Париж

Когда это случилось — и что именно случилось? Сюрприз за сюрпризом. И один из самых больших — сама Лорел. Снова, не в первый уже раз, на нее обрушилось нелегкое испытание — и снова она вышла из него целой и невредимой. Ее устойчивость, выдержка, способность противостоять внешним воздействиям поражали. Близость смертельной опасности лишь обострила уже проснувшиеся в них чувства. Одним из них был страх, но открылись и другие. Все чаще и чаще Эмблер ловил себя на том, что думает во множественном числе первого лица — мы, нас, нам, а не я, меня, мне. То, что случилось с ними, сплелось из слов, взглядов и общих эмоций — восторженных и угнетенных. Из боли и передышки от боли. И тихого смеха. То, что сплелось, было легкой, почти невидимой паутинкой, и он знал — ничего крепче и прочнее на свете нет.

То, что случилось, было маленьким чудом. Они сотворили нормальность там, где ее не было; они разговаривали так, словно знали друг друга многие годы. В постели — он сделал это открытие прошлой ночью — их тела идеально и совершенно естественно, словно созданные одно для другого, слеплялись в одно целое. Соединение их в любовном порыве рождало блаженство, а иногда даже что-то более эфемерное — что-то вроде небесной безмятежности.

— С тобой мне покойно, — сказала Лорел, когда они лежали, обнявшись, под простынями. — Странно, да?

— Нет, хотя искушать судьбу, может быть, и не стоит, — улыбнулся Эмблер. Вообще-то он уже подумывал о том, чтобы перебраться в другой отель, но потом решил остаться на месте — риск новой регистрации был слишком велик.

— И опять же, ты ведь уже знаешь, что я чувствую, да?

Эмблер не ответил.

— Иногда мне кажется, что ты знаешь обо мне все, что только можно, хотя такого не может быть.

Моя Ариадна. Моя прекрасная Ариадна.

— Есть факты, а есть правда. Я не знаю факты. А вот правду о тебе, возможно, знаю.

— Не всем, думаю, это нравится. Ощущение, что тебя видят насквозь. — Она помолчала. — Наверно, я тоже должна чувствовать себя немного неуютно. Как будто какое-то твое тайное прегрешение становится вдруг явным, только в тысячу раз хуже. Но я почему-то ничего такого не испытываю. Может быть, потому, что мне все равно, узнаешь ты о моих прегрешениях или нет. Может быть, потому, что хочу, чтобы ты увидел меня такой, какая я есть. Может быть, я устала от того, что мужчины, глядя на меня, видят только то, что им хочется видеть. А когда тебя видят насквозь... это что-то необыкновенное.

— Мне достаточно и того, что видят все, — с улыбкой сказал Эмблер, привлекая ее к себе.

Их пальцы переплелись.

— Знаешь, дети иногда говорят: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю...» — Губы ее растянулись в улыбке, как будто его улыбка передалась ей. — Расскажи, что ты знаешь обо мне.

— Думаю, ты очень тонкая, чувственная и впечатлительная.

— И все? Мог бы вытянуть и побольше, — усмехнулась она.

— В детстве ты отличалась от других детей. Может быть, держалась чуть в стороне. Не чуралась других, но ты, наверно, могла видеть то, что не замечали другие. Ты и в себе такое находила.

Лорел уже не улыбалась — словно зачарованная, смотрела она на него.

— Ты заботливая, честная, но и закрытая. Ты редко позволяешь людям заглянуть в тебя, узнать настоящую Лорел Холланд. А когда ты все же впускаешь кого-то, то уже навсегда. Ты верна такому человеку. Ты трудно сходишься с людьми, но если сходишься, то для настоящей, а не показной дружбы. Иногда ты жалеешь, что не умеешь строить другие отношения, менее прочные, такие, которые легко создавать и легко прекращать. — Эмблер помолчал. — Ну как? Не промахнулся?

Она молча покачала головой.

— Ты доверчива и надежна. Не святая — можешь быть эгоистичной, можешь проявлять характер, иногда даже обижать близких. Но в серьезном деле на тебя можно положиться. Ты понимаешь, как важно быть хорошим другом. Для тебя важно, чтобы другие думали, что ты всегда контролируешь себя, но порой это только видимость. Ты приучила себя оставаться спокойной и контролировать ситуацию, а значит, приучилась контролировать себя. У тебя сильная воля.

Она моргнула, но ничего не сказала.

— В прошлом случалось, что ты была слишком искренней в своих чувствах, — продолжал Эмблер. — В такие моменты ты проявляла свою суть, обнажала душу. Из-за этого ты порой бываешь немного осторожной, даже зажатой.

Лорел глубоко вздохнула.

— Есть еще кое-что, чего ты не заметил, а может быть, счел невежливым упомянуть, — тихо сказала она. Голос ее дрогнул. Он увидел, как расширились ее зрачки.

— Не все нужно облекать в слова, — прошептал Эмблер и обнял ее, крепко и нежно. Он знал, то, что переполняет и согревает его, переполняет и согревает и ее.

Потом, когда они опять лежали под сбившимися простынями, липкие от пота и счастливые, Лорел заговорила, глядя в потолок.

— Мой отец воевал во Вьетнаме. — Голос ее звучал глухо, как будто доносился издалека. — Он был хороший человек, но что-то в нем сломалось. Примерно так же, как и в моем муже. Ты еще подумаешь, что меня тянет к определенному типу, но это вряд ли. Просто такая мне выпала судьба.

— Он бил твою мать?

— Никогда. Никогда. Знал, что потеряет ее навсегда, если хотя бы раз поднимет на нее руку. Иногда говорят о неконтролируемых вспышках гнева. В действительности такие случаи крайне редки. Прилив накатывает на берег, но дальше защитной линии, дальше мешков с песком вода не идет. У большинства людей есть такие мешки. То, что не скажешь, то, что не сделаешь. Отец вырос на молочной ферме, и будь у него возможность выбирать, он бы и меня предпочел видеть с подойником в руке. Но семью надо было как-то содержать. Некоторые экономические реальности просто не обойдешь. Так что я выросла в Вирджинии, неподалеку от Норфолка. Он работал на заводе электронного оборудования, а мама в приемной в больнице.

— Оттуда у тебя и тяга к медицине.

— По крайней мере, в ту сторону. — Лорел на секунду закрыла глаза. — Местечко, где я росла, было так себе, но школа там хорошая. Отличные программы по искусству. Родители думали, что мне будет интересно. Мама всегда заботилась обо мне, направляла, нацеливала. Может быть, даже слишком обо мне пеклась. И об отце тоже. Считала, что он мог бы добиться большего. Постоянно говорила, что ему нужно пойти к начальству, попросить повышения. А потом однажды разговорилась с кем-то, кто работал с ним на заводе — это случилось на каком-то празднике в школе, — насколько я знаю, ей дали понять, что его держат там только из жалости, из-за того, что он служил во Вьетнаме. Так что о повышении не могло быть и речи. После того случая мама немного изменилась. Сначала загрустила, а потом решила взять инициативу на себя. То есть на него как бы махнула рукой.

— И у нее осталась только ты.

— Единственная надежда? — Она горько усмехнулась. — Да. А когда я получила первый в своей жизни «Оскар» и поблагодарила ее перед миллионами телезрителей... в общем, ее мечты сбылись.

— Она умерла? — мягко спросил Эмблер. — Они оба умерли?

— Думаю, она никогда в жизни не испытывала такой гордости, как в тот день, когда увидела меня в роли Марии в школьной постановке «Вестсайдской истории». — Эмблер, даже не глядя на Лорел, знал, что в глазах у нее выступили слезы. — Я и сейчас слышу, как отец свистел и стучал ногами, когда опустили занавес. Они поехали домой, и вот тогда это случилось.

— Можешь не рассказывать, Лорел.

Слезы уже катились по ее щекам и капали на подушку.

— В одном месте, на перекрестке, дорога обледенела, а перед ними шел мусоровоз. Водитель притормозил, а отец не заметил. Он уже выпил пару бутылок «Миллера», и они оба были счастливы, так веселы, что за дорогой и не следили. Ехали на папином рабочем грузовике, и в кузове лежали ящики с оборудованием. Когда они врезались в мусоровоз, все эти ящики полетели вперед. Их просто раздавило. Пару дней лежали в коме в больнице, а потом умерли оба, почти одновременно.

Она зажмурилась, сдерживая слезы.

— Может быть, это меня и изменило. А может быть, и нет. Но оно стало частью меня, понимаешь? Как капля диоксина в водозаборе.

Эмблер знал, время лечит, но есть раны, которые так никогда и не заживают окончательно. Знал он и то, почему ей так важно было рассказать ему обо всем. Она отчаянно хотела, чтобы он не только знал, какая она, но и как стала такой. Ей нужно было поделиться с ним своей сущностью. Тем, что складывалось из сотен тысяч мозаичных плиток, из сотен тысяч случаев и воспоминаний, но при всем том оставалось единым целым, тем, что не ставилось под сомнение и не могло распасться на части, — ею самой.

Он ощутил в себе что-то, что далеко не сразу распознал как зависть.

* * *

Пекин

Возможно ли, укрывшись от опасности, не чувствовать себя взаперти, не страдать от изоляции? Для Председателя Лю Аня этот вопрос был чем-то вроде коана[789]. Город в городе, каким был Императорский дворец, часто казался ему отрезанным от мира. Подобно пребывавшему в ссылке императору Гуансюю, Председатель не раз спрашивал себя, а не заточен ли он в позолоченную или, по крайней мере, лакированную клетку. И все же было бы эгоистично не принять хотя бы элементарные меры предосторожности: ставки слишком велики, гораздо выше, чем его жизнь. Как же быть? Согласиться с теми, кто предлагает отказаться от поездок за границу? Воздержаться от запланированного выступления на Всемирном экономическом форуме в Давосе? Никогда. Прислушавшись к голосу страха, он собьется с ритма, потеряет инициативу, необходимую для проведения реформ. Председатель посмотрел в окно. Зимой оба искусственных моря, Северное и Южное, выглядели застывшими, сонными, как глаза убитого великана. Лю Ань поежился, словно ощутив зловещий пульс истории.

Да, его первоочередная забота — обеспечить выполнение намеченной программы, защитить то, что останется после него. Даже ценой собственной жизни. Было бы глупо приносить первое в жертву второму. Если его смерть откроет новую эру, эру свободы и демократии, к чему он страстно стремится, то так тому и быть — лишь бы хватило мужества достойно ее встретить. Впрочем, в данный момент достижению цели он мог бы содействовать скорее живой, чем мертвый, и это не было пустым тщеславием. Да и какое тщеславие, если есть «хитрый крестьянин». Его острого языка побаивались все, шепчась втихомолку, что язык-то острый оттого, что его слишком долго приходилось прикусывать. Так или иначе, но старик действительно никого больше не боялся.

Председатель обвел взглядом собравшихся за черным лакированным столиком — знакомые лица со знакомым озабоченным выражением.

Особенно угрюмым выглядел в это утро Сяо Тань, шеф Второго управления Министерства государственной безопасности.

— Есть новая информация, — сказал он.

— Достоверная или просто новая? — беспечно поинтересовался Председатель.

— Боюсь, и достоверная, и новая. — Товарищ Сяо был явно не расположен шутить, но, впрочем, он вообще отличался серьезностью. Достав из тонкой папки несколько фотографий, контрразведчик показал их Председателю, потом раздал другим.

— На снимке человек, известный нам как Таркин. Фотография была сделана в Канаде, на встрече министров стран «Большой семерки». Обратите внимание на запись времени — через несколько минут был убит один из членов европейской делегации. Курт Золлингер. Наш друг. Активно занимался подготовкой экономического соглашения, нацеленного на развитие торговли между нашей страной и Европейским Союзом.

Сидевший слева от Лю Аня человек с тихим, вкрадчивым голосом, занимавший должность специального советника по вопросам внутренней безопасности, покачал головой.

— Когда древесная сова убивает курицу, хороший крестьянин берется за оружие.

— Я думал, древесные совы — исчезнувший вид, — сухо заметил Председатель.

— Еще нет, но скоро исчезнут, если не принять мер по их защите. У тебя есть с ними кое-что общее, — фыркнул Ван Цай, седовласый наставник Лю Аня, и его большие, водянистые глаза мигнули за стеклами очков в металлической оправе.

— А вот еще одна фотография Таркина, — продолжал товарищ Сяо, — сделанная в Люксембургском саду, в Париже, за несколько минут до убийства генерального директора МАГАТЭ, Бенуа Дешена. Доктор Дешен, как выясняется, готовил доклад, в котором собирался опровергнуть обвинения в распространении атомного оружия, выдвигаемые в адрес нашего правительства.

Седоволосый советник по безопасности, и без того пребывавший в не лучшем расположении духа, нахмурился.

— Будущая безопасность Китая под прицелом убийцы.

— Вопрос в другом, — сказал Председатель. — Почему?

— Ты оптимист. Вопрос может быть и таким: когда? — Товарищ Сяо положил перед Лю Анем две фотографии Таркина, сделанные на площади в Чжаньхуа. — Это тоже он.

— Но я вижу двух разных людей!

— Нет. Наши эксперты-физиогномисты изучили те характеристики обоих лиц, которые невозможно изменить хирургическим путем — расстояние между глазами, расстояние от глаза до рта и так далее, — и пришли к выводу, что здесь один и тот же человек. Он изменил внешность, вероятно, чтобы обмануть своих врагов. Есть данные о том, что, сделав пластическую операцию, Таркин вышел из-под контроля. Согласно другим сведениям, он остается на правительственной службе.

— На правительство можно работать по-разному, — проворчат старик.

Председатель бросил взгляд на часы.

— Информация принята к вниманию. Спасибо. Но я не могу опаздывать на встречу с Промышленным комитетом НОАК. Им бы это не понравилось. — Он поднялся, коротко кивнул и вышел из-за стола. — Извините.

Совещание, однако, на этом не закончилось.

— Предлагаю вернуться к вопросу Председателя, — сказал Ван Цай. — Отмахнуться от него невозможно. Почему?

— Вопрос, конечно, важный. — Тот, кого называли хитрым крестьянином, повернулся к Сяо. — Почему? Почему убийца еще жив? На нашей прошлой встрече вы обещали принять меры.

— Возможно, он просто оказался еще хитрее, чем вы, — негромко ответил товарищ Сяо.

* * *

Четырнадцатый округ, протянувшийся от бульвара Монпарнас, был некогда излюбленным местом жительства парижских американцев. Впрочем, Фентон выбрал его для своей конспиративной квартиры вовсе не по этой причине — Эмблер считал, что их у миллиардера несколько. Поток машин, струящийся по лабиринту улиц с односторонним движением, уходил в сторону Орли и расположенных еще дальше к югу промышленных пригородов. Протестующие — столь же характерная черта для Парижа, как и бездомные для Нью-Йорка — давно облюбовали для своих сборищ Денфар Рошеро, у перекрестка главных транспортных артерий. Но и менее шумные улицы предлагали на выбор бретонские ателье, ночные клубы и кафе. Тихие жилые кварталы располагались в глубине округа. Дом под номером сорок пять по улице Пуленк находился в одном из таких кварталов. Адрес Эмблер получил от Фентона еще в Монреале, и именно сюда он должен был прибыть после выполнения задания. В офис местного отделения Группы стратегических услуг приходить запретили.

Дом номер 45 если и выделялся чем-то на фоне остальных, то лишь своей полной невыразительностью, обшарпанностью и серостью. Здесь мог помещаться кабинет дантиста или офтальмолога. В окнах первого этажа виднелись пыльные жалюзи; за другими висели кашпо с унылым, поникшим паучником — попытка поднять дому настроение определенно провалилась.

Эмблер позвонил и ждал еще целую минуту, в течение которой за ним, несомненно, наблюдали либо через «глазок», либо с помощью скрытой видеокамеры. Наконец что-то тренькнуло, оповещая, что дверь открыта. Он повернул ручку и вошел в прихожую. Никого. Ведущая вверх узкая лестница справа была застелена дорогой на вид дорожкой, которую прижимали к ступенькам латунные стержни. Из интеркома у основания лестницы послышался голос Фентона:

— Я внизу. В конце коридора.

Эмблер прошел через незапертую дверь, спустился по другой лестнице к закрытой двойной двери и постучал.

Ему открыл Пол Фентон. Переступив порог, Эмблер оказался в комнате, напоминающей школьный кабинет. Повсюду стояли книги. Не те книги, которые ставят ради декора, а серьезные, предназначенные для чтения: с потертыми, выцветшими переплетами.

— Садитесь. — Фентон указал на офисный стул на колесиках и сам опустился на металлический складной.

— Мне нравится, как вы тут устроились. — Эмблер ощущал странное спокойствие. Машину «Скорой помощи» они отогнали на закрытую автоматическую стоянку; в отеле «Бобур» по возвращении их никто не ждал. Все было так, как будто ничего и не случилось. Они снова вернулись в «нормальную» жизнь.

— Вы будете смеяться, но это почти точная копия офиса Пьера дю Пре в Коллеж де Франс. Наверху — такая же, то есть почти один-в-один, копия кабинета монпарнасского дантиста. Здесь можно снимать кино. Этим занимались два специалиста. Мне просто захотелось посмотреть, возможно ли такое. Должен сказать, все не так просто.

— Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше. — Эмблер медленно повернулся на вращающемся стуле. — Вы, похоже, считаете, что и две пары рук лучше одной.

— То есть?

Эмблер с напускной беззаботностью посмотрел магнату в лицо.

— Меня немного удивило, что вы решили поставить в Люксембургском саду второго стрелка. Без моего ведома. Может быть, считали, что поддержка не помешает, но, на мой взгляд, такие шаги неразумны. Я ведь мог по ошибке подстрелить и вашего парня.

— Не понимаю. — Фентон слегка нахмурился. — О чем вы говорите?

Эмблер не спускал с него глаз.

— О том, что я не работаю с теми, о ком сам ничего не знаю. Я не нуждаюсь в страховке.

— В какой страховке?

Странно — никаких признаков обмана, ни малейшего напряжения. Удивление — да, непонимание — да, недоумение — да, но никакого притворства.

— А что касается того китайского джентльмена...

— Какого еще китайского джентльмена? — мягко перебил его Фентон.

Эмблер помолчал.

— Вы ведь понятия не имеете, о чем я говорю, да? — спросил он.

— Боюсь, что нет. Там был кто-то посторонний? Кто-то, кем мне нужно заняться? Если у вас есть основания подозревать утечку...

— Нет, вам беспокоиться не о чем. Поверьте, если бы я что-то заподозрил, вы узнали бы об этом первым. Понимаю, ваши люди находились там в качестве наблюдателей.

— Разумеется, но это же стандартная процедура, — запротестовал было Фентон.

— Никаких проблем. Просто у нас в ППС я обычно знал всех, кто со мной работает. Извините, немного разнервничался. Поверьте, вам действительно не о чем беспокоиться.

— Хорошо, — бросил Фентон, подведя черту. Своим успехом он был отчасти обязан способности сосредотачиваться на главном и не отвлекаться на второстепенные мелочи. — Я уже немного встревожился. Вы сработали в высшей степени профессионально. Подтвердили репутацию. Я очень доволен. Сделали все, как надо. Быстро и чисто. Проявили изобретательность, четкость, способность мгновенно принимать решения. Думаю, вас ждет большое будущее. Считайте, вы уже в списке. И имейте в виду, в ГСУ никакой бюрократии нет. Тот, кто схватывает все на лету, должен сам быть хищником. Такова моя философия. — Фентон остановился, поднял руку. — Но я не забыл о нашем разговоре возле Дворца Конгрессов. Вы хотели кое-что выяснить. Я думал, что у вас есть влиятельные враги и могущественные друзья, и оказался прав. У меня состоялся разговор с партнером из Госдепа.

— И?

— Что-то у них есть, но что именно, говорить не хотят. В каждом ведомстве свои порядки и свои секреты — я это понимаю. Но есть и хорошая новость. Мой партнер из Госдепа согласился встретиться с вами тет-а-тет. Обещал ответить на все ваши вопросы. Попробуем организовать такую встречу в самое ближайшее время. Может быть, даже здесь.

— А кто он, этот ваш партнер?

— Не могу сказать. Пока. Связан обещанием. Но вы скоро поймете, что имеете дело с человеком, умеющим держать слово.

— И я не позволю вам об этом забыть, — раздраженно бросил Эмблер. — Черт возьми, Фентон — мы же договорились, что вы расплатитесь со мной информацией. А теперь выходит так, что вместо наличных мне предлагают чек в конверте? Со мной такие отговорки не пройдут.

Кровь бросилась Фентону в лицо, но миллиардер умел держать себя в руках.

— Ничего подобного, Таркин, — ровно сказал он. — Мой партнер очень хочет с вами встретиться. Вопрос решится в ближайшие дни. И скучать эти дни вам не придется. Я понимаю, оперативник вашего калибра не должен маяться без работы, тем более что вы наверняка успели соскучиться по большим делам. Я готов доверить вам любое. В нашем мире далеко не каждый продукт соответствует рекламе. Но вы, Таркин, мои ожидания оправдали на все сто процентов.

— Так чего еще вы от меня хотите? — с напускным равнодушием спросил Эмблер.

Нить Ариадны, куда ты приведешь?

— Намечается один по-настоящему захватывающий проект. Но не торопитесь, кое-что еще требует уточнения. А пока у меня для вас небольшое поручение.

— Еще одно?

— Есть человек, которого действительно надо убрать как можно скорее. Сразу хочу предупредить, это будет не просто.

— Вот как...

— Скажу больше, ОКО уже отдал приказ о его ликвидации. Сформирована спецгруппа из лучших оперативников. Но когда становится особенно жарко, когда в воздухе пахнет гарью, они всегда обращаются ко мне. Привлекайте к делу Фентона, и успех гарантирован. Лучшие — у меня. И в данном случае это вы.

— Расскажите об объекте.

— Речь идет о высококлассном профессионале, прошедшем специальную подготовку. Настоящий ас. Но, как говорится, сорвался с поводка.

— Похоже, у кого-то серьезные неприятности.

— Точно. Хуже не придумаешь.

— Кто он?

— Психопат, много лет выполнявший важнейшие правительственные задания. Огромный опыт работы. Имел доступ к самой секретной информации. — Фен-тон покачал головой. — Знает все: пароли, коды доступа, оперативные процедуры... И при этом, представьте, сумасшедший. Настоящая угроза для страны. Пока он жив, мы все не можем спать спокойно.

— Спасибо, что просветили. Но я бы предпочел для начала знать хотя бы имя.

— Разумеется. Конечно. — Фентон кивнул. — Имя объекта — Харрисон Эмблер.

Эмблер побледнел.

Фентон вопросительно вскинул бровь.

— Знаете его?

Эмблер сделал глубокий вдох.

— Скажем так, приходилось встречаться.