голосе улыбку.

— Все правильно, так и должно быть. Нужно же на кого-то равняться, брать с кого-то пример. У меня даже сложилось определенное представление, так что позвольте держать вас за образец.

— Смешной вы парень.

— Должно быть, так. Только клоун мог отправить единственную копию в офис заместителя Директора и оставить без нее своего шефа. — Нажимать не стоит, а вот сыграть на жалости можно. — Знаете, моего босса чуть удар не хватил. Такого я за все годы в Стэнфорде не слышал. — Он помолчал. — Послушайте, это моя проблема, а не ваша. Вы же ни при чем. Правда. Так что...

Женщина на другом конце вздохнула.

— Вам просто не повезло. У них там в последние дни полная запарка. Уж и не знаю, из-за чего. Ваша информация на уровне Омега, а к нему доступ сейчас закрыт.

— Внутривидовое соперничество всегда самое яростное, верно?

— Пожалуй, — неуверенно согласилась она. — Послушайте, я посмотрю, что можно сделать, о'кей?

— Вы спасаете мою жизнь, Кэтлин. Я серьезно.

* * *

Бертон Ласкер в очередной раз посмотрел на часы и прошелся по залу аэропорта. Фентон никогда не опаздывал. Однако посадку на рейс «Эр Франс» уже объявили, а шеф еще не появился. Ласкер уже справлялся у контролера, и сейчас в ответ на его вопросительный взгляд он лишь отрицательно покачал головой. Ласкер раздраженно поморщился. Конечно, задержку можно объяснить сотней причин, но Фентон, готовясь к путешествию, всегда принимал меры, сводящие такие причины к минимуму. Человек с развитым чувством ответственности, он всегда держался в границах допустимого, не позволяя себе испытывать терпение подчиненных. Так где же он сейчас? И почему не отвечает на звонки?

Ласкер работал на Фентона около десяти лет, причем в последние годы исполнял обязанности ближайшего помощника. Любой план требует наличия человека, который целиком и полностью посвящает себя исключительно исполнению задуманного, реализации конкретной поставленной задачи. Ласкер справлялся с этим отлично. Ветеран спецслужб, он никогда не относился к штатским с презрением, свойственным многим военным: Фентон был для него патроном, покровителем оперативников, сродни меценатам художников или музыкантов. А уж голова у него работала! Миллиардер был, возможно, одним из немногих, кто по-настоящему понимал, как частно-государственное партнерство может трансформировать силу Америки в тайные операции. Фентон, в свою очередь, уважал Ласкера за огромный опыт и знания, полученные в годы службы в различных контртеррористических подразделениях. Именно годы сотрудничества с могущественным магнатом бывший оперативник считал самыми плодотворными за всю свою взрослую жизнь.

Так где же он? Посадка уже закончилась, и служащий компании, сочувственно пожав плечами, закрыл выход. Впервые за долгое время Ласкер ощутил холодок страха. Что-то случилось. Он позвонил в отель, где они с Фентоном остановились несколько дней назад.

— Нет, мсье Фентон не выписывался, — вежливо сообщил портье.

Теперь Ласкер уже не сомневался — случилось что-то очень серьезное.

* * *

Лорел Холланд присоединилась к ожидавшим ее в зале на четвертом этаже мужчинам на несколько минут позже условленного времени.

— Вы, должно быть, Клейтон Кастон, — сказала она, протягивая руку. Слова эти, как и сдержанный жест, выдавали настороженность по отношению к чиновнику, представлявшему, что ни говори, Центральное разведывательное управление. Вместе с тем Лорел полностью доверяла мнению Эмблера. Раз он решил объединить силы с Кастоном — что ж, она последует его примеру. Эмблеру оставалось лишь надеяться, что он не ошибся в новом союзнике.

— Просто Клей. Рад с вами познакомиться, Лорел.

— Хэл сказал, вы впервые во Франции. Я, как ни странно, тоже.

— Да, я здесь в первый и, смею надеяться, в последний раз, — проворчал Кастон. — Эта страна не по мне. Представьте, в номере поворачиваю кран с буквой "С" и на меня низвергается кипяток! Клянусь, я даже услышал, как смеются сразу все пятьдесят миллионов французов.

— Пятьдесят миллионов французов ошибаться не могут, — с серьезным видом объявила Лорел. — Так здесь, кажется, говорят?

— Пятьдесят миллионов французов могут ошибаться одновременно в пятидесяти миллионах случаев, — укоризненно качая головой, возразил Кастон.

— А кто ведет счет? — весело спросил Эмблер, наблюдая из окна за редкими прохожими. Взгляд его остановился на газете, которую принесла с собой Лорел. «Монд дипломатик». На первой странице была помещена статья некоего Бертрана Луи-Кона, очевидно, авторитетного интеллектуала. Эмблер пробежал глазами по строчкам. Статья посвящалась открывающемуся в Давосе Всемирному экономическому форуму, но содержала довольно туманные рассуждения общего характера о нынешней экономической конъюнктуре. Что-то насчет «la pensee unique», определяемого некоторыми, отмечал Луи-Кон, как «la projection ideobgique des interets financiers de la capitate mondiale» — идеологическая проекция финансовых интересов мирового капитала — или «l'hegemonie des riches», гегемония богатых. И так далее, и тому подобное; обычная левая критика «l'orthodoxie liberate», не содержащая ничего нового. Вся заметка оставляла впечатление некоего стилизованного интеллектуального бессмысленного умственного упражнения, стилизованного интеллектуального театра кабуки.

— О чем здесь? — поинтересовалась Лорел.

— О встрече современных титанов в Давосе. Всемирный экономический форум.

— И что автор? Он за или против?

— Боюсь, я так и не понял.

— Я был там однажды, — вставил аудитор. — Всемирный экономический форум пожелал услышать мое мнение о некоторых способах отмывания денег. Им нравится приглашать людей, которые знают, о чем говорят. Это что-то вроде обязательной зелени в цветочной композиции.

Эмблер снова выглянул в окно — ничего подозрительного в поле зрения не появилось.

— Итак, к делу. Мне надоело играть вслепую. Мы знаем, что существует некая система... как вы выражаетесь, прогрессия или последовательность. Но мне нужно знать, что дальше, чего еще ждать.

— Мой ассистент пытается сейчас добыть кое-какую информацию, — сказал Кастон. — Думаю, нам стоит подождать и посмотреть, что он раскопает.

Эмблер снисходительно посмотрел на аудитора.

— Вы и сами знаете не больше нашего, Кастон. Как я уже сказал, это не ваш мир.

* * *

By Цзингу никогда не повышал голос, но при том его всегда внимательно слушали. Карьера в Министерстве государственной безопасности утвердила за ним репутацию трезвого аналитика, не склонного ни к безудержному оптимизму, ни к беспричинному паникерству. Его мнение принимали во внимание. И тем не менее Председатель Лю Ань пренебрег его советом. Неудивительно, что узкие плечи By не выдержали легшей на них нагрузки — мышцы как будто сплелись в узлы.

Лежа лицом вниз на узкой кушетке в массажном кабинете, куда он приходил дважды в неделю, By старался очистить мозг от неприятных мыслей.

— У вас так напряжены мышцы, — заметила массажистка, разминая плечи клиента сильными пальцами.

Голос был незнакомый, и By, выгнув шею, посмотрел на новенькую.

— А где Мэй?

— Ей сегодня нездоровится. Меня зовут Зен. Все в порядке?

Зен знала дело даже лучше, чем Мэй. Движения ее были уверенными, прикосновения ласковыми. By молча кивнул. В элитном салоне «Каспара», сравнительно недавно открывшемся в центре Пекина, работали только самые лучшие. Он опустил голову на подушечку и постарался сосредоточиться на успокаивающих звуках медленно перекатывающейся воды и едва слышных переборах гуцзеня. Напряжение как будто растворялось в пальцах девушки.

— Отлично, — пробормотал By. — Иногда ради блага корабля нужно успокоить бурные воды.

— Мы этим и занимаемся, — негромко сказала Зен. — Вы так напряжены — должно быть, на вас лежит огромная ответственность.

— Да-да, огромная ответственность, — подтвердил аналитик.

— Но я знаю, что нужно сделать.

Пальцы прекрасной массажистки перешли на ступни, и по телу By разлилась необыкновенная легкость. Отдавшись приятной полудреме, советник Министерства безопасности даже не сразу почувствовал, как тонкая игла шприца вошла под ноготь левой ноги — резкая боль никак не соотносилась с тем состоянием, в котором он пребывал. А уже в следующую секунду на него как будто накатила волна оцепенения. В оставшиеся секунды By даже не успел определить различие между релаксацией и параличом. Мир как будто перестал существовать для него.

Впрочем, как равнодушно констатировала Зен, он тоже перестал существовать для мира.

* * *

В кабину лифта Бертон Ласкер вошел вместе с моложавым дежурным менеджером отеля «Георг V». Поднявшись на седьмой этаж, они прошли по коридору и остановились перед апартаментами. Менеджер постучал, потом, не дождавшись ответа, открыл дверь специальной карточкой. Осмотрев комнаты, мужчины никого не обнаружили, и только когда менеджер заглянул в ванную, лицо его вдруг побелело, он пошатнулся и отступил. Ласкер отодвинул француза в сторону.

От увиденного грудь словно перехватило обручем.

— Вы его друг? — спросил менеджер.

— Друг и деловой партнер, — подтвердил Ласкер.

— Мне очень жаль. — Он растерянно огляделся. — Извините, я должен позвонить.

Ласкер остался на месте. Нужно было успокоиться. Пол Фентон лежал в ванне совершенно голый. От воды еще поднимался парок. На полу валялась пустая бутылка из-под водки — реквизит любительской постановки, которая могла бы обмануть жандармов, но только не опытного оперативника.

Пол Фентон — замечательный, выдающийся человек — был убит.

Кое-какие подозрения уже роились в голове Ласкера, а после знакомства с электронным дневником убитого они превратились в уверенность. Фентон называл этого человека Таркином, и Ласкер знал Таркина. Знал слишком хорошо.

Служа в Подразделении политической стабилизации, Ласкер — он носил тогда оперативный псевдоним Кронус — пару раз имел несчастье попадать в состав его группы. Таркин всегда ставил себя выше других, не замечая, что своими успехами во многом обязан бескорыстной помощи коллег. Причиной его взлета, его особой ценности в глазах руководства ППС был особый дар, умение распознавать чувства — некоторые утверждали даже, что и мысли — людей. Находясь под впечатлением того, что казалось едва ли не чудом, стратеги ППС не понимали простую истину, известную любому опытному агенту: успех операции в конечном итоге определяется силой мышц и огневой мощью.

Теперь Таркин убил величайшего из людей и должен расплатиться по счету. Расплатиться он мог единственной приемлемой для Ласкера валютой: своей жизнью.

Больше всего Кронуса угнетало то, что однажды, лет десять тому назад, он спас Таркину жизнь, причем спасенный воспринял это как нечто само собой разумеющееся и даже не выразил благодарности. Ласкер до сих пор помнил ту душную ночь с москитами в джунглях Шри-Ланки. Тогда он рискнул собственной жизнью, чтобы вырвать Таркина из лап планировавших расправиться с ним террористов. На память пришло старое изречение: «Ни одно доброе дело не проходит безнаказанно». Он спас чудовище, монстра, совершив ошибку, которую и должен был теперь исправить.

Фентон не посвящал его в детали своих планов. Однажды, когда Ласкер попросил объяснить причину некоей операции, миллиардер беззаботно ответил:

— Ваше дело выполнять и убивать.

Что и как нужно сделать, Ласкер понял, когда просмотрел журнал сообщений. Он отправит убийце сообщение. Но прежде обзвонит с десяток надежных людей, в ту или иную пору сотрудничавших с ГСУ. Их необходимо срочно привлечь к операции.

Боль потери полоснула по сердцу, но позволить себе предаваться горю он мог лишь после того, как свершит суд. Сейчас от него требовались расчет, выдержка и дисциплина. Встречу с Таркином лучше назначить на вечер, после заката.

И для Таркина, решил Ласкер, это будет последний закат.

* * *

Закончив разговор, Калеб Норрис отключил сотовый. То, что ЦРУ разрешило пользоваться в штаб-квартире мобильными телефонами, было, на его взгляд, большой глупостью. Их присутствие фактически сводило к нулю все предпринимаемые усилия по соблюдению и усилению режима безопасности — что толку затыкать дыры в решете? Впрочем, в данный момент это обстоятельство сыграло ему на руку.

Сунув в бумагорезательный аппарат несколько листков, он надел пальто и открыл стальной сейф. Длинноствольный пистолет прекрасно поместился в кейсе.

— Счастливого пути, мистер Норрис, — прогнусавила Бренда Валленштейн, более пяти лет верно исполнявшая обязанности его секретарши и примерно внедрявшая в жизнь все новинки, призванные сократить опасность производственного травматизма. Откликаясь на появляющиеся в газетах статьи о тех или иных заболеваниях и расстройствах, она то надевала на запястья специальные браслеты, то пользовалась давящими повязками. В последнее время Бренда пристрастилась носить специальные наушники, придававшие ей сходство с телефонисткой и предохранявшие шею от неких страшных опасностей. В свое время ее постигла аллергия на запахи, не развившаяся только по причине ограниченного объема внимания.

Норрис давно пришел к выводу, что все дело в чересчур богатом воображении секретарши: работа с телефоном и компьютером представлялась ей чем-то сродни несению караульной службы в морской пехоте.

— Спасибо, Бренда, — поблагодарил Норрис. — Постараюсь, чтобы так и было.

— Не обгорите на солнце, — предупредила секретарша, наделенная инстинктом обнаруживать темные стороны любой ситуации. — У них там даже напитки подают под маленькими зонтиками. Солнечные лучи могут быть очень опасны. Я проверила прогноз погоды для Сент-Джона и Виргинских островов — вас ожидает ясное небо.

— Как раз то, что и хотелось бы услышать.

— Мы с Джошуа летали однажды на Сент-Круа. Он так обгорел в первый же день, что лицо пришлось мазать мятной зубной пастой. Можете себе представить?

— Не хотелось бы. — Норрис подумал, не взять ли вторую коробку патронов, но решил, что не стоит. Мало кто знал, что он, вдобавок ко всему, еще и отличный стрелок.

— Кто предупрежден, тот вооружен, верно? Но Сент-Джон — это как раз то, что доктор прописал. Голубое небо, голубое море и белый песок. Я только что уточнила — ваша машина уже на месте, с багажом, стоянка 2А.

Движение сейчас небольшое, так что в Даллес доедете за полчаса. Прокатитесь с ветерком.

Бренда оказалась права — при всей болтливости и склонности видеть во всем скрытые опасности она отлично справлялась с обязанностями, — так что в аэропорту в распоряжении Калеба Норриса оказалась еще куча времени, значительную часть которого пришлось потратить на улаживание формальностей, связанных с провозом оружия. Очередь к паспортному контролю тоже двигалась быстро.

— Добрый день, — сказала девушка за стойкой, встречая его запрограммированной улыбкой. — Куда направляетесь сегодня?

Норрис протянул билет.

— В Цюрих.

— Покататься на лыжах. — Она проверила паспорт, посмотрела на билет и лишь затем поставила штамп на посадочном талоне.

Норрис украдкой взглянул на часы.

— А зачем же еще?

* * *

Выйдя из музея на улицу и бросив взгляд по сторонам, Эмблер почувствовал вибрацию пейджера во внутреннем кармане пальто. Сообщение от Фентона или кого-то из его людей. Он быстро просмотрел текст на крохотном экране. Помощник Фентона предлагал встретиться вечером, на этот раз на открытом воздухе. Возвращая пейджер в карман, Эмблер ощутил неясное беспокойство.

— Где? — спросила Лорел.

— Пер-Лашез. Не самый интересный район, но у него есть свои преимущества. К тому же Фентон не любит встречаться два раза в одном месте.

— А мне не нравится. Сама не знаю почему.

— Наверное, потому что это кладбище? Но, знаешь, народу его посещает не меньше, чем парк развлечений. Поверь, я знаю, что делаю.

— Жаль, я не разделяю вашей уверенности, — сказал Кастон. — Фентон — человек совершенно непредсказуемый. Все эти его договоренности с федеральным правительством плохо пахнут. Я попросил кое-что проверить, так выяснилось, что кто-то покрывает его делишки плотным занавесом секретности. Находясь здесь, я ничего поделать не могу. А хотелось бы. Держу пари, с отчетностью там полный хаос. — Он поморгал. — Что касается ночного рандеву на кладбище Пер-Лашез... Такие встречи выходят за рамки установленных категорий риска и погружаются в темные сферы неопределенности.

— Черт бы вас побрал! Я уже живу в темных сферах неопределенности, — вспыхнул Эмблер. — Или вы до сих пор не заметили?

Лорел положила руку ему на плечо.

— Я лишь хочу, чтобы ты был осторожен. Вы ведь по-прежнему не знаете, что задумали эти люди.

— Я буду осторожен. Но мы приближаемся к разгадке.

— И тогда мы узнаем, что они сделали с тобой?

— Да. Но еще мы узнаем, что они запланировали для остального мира.

— Береги себя, Хэл. — Лорел искоса посмотрела на Кастона и, наклонившись, прошептала Эмблеру на ухо: — У меня и вправду нехорошее предчувствие.

* * *

Пекин

— Мы должны немедленно сообщить Председателю Лю. — Налитые ужасом глаза Ван Цая казались еще больше за выпуклыми стеклами очков в простой металлической оправе.

— А если смерть товарища Сяо все же была случайной? — спросил Ли Пей. Мужчины сидели за столом в рабочем кабинете Ван Цая. — Что, если так?

— Ты сам-то в это веришь?

Старик вздохнул, и в груди у него захрипело и заклокотало.

— Нет. Не верю. — Ли Пею было далеко за семьдесят, но сейчас он как будто постарел еще больше.

— Мы сделали все, что могли. Передали информацию по всем соответствующим каналам. Подняли тревогу. И что? Он, оказывается, уже в воздухе, на полпути к месту назначения. Его необходимо вернуть.

— Да вот только он сам не пожелает возвращаться, — прохрипел старик. — Умен, как сова, и упрям, как осел. — На изборожденное морщинами лицо легла тень тревоги. — И кто знает, не ждут ли его дома еще большие опасности.

— Ты разговаривал с By Цзингу, коллегой Сяо?

— Никто, похоже, не знает, где его искать. — Экономист с натугой сглотнул.

— Как же так?

Ван Цай потряс головой.

— Повторяю, никто ничего не знает. Я уже со всеми переговорил. Всем хотелось бы считать, что смерть Сяо досадная случайность. И никто не может в это поверить. — Он провел ладонью по густым, обильно тронутым сединой волосам.

— Пора бы заняться поисками By Цзингу, а то, боюсь, будет поздно, — тихо сказал старик.

Внешне Ван Цай еще сохранял спокойствие, но в глазах уже металась тревога.

— Кто отвечает за безопасность Ли Аня?

— Ты не хуже меня знаешь, кто, — ответил тот, кого называли хитрым крестьянином.

Экономист на мгновение закрыл глаза.

— Значит, военные.

— Да, специальная команда, подчиняющаяся непосредственно армейскому руководству. Везде одно и то же.

Взгляд Ван Цая пробежал по стенам просторного кабинета, по фасаду Императорского дворца за окном. Двери, стены, ворота, решетки — для чего они? От чего они защищают? Или уже не защищают, а стерегут?

— Я поговорю с генералом, обеспечивающим охрану делегации. — Ван Цай положил руки на стол. — Постараюсь убедить его лично. Многие из военных — честные, достойные люди, независимо от политических взглядов.

Через несколько минут он связался с тем, кто в данный момент обеспечивал безопасность лидера Китая. Ван Цай не стал скрывать своей тревоги, признав, что опасения за судьбу Председателя еще не получили достоверного подтверждения, и попросил передать Ли Аню срочное сообщение.

— На этот счет можете не беспокоиться. — Генерал говорил на мандаринском с сильным акцентом, выдававшим в нем уроженца северных провинций. — Для меня нет ничего важнее, чем безопасность Председателя Ли Аня.

— Я лишь прошу учесть, что все мы, работающие с Ли Анем, крайне обеспокоены, — повторил в конце разговора экономист.

— Полностью с вами согласен, — ответил генерал Лам. — Как говорят в моей деревне, правый глаз, левый глаз. Безопасность нашего любимого руководителя — для меня первейший из приоритетов.