— Чувствую, ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Эмблер. Мужчины шли по бульвару Бон-Нувель, причем аудитор, чтобы согреться, спрятал руки под плащ. Ни один оперативник так бы не поступил, но, с другой стороны, за стенами офиса руки Кастона были годны не на многое. Идя по улице, он все время смотрел под ноги, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо, тогда как Эмблера больше беспокоили другие возможные опасности.

— Что? — Кастон бросил на своего спутника испепеляющий взгляд.

— Вы слышали.

— И откуда же у вас такое чувство? Может быть, ваш гороскоп указывает на несчастливое расположение звезд? Или получили предупреждение от какого-нибудь жреца, увидевшего знак беды в кишках жертвенного животного? Послушайте, если вы знаете что-то, чего не знаю я, то так и скажите — обсудим вместе. Если в основе вашего чувства есть что-то рациональное — честь вам и хвала. Но сколько же раз можно твердить одно и то же? Мы взрослые люди. Мы должны реагировать на факты, а не на чувства.

— Реальная ситуация другая: у вас нет преимущества своего поля. Мы играем не на компьютере. И вокруг не колонки цифр, а настоящие дома из стекла и бетона. И если в нас выстрелят, пуля тоже будет реальная, так что просчитывать возможные траектории полета будет некогда. Между прочим, откуда такой человек, как вы, вообще знает что-то о конспиративной квартире? Если исходить из принципа «каждый знает только необходимое», вы о ней и слышать не могли. Такая информация просто не для ваших глаз.

— Вы никак не поймете. Кто оплачивает аренду? Кто просматривает счета? Передо мной проходит все, что касается расходов Управления. Я — аудитор. И ничто, поддающееся исчислению, мне не чуждо.

Эмблер помолчал.

— Откуда вы знаете, что квартира свободна, что там сейчас никого нет?

— Оттуда, что срок аренды истекает в конце месяца, а следующая группа должна прибыть только через неделю. Следовательно, квартира пуста, но все оборудование на месте. Перед отъездом я просмотрел документы по Парижу и могу сообщить, что резиденция на улице Бушардон, которую мы снимаем последние сорок восемь месяцев, обходится нам в среднем в две тысячи восемьсот тридцать долларов. Включая оплату дополнительных услуг, из которых на первом месте в порядке убывания стоит международная связь, которая, в свою очередь...

— Ладно-ладно, достаточно. Я вас понял.

Здание на улице Бушардон выглядело унылым и необитаемым, на каменном фасаде виднелись пятна лишайника и сажи, оконные рамы почернели от копоти. Ртутная лампа на фонарном столбе искрилась и жужжала.

— Как войдем? — спросил Эмблер.

— Это уже не моя проблема. — Кастон принял оскорбленный вид. — Хотите, чтобы я делал все? Вы же, черт возьми, оперативник. Вот и действуйте.

Черт! Легко сказать. Место было открытое, не то что гараж у Луврской клиники, а значит, сработать требовалось быстро. Эмблер нагнулся и развязал шнурок на левом ботинке. Когда он выпрямился, в руке у него был длинный, тонкий и плоский, не считая пяти крохотных бугорков между бороздками, ключ. Успех в работе с такой отмычкой требовал не только умения, но и удачи. Эмблер сомневался, что у него в запасе есть оба компонента.

— Стойте здесь.

Прогулявшись до стоявшего неподалеку мусорного бака, он вернулся с выброшенной кем-то засаленной книжкой в бумажной обложке. Ей предстояло сыграть роль молотка.

Ключ, называемый ударным, действовал следующим образом: при ударе по нижней чеке верхняя чека на мгновение отскакивала, пропуская ключ, повернуть который нужно было в этот самый момент, до того, как пружина вернет чеку на место.

Теоретически все просто.

В действительности успех зависел от нескольких факторов, в том числе точной синхронизации движений.

Эмблер приставил отмычку к замочной скважине и с силой ударил по ней корешком книги. Едва она проскочила в замок, как он повернул ключ...

Невероятно! Он не верил своим глазам — сработало с первого раза! Так ловко у него еще не получалось. Ключ повернулся, убрав язычок, и дверь открылась.

Переполненный чувством гордости, Эмблер повернулся к аудитору и самодовольно улыбнулся.

— Наконец-то, — проворчал Кастон, подавляя зевок. — Надо же так долго возиться. Могли бы и побыстрее.

Усилием воли Эмблер заставил себя промолчать.

Оставалось еще попасть в квартиру, но теперь их никто не видел, а в самом доме никого не было. Проблема снова заключалась в замке, на сей раз массивном, врезном. Эмблер внимательно изучил дверную пластину. Браться за работу без инструментов не имело смысла. Он отступил.

Комментарии не заставили себя ждать.

— Вы хоть что-нибудь умеете делать? Вас же учили. Опытный оперативник, ценный агент, двадцать лет службы... И что? Не понимаю, как...

— Кастон?

— Да?

— Заткнитесь.

Ничего не придумав, Эмблер направился в захламленный задний дворик, куда выходили несколько окон первого этажа. Не самый элегантный способ проникновения, но ничего другого не оставалось.

Воспользовавшись все той же книгой, Эмблер выбил стекло и аккуратно удалил из рамы осколки. Постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни единого шороха. Ни малейших признаков жизни. Никто не спешил на звук разбитого стекла.

— Вы только что нанесли Соединенным Штатам Америки ущерб на четыреста долларов, — негромко пробормотал Кастон. — По самым скромным подсчетам. Само стекло стоит недорого, а вот услуги стекольщика в Париже...

Эмблер не слушал. Опершись на выступ, он резко оттолкнулся, подтянулся и бесшумно проскользнул в окно. Под окном обнаружилась массивная книжная полка, и ему пришлось совершить кувырок. Осторожно ступая в темноте, Эмблер пересек комнату, включил свет и открыл дверь.

Кастон, сложив на груди руки, стоял на пороге, всем своим видом выражая крайнее нетерпение.

— На улице холодно, а вы разбили это чертово окно.

— Входите. — Эмблер впустил аудитора, закрыл за ним дверь и машинально задвинул засов. Сигнализации в квартире скорее всего не было — приход полиции представлял большую опасность, чем визит случайного воришки.

Осмотрев квартиру, они обнаружили крохотную комнатушку с большим телевизором, а под ним то, что Кастон принял за обычную кабельную коробку. Эмблер объяснил аудитору, что на крыше здания есть спутниковое оборудование, соединенное с квартирой оптоволоконным кабелем, а в коробке установлено дешифровальное устройство.

Прибор не был рассчитан на прием особо секретной информации, а потому и не отличался сложной системой защиты.

Порывшись в ящиках тумбочки, Кастон нашел клавиатуру и улыбнулся, как будто встретился с приятелем. Потом включил телевизор и на несколько минут занялся делом.

Экран засветился, но показал только «снег».

— Посмотрим, помню ли я еще, как это делается, — пробормотал аудитор, нажимая на кнопки пульта. В какой-то момент экран очистился, и на нем появились числа, обозначающие объем и время серии загруженных файлов.

Кастон перестал дуться и посерьезнел.

— Собираюсь взять кое-что из раздела «Открытый источник». Материалы по большей части незасекреченные. Хочу, чтобы вы увидели Эштона Палмера в его родной стихии. Вы ведь эксперт по части физиогномистики? Я покажу вам его лицо в натуральную величину, в цвете и при максимальном разрешении. — Он пощелкал кнопками, устанавливая нужные параметры. Внезапно экран мигнул и ожил — прямо на них смотрел стоящий у кафедры Эштон Палмер.

— Это одно из его довольно давних выступлений в середине девяностых, — продолжал Кастон. — Конференцию спонсировал Центр стратегических исследований. Ссылка на нее была в одной журнальной статье. Послушайте. Думаю, вы легко поймете, что скрыто за вежливыми фразами.

На экране Эштон Палмер — темно-синий костюм, малиновый галстук и бледно-голубая рубашка — выглядел уверенным в себе, властным, невозмутимым. За спиной — занавешенные шторы.

— Традиционной формой китайского городского жилища был сихейюань, что в буквальном переводе означает «загороженный с четырех сторон двор». В других цивилизациях крупные центры были также центрами космополитического устремления вовне. Китайцы же никогда не стремились вовне ни с целью завоевания, ни ради удовлетворения естественного человеческого любопытства. В данном случае сама архитектура служит символом национального характера. — Эштон Палмер посмотрел в зал. Его слегка прищуренные глаза блестели. — На протяжении тысячелетия, век за веком, династия за династией, Срединное Царство оставалось царством, чей взгляд был направлен внутрь. Глубоко укоренившаяся ксенофобия была, возможно, самым постоянным, самым устойчивым элементом из разнообразного набора традиций и обычаев того, что мы называем китайской культурой. В китайской истории мы не найдем ни Петра Великого, ни императрицы Екатерины, ни Наполеона, ни королевы Виктории, ни кайзера Вильгельма, ни Тодзио. Со времени падения монгольского ига мы не видим ничего такого, что можно было бы назвать Китайской империей. Только Китай. Огромный — да. Сильный — несомненно. Но при этом все равно представляющий собой огороженный с четырех сторон, громадный, необъятный двор. Кто-то может сказать, что такая укоренившаяся ксенофобия пошла на пользу китайскому народу. Я выражусь немного иначе — это несомненно пошло на пользу всем нам.

Эмблер подвинулся ближе к пятидесятидюймовому высокочастотному экрану, вглядываясь в лицо красноречивого, будто лучащегося интеллектом ученого.

— Некоторые политологи полагали, что Китай изменится с приходом к власти коммунистов, — продолжал профессор, сделав глоток воды из стоящего на кафедре стакана. — Конечно, международный коммунизм интернационален в своей ориентации. И его экспансионистские горизонты повернут Китай вовне, откроют его, по крайней мере, в сторону коммунистических собратьев. Так полагали знатоки политики. И, разумеется, ничего подобного не случилось. Председатель Мао сохранил и даже ужесточил контроль над соотечественниками, превратив себя в подобие бога. При всей своей воинственной риторике он не только изолировал народ от ветров модернизации, но и проводил, по сути, глубоко консервативную, даже реакционную политику, крайне осторожно используя военную силу. Если не считать нескольких мелких пограничных стычек, остается лишь два достойных внимания случая. Один из них — конфликт на Корейском полуострове в начале пятидесятых, когда китайцы действительно поверили, что Соединенные Штаты планируют вторжение. Корейское противостояние — результат не наступательной, а оборонительной позиции. На деле же Председатель Мао был последним императором, упрямо смотревшим только вовнутрь.

На протяжении выступления лицо Палмера оставалось бесстрастным, но слова его лились с завораживающей плавностью.

— И только в последние годы увидели мы происходящий в Китае сейсмический сдвиг, настоящий поворот вовне, подкрепляемый невероятно быстрым включением в систему мирового капитализма. Мы увидели то самое развитие, на которое так горячо надеялись сменявшие одна другую американские администрации и которому они так истово содействовали. Но, как говорят китайцы, будьте осторожны в своих желаниях. Мы разбудили тигра, надеясь прокатиться на нем. — Палмер взял короткую паузу и позволил себе сдержанную улыбку. — Мечтая прокатиться на тигре, мы забыли, чем чревато падение. Стратеги политической мысли убеждали самих себя, что экономическая конвергенция приведет к конвергенции политической, к гармонизации интересов. Верно же, пожалуй, обратное. Двое мужчин, влюбленных в одну женщину, — рецепт мирного сосуществования? Не думаю. — Слушатели отозвались смехом. — То же самое верно и в отношении двух держав, ставящих перед собой одну и ту же цель, будь это экономическое главенство в той или иной области мира или политическое господство над Тихоокеанским регионом. От внимания наших близоруких прогнозистов ускользнуло, что Китай, все более подгоняемый требованиями рынка, становится и все более воинственным. После смерти Председателя Мао прошло десять лет, и вот уже Китай топит три вьетнамских корабля в районе островов Спратли. В 1994-м мы наблюдаем столкновение американских судов и китайской подводной лодки в Желтом море. Затем следуют захват рифа Мисчиф у Филиппин, пуск ракет в международных водах у берегов Тайваня и так далее. Китайский флот укрепился за счет французского авианосца и британских радарных систем. Китай построил дорогу из провинции Юнань, получив выход к Бенгальскому заливу. Сами по себе эти действия кажутся обманчиво малозначительными. На самом же деле они представляют собой не что иное, как зондаж, попытку оценить реакцию и решимость международного сообщества. И каждый раз Китай убеждался в беззубости своих конкурентов и противников. Да-да, я не оговорился, мы — впервые в истории — противники. — Взгляд его стал напряженнее, жестче. — Китай в огне, а топливом его снабжает именно Запад. Сдвинувшись в страну экономической либерализации, Китай привлек миллиарды долларов иностранного капитала. Мы видим десятипроцентный экономический рост — такого, без крупных потрясений, не удавалось еще ни одной стране. Мы видим гигантский скачок потребления: через несколько лет пробудившийся тигр будет потреблять десять процентов добываемой в мире нефти и треть производимой стали. Даже в простом качестве потребителя Китай уже оказывает непропорциональное влияние на страны Юго-Восточной Азии — Корею, Японию, Тайвань. Наши компании впадают во все большую зависимость от китайского потребления, жизненно необходимого для их роста. Вам это ничего не напоминает, леди и джентльмены?

Палмер снова замолчал, скользя взглядом по невидимой аудитории. У него было великолепное чувство ритма.

— Позвольте мне ответить за вас. Представьте страну, пережившую то, что называется второй промышленной революцией. Страну с дешевой рабочей силой, капиталом и богатыми ресурсами. Страну, сумевшую преобразовать свою экономику в самую эффективную и динамично развивающуюся в мире. Я имею в виду... — он слегка повысил голос, — Соединенные Штаты Америки на заре двадцатого века. Мы все знаем, что последовало за этим. Период неоспоримого военного, промышленного, экономического и культурного превосходства; период мощи и процветания, названный нами «Американским веком». — Профессор снова оглядел аудиторию. — Американский век — вещь приятная. Но никто не обещал, что он будет вечным. Скорее есть основания полагать, что он не будет длиться уж очень долго и что двадцать первое столетие назовут, может быть, веком Китайским.

Слушатели заволновались.

— Я всего лишь ученый, и не мне судить, должны ли мы радоваться такому исходу или горевать. Я лишь позволю себе заметить, что эта ситуация — плод наших усилий. Благонравные американцы, составляющие большинство в той части нашего руководства, которое определяет внешнюю политику, делали все, чтобы разбудить тигра. И они повернули тысячелетнее царство к миру. Результаты увидят наши дети. — И негромко добавил: — Или не увидят.

Эмблер поежился, силясь вспомнить, когда еще видел лица, источающие такую же фанатичную самоуверенность. Приходящие на память образы не вызывали приятных ассоциаций: доктор Абимайль Гусман, основатель перуанской террористической группировки «Сияющий путь»; Дэвид Кореш, самопровозглашенный мессия из «Ветви Давидовой». То, что отличало профессора Эштона Палмера от явных фанатиков — учтивость, фальшивая мягкость, — делало его потенциально еще более опасным.

— Снова и снова наши доморощенные «эксперты по Китаю» путались в значении зеленых листочков чая. Присутствующие здесь наверняка помнят, какие протесты прокатились по стране, когда в ходе налета американской авиации на Белград пострадало китайское посольство. Миллионы китайцев отказывались верить в то, что это произошло по чистой случайности. В Вашингтоне заламывали руки и едва ли не извинялись. Проявление антиамериканизма сочли дурным знаком. Те, кто так считал, не усвоили мудрость того, что один китайский философ назвал «двоякостью». На самом деле расцвет ксенофобии, возможно, пошел бы на пользу Америке. Все, что замедляет интеграцию Китая в сообщество наций, замедляет и его экономический рост. Скептик скажет, что такое развитие событий идет на благо Америке и всего мира. Я всего лишь сторонний наблюдатель и беспристрастный ученый, и не мне выносить суждения в пользу той или иной точки зрения. Но если, как я полагаю, мы вышли к развилке, то, может быть, мне будет позволительно обратить ваше внимание на то, что лежит в конце пути. Конфликт с Китаем неизбежен. А вот исход его еще не предрешен. Он зависит от выбора. Того выбора, который мы делаем сегодня.

Клейтон Кастон опустился на колени и склонился над клавиатурой. На экране появился другой клип. Качество было похуже; наверное, запись сделали пару лет назад во время трансляции по Си-СПЭН.

— Слушайте, сейчас он запоет по-другому, — сказал аудитор. — Конференция, организованная Центром стратегических исследований, была, разумеется, закрытой для посторонних — там Палмер выступал перед своими. Си-СПЭН вел трансляцию другой дискуссии, проходившей в Вашингтоне и представлявшей более широкий спектр мнений. Может быть, он решил предстать в ином обличье.

В группе из пяти принявших участие в обсуждении синологов Эштон Палмер выделялся выражением холодной невозмутимости.

Дискуссия началась с вопроса, заданного неуклюжим молодым человеком с густой бородой.

— Не считаете ли вы, профессор Палмер, что политика Америки в отношении Китая не в полной мере отвечает нашим собственным национальным интересам в силу ее недостаточной критичности? Я имею в виду то, что многие официальные лица, в том числе высокопоставленные чиновники Государственного департамента, объявляют возвышение Председателя Лю Аня большим успехом и результатом проводимой ими политики «конструктивного сотрудничества».

Камера вернулась к Палмеру. Профессор улыбнулся.

— В значительной степени так оно и есть. Лю Ань действительно замечательный политик. Остается только надеяться, что он представляет будущее.

Палмер снова улыбнулся, продемонстрировав ровные белые зубы. Эмблер почувствовал холодок: вглядываясь в лицо профессора, он находил — да что там, просто видел — глубокое презрение и враждебность к тому, о ком шла речь. В тот самый момент, когда Палмер произносил имя Лю Аня, на лице промелькнуло выражение, совершенно противоположное словам.

— ...вот почему я лишь могу сказать, что те, кто сейчас празднует триумф, имеют для этого достаточно прочное основание, — закончил Палмер. — В любом случае, нам приходится работать с ним.

— Что ж, звучит вполне убедительно, — хмыкнул Кастон. — Крепкий орешек, такого не расколешь.

Теперь уже Эмблер склонился над клавиатурой. Аппаратура позволяла получать покадровый просмотр, и он вернул запись к тому моменту, когда Эштон Палмер произнес имя китайского лидера. Есть! В микропаузе между «Лю» и «Ань» лицо профессора приняло совершенно другое выражение. Напрягшиеся глаза, опущенные уголки рта, взметнувшиеся крылья носа — все указывало на ненависть и злость. Еще два кадра — и проявившиеся столь явно чувства исчезли под искусственной улыбкой, словно стертые невидимой рукой.

— Господи... — прошептал Кастон.

Эмблер молчал.

Аудитор покачал головой.

— Я бы никогда это не заметил.

— Есть многое на небе и земле, чего нет в ваших таблицах и графиках.

— Не надо меня недооценивать. Рано или поздно я бы до него добрался.

— И, может быть, даже успели бы собрать еще теплые гильзы. Знаю я таких. Вы работаете с бумажками, компьютерами, разбираетесь в цифрах, но не имеете дел с людьми. Вам ближе и биты, и байты.

Кастон усмехнулся.

— Вы мне еще про Джона Генри расскажите. Проснитесь, мир давно вступил в информационный век. Технологии раздвигают горизонты. Они наблюдают.

Слушают. Регистрируют, сравнивают и обнаруживают скрытые от глаза закономерности. Так что если мы...

— Слушают, но не слышат. Наблюдают, но не видят. И уж точно не умеют общаться с людьми. Что бы вы там ни утверждали, а человеческому общению замены нет.

— Исходя из собственного опыта, могу определенно сказать, что изучение финансовой отчетности дает больше пользы, чем разговоры с большинством людей.

— Вам — да, — бросил Эмблер и, поднявшись, прошелся по комнате. В крохотном помещении было душно. — Ладно, хотите поговорить о логике и «вероятностных выводах»? Что происходит сейчас в Китае? Почему это так важно для Эштона Палмера? Отчего он ненавидит Лю Аня?

— Я разбираюсь в числах, а не в геополитике. — Кастон пожал плечами. — Но газеты читаю. Мы слышали, о чем он говорил на конференции. Поэтому на ваш вопрос я бы ответил так. Ли Ань прежде всего необычайно популярен в своей стране. К тому же он — главная сила происходящей там либерализации. Его стараниями открыты рынки, установлены справедливые торговые отношения, приняты меры против медиапиратства и производства контрафактной продукции.

— Но ведь это происходит в рамках градуализма, постепенно? По-китайски.

— Да, его стратегия — стратегия градуализма, но градуализма ускоренного.

— Противоречие в терминах.

— Во многих отношениях Лю Ань парадоксальная фигура. Помните, какое словечко употребил Палмер? Двойственность. Если следовать логике аргументации профессора, нас ждет Китайский век. И вспомните его прогноз на будущее, на опасности, связанные с пробуждением дремавшего столетиями царства, с его интеграцией в мировое сообщество. Для Палмера Лю Ань худший из кошмаров.

— На месте Палмера, — вставил Эмблер, — вы бы сложа руки не сидели.

— В газетах писали, что Лю Ань собирается нанести визит в Америку в следующем месяце. — Кастон надолго замолчал. — Думаю, мне необходимо сделать несколько звонков.

Эмблер перевел взгляд на экран с застывшей картинкой.

Кто ты? Что ты хочешь?

Он опустил голову.

И в этот момент Эштон Палмер исчез с экрана.

Исчез, потому что телевизор взорвался, разбрасывая в стороны кусочки стекла. Что-то громко хлопнуло.

Время замедлило бег.

Что случилось?

Пуля. Крупнокалиберная. Стреляли из автомата с глушителем.

Обернувшись, Эмблер увидел замершего в дальнем конце коридора человека в черном. В руках у стрелка был автомат. И не просто автомат, а «Хеклер-Кох Г-36» с магазином на тридцать патронов, оптическим прицелом и корпусом из особо прочной, сверхлегкой черной пластмассы. Удобное и точное оружие.

Стандартный образец из арсенала оперативников ОКО.