Темные улицы сплошным ковром покрывал недавно выпавший снег, глушивший звуки редких машин. Уличные часы подсказали Меткалфу, что уже час пополуночи. Прямо перед ним лежала Крымская набережная, а далее перспективу пересекал перекинутый через Москву-реку Крымский мост, самый длинный подвесной мост во всей Европе, выстроенный всего два года назад.

Подойдя поближе, Меткалф увидел одинокую фигуру, стоящую посреди моста на пешеходном тротуаре. Да, женщина, одетая в пальто и косынку. Это Лана, он был в этом уверен. Его сердце отчаянно забилось, и он ничего не мог с этим поделать. Он быстрее зашагал через холодную ночь; бежать он еще не мог: ноги и ребра чертовски болели. Он только-только начал приходить в себя после страшного избиения. Ледяной ветер без помех проникал через его изрезанную при обысках, безнадежно испорченную одежду, вернее, тряпки, в которые она превратилась.

Главный следователь Рубашов приказал немедленно выпустить его, а заведенное дело – уничтожить. Ему вернули все имущество, за исключением оружия. Но Меткалф не испытывал радости от одержанной победы; он чувствовал только пустоту и оцепенение.

Полноводная Москва-река плавно текла под мостом; ее рябь дробила полную луну на миллион осколков. В лунном свете сверкали серебристые цепи моста и железные перила. Когда проезжал случайный автомобиль или грузовик, мост начинал мелко вибрировать.

Он шел, как ему казалось, бесконечно; Светлана оставалась все так же далеко, а он с трудом заставлял себя передвигаться. Она стояла спиной к нему, глядя на воду, по-видимому, углубившись в собственные мысли. Час назад или немного раньше он позвонил в Большой театр из уличного телефона-автомата. Услышав его голос, она в первый момент потеряла дар речи, а потом выкрикнула: «Мой дорогой, мой любимый, где ты был?» Они обменялись несколькими короткими фразами, ничего не говорящими непосвященному, и условились о месте встречи, которое должно было оставаться тайной для любого, кто мог подслушать их разговор.

Стивен стыдился того мгновения слабости, когда он заподозрил, что Лана могла быть соучастницей организации его ареста. Этого просто не могло быть. Если она предала его, то как он мог продолжать верить в неизменную физику мира? Как он мог верить в закон тяготения, в существование солнца и луны?

Неторопливо повернувшись, Светлана неожиданно увидела, как Стивен плетется по мосту, и, сорвавшись с места, побежала к нему. Оказавшись вблизи и рассмотрев лицо любимого, она вскрикнула и крепко обняла его обеими руками.

– Эй, поосторожней, – простонал он.

– Что они с тобой сделали? – Светлана ослабила объятие и теперь очень бережно прикасалась к его раздираемому болью телу. Она поцеловала его, и он долго стоял, ощущая нежное прикосновение ее рук, обоняя ее духи, чувствуя тепло ее губ. Он, как ни странно, чувствовал себя в безопасности, хотя и знал наверняка, что вряд ли можно было найти менее безопасное место и время, чем здесь, в Москве, рядом с возлюбленной.

– Твое лицо… – Рыдания сотрясали ее хрупкое тело. – Стива, тебя били!

– Они называют это убеждением. Они сказали мне, что Лубянка – не курорт, и я выяснил, что они правы. Впрочем, могло быть намного хуже. И мне повезло – я выжил.

– Ты был на Лубянке! Я не знала, куда ты делся, я спросила Илью, и он сказал, что его остановили, что милиция обыскала фургон, нашла тебя и арестовала. Он сказал, что не мог им помешать, не знал, что делать. Он казался таким напуганным; я так переживала за него. Мои друзья пошли в милицию и потребовали, чтобы им сказали, что с тобой случилось. Но там утверждали, что знать ничего не знают. Когда прошло три дня, одна моя подруга побывала в Лефортовской тюрьме, и ей заявили, что такого заключенного у них нет. Но ведь все здесь лгут; я не знала, не могла узнать правду. Тебя не было пять дней! Я думала, что тебя выслали, а может быть, даже казнили!

– Твой помощник – стукач.

Ее глаза широко раскрылись, и в течение нескольких секунд она не могла подобрать подходящие слова.

– Я никогда не подозревала этого. Я больше никогда не позволю ему даже приблизиться к тебе. Стива, ты должен верить мне!

– Я тебе верю.

– Теперь сразу стали понятны многие мелочи, на которые я годами не обращала внимания. Он иногда продает билеты на сторону, это незаконно, но он никогда не боялся попасться и не думал как-то замаскировать эти дела. Так много мелких подробностей, на которые я закрывала глаза, хотя должна была благодаря им раскусить его!

– Но ты же не могла знать. Как давно он находится при тебе?

– Моим костюмером и помощником он работает несколько месяцев, хотя мы знакомы уже много лет. Он всегда держался очень дружественно. Четыре или пять месяцев назад он начал увиваться вокруг меня, помогая и оказывая разные услуги. Однажды он сказал, что хотел бы работать со мной и что, дескать, если я не против, и я, конечно…

– Это было уже после того, как начались твои отношения с фон Шюсслером?

– Да, вскоре после этого, но… Да, конечно, это не могло быть совпадением. Власти хотели держать меня под особым наблюдением и приставили ко мне Илью.

– Фон Шюсслер – немецкий дипломат, важный потенциальный источник разведывательных данных, а ты – знаменитая на всю страну артистка. НКВД видел здесь и большие возможности, и большую опасность и поэтому не мог не приставить к тебе кого-то.

– Но Кундров…

– Он из ГРУ, военной разведки – конкурирующего агентства. Обе конторы имеют свои источники, обе работают по-разному, НКВД более скрытно. Но, Лана, выслушай меня. Я должен снова заговорить с тобой о том же самом и хочу, чтобы ты серьезно все обдумала, потому что, я понимаю, дело серьезное и решение принять непросто. Я хочу, чтобы ты уехала со мной.

– Нет, Стива. Я не могу это сделать – мы же с тобой говорили. И никогда не смогу. Я не оставлю отца, я не оставлю Россию. Я не могу! Ты должен понять!

– Лана, здесь ты никогда не будешь в безопасности.

– Это ужасное место – мой дом, который я люблю.

– Если ты не уедешь со мной сейчас, у тебя больше не останется такой возможности.

– Нет, Стива, ты ошибаешься. Всего через несколько дней наша труппа отправится в Берлин с миссией дружбы, чтобы дать несколько представлений для высшего нацистского руководства. Нам всегда разрешают выезжать на гастроли.

– И ты все равно останешься пленницей. Лана, Берлин точно такая же тюрьма, как Москва.

Его перебил металлический щелчок, в котором безошибочно угадывался звук снятого пистолетного предохранителя. Меткалф резко обернулся. Даже в темноте нельзя было не узнать белокурые волосы и бледные почти до бесцветности глаза, нельзя было не различить выражение триумфа на лице человека из НКВД, нацелившего свой пистолет на Меткалфа. Он приблизился крадучись, звук его шагов полностью гасился шумом автомобилей, которые появлялись редко, но каждый из них сотрясал мост все время, пока проезжал по нему; да и влюбленные были настолько поглощены друг другом, что им не было никакого дела до окружающих.

Меткалф инстинктивно потянулся за оружием, но тут же сообразил, что его конфисковали на Лубянке.

– Руки вверх! – приказал агент НКВД. – Оба.

Меткалф улыбнулся.

– Вы не в курсе дела. Вас, наверно, никто не потрудился поставить в известность. Могли бы, прежде чем выставлять себя идиотом, поговорить с начальством, с Рубашовым, например…

– Молчать! – рявкнул агент тайной полиции. – Ваша ложь про Берию могла сбить с толку слабого, трусливого карьериста вроде Рубашова, но я, к счастью, подчиняюсь непосредственно аппарату Берии. Руки, живо!

Меткалф и Лана повиновались.

– Значит, вы действительно намереваетесь выставить себя идиотом, – спокойно сказал Меткалф. – Вы упорствуете и упорствуете, превращая задание в личное дело и отказываясь признать свои заблуждения. Вы, кажется, забываете, что вы всего лишь скромный уличный агент. Вам ничего не известно о вопросах, рассматриваемых на уровнях, намного превышающих ваш собственный. И теперь своим ослиным упрямством вы разрушаете не только свою карьеру. Теперь речь идет уже о вашей жизни.

Русский громко фыркнул, выражая язвительную насмешку.

– Вы умеете лгать творчески, нагло – но грязно. Именно я нашел ваш передатчик. Захороненный в лесу к юго-западу от Москвы, около дачи американского посольства.

Меткалф не изменился в лице, продемонстрировав белобрысому агенту лишь мину скептического недоверия, но его мысль напряженно заработала. Рубашов ни словом не упомянул о передатчике! Если бы он о нем знал, то сказал бы. В чем же было дело?

– Да, – ответил на его невысказанный вопрос сероглазый агент. – Маленькая деталь, которую я опустил в своем рапорте Рубашову. Этот факт пригодится в дальнейшем мне самому – я никогда не доверял этому скользкому подлизе. Но передатчик исследовала наша специальная техническая секция, и я видел донесение о результатах. Аппарат разработан британской секретной службой специально для полевых агентов разведки. Это совсем не та связь, которая была бы необходима любому бизнесмену. – Он двинул рукой, и дуло пистолета нацелилось в грудь Светланы. – Но чрезвычайно полезно для того, чтобы передавать военные секреты, полученные от дочери генерала Красной Армии.

– Нет, это неправда! – зарыдала Лана. – Это ложь! Я ничего не делала против правительства!

– Разойтись на шаг! – приказал агент и злорадно добавил: – Теперь вы оба покинете Лубянку только в сосновом ящике.

– Она моя, – внезапно послышался еще один мужской голос. Повернув голову, Меткалф увидел, что с другой стороны подходит рыжеволосый агент ГРУ.

– Кундров! – в голос выкрикнула Светлана. Можно было подумать, что ей стало намного легче при виде приставленного к ней офицера военной разведки. – Вы же наблюдаете за мной, вы знаете меня – это чудовище обвиняет меня в каких-то безумных вещах!

– Да, – спокойно ответил Кундров, глядя на агента НКВД. – Я знаю эту женщину. Она приписана ко мне. Вы знаете порядок, Иванов. Если уж арестовывать ее, то это должно сделать ГРУ как ответственная за нее организация.

Блондин из НКВД снова нацелил пистолет на Меткалфа; на его лице, сохранявшем выражение ледяного спокойствия, не дрогнул ни один мускул.

– Вы возьмете женщину, – ответил он, – а я – американского шпиона.

Кундров тоже вынул пистолет и указал дулом на Светлану и Меткалфа.

– Для вас будет полезнее забрать сразу обоих, – холодно произнес он. – Если, конечно, мы с вами укажем все это в рапортах.

– Согласен, – сказал Иванов, человек из НКВД. – Будем считать операцию совместной, значит, и заслуги пополам. В конце концов, все равно заговор будут расследовать обе наши конторы.

Американский шпион – это дело НКВД, а утечка жизненно важных тайн Красной Армии – вопрос для военной разведки.

– Подождите, – поспешно бросил Кундров. – Этот американец слишком хитер, слишком умелый лгун. Зачем попусту тратить на него время судей?

Второй русский посмотрел на Кундрова, и на его лице расплылась понимающая улыбка.

– И верно, зачем?

– В наших правилах четко сказано, что нужно делать, если задержанный пытается убежать.

– Нет! – выкрикнула Светлана, поняв наконец, к чему клонит Кундров.

– Да, – ухмыльнулся человек из НКВД. – Американец пытался оказать сопротивление и избежать ареста, что ему уже несколько раз удавалось.

На лице Кундрова, когда он передернул затвор своего «токарева», была написана решимость человека, намеренного сделать то, что он считает нужным, невзирая ни на что. В лунном свете сверкнула звезда на бакелитовой рукояти пистолета.

– Давайте, не теряя времени, покончим с этим возмутителем спокойствия, – спокойно произнес он и нажал на спусковой крючок.

Лана закричала, а Меткалф, сразу позабыв о боли, метнулся к своей подруге, сбил ее с ног и повалил на стальное покрытие моста, вытолкнув с линии огня агента ГРУ.

Пистолет Кундрова прогремел дважды, выпустив две смертоносные пули, но они обе прошли мимо, агент промахнулся дважды! Лежа поверх Ланы, закрывая ее своим телом, Меткалф, ничего не понимая, смотрел, как агент НКВД внезапно потерял равновесие, попятился, перевалился через невысокие стальные перила и рухнул вниз. Послышался громкий всплеск. Кундров застрелил своего коллегу из НКВД! Он промахнулся, обе пули угодили в грудь другого агента! Как такое могло случиться?

Меткалф уставился на Кундрова и с первого же взгляда понял: никакой случайности не было! Он вовсе не промахнулся. Он стрелял именно в Иванова.

– У меня не оставалось никакого выбора, – сказал Кундров, убирая пистолет в кобуру. – Его рапорт погубил бы вас, Светлана. Вас и вашего отца.

Рыдания Ланы сменились негромкими всхлипываниями; она уставилась на своего «прикрепленного».

– Я не понимаю! – прошептала она.

– Убийство может быть и добрым поступком, – пояснил тот. – А теперь – идите! Вы должны немедленно уйти отсюда, Светлана Михайловна, прежде чем появятся другие и ситуация еще более осложнится. Немедленно. На выстрелы придут другие сотрудники. Идите домой. – В голосе офицера ГРУ слышалась самая неподдельная нежность, но вместе с ней угадывалась и несокрушимая сталь.

Меткалф медленно поднялся на ноги, и Светлана вслед за ним.

– Но Стива… мой Стива – что вы сделаете с..?

– Он должен немедленно покинуть Россию, – не дослушав, ответил Кундров. – Слишком много всего на нем, и о возвращении не может быть и речи. А теперь слушайте, что я вам говорю. Идите. Бегите! Вам нельзя здесь оставаться!

Светлана растерянно смотрела на Меткалфа.

– Да, – подтвердил Меткалф. – Тебе нужно идти, дуся. Прошу тебя. – Он крепко обнял ее, поцеловал в губы и тут же разжал руки и отступил на шаг. – Мы еще увидимся с тобой. Только не здесь, не в Москве. Беги, моя любимая. Беги.

Все еще не пришедший в себя Меткалф сидел рядом с офицером ГРУ в «эмке» – так русские называли между собой легковые седаны «М-1» производства Горьковского автозавода. Кундров, казавшийся воплощением высокомерия благодаря жестким очертаниям рта и крупному аккуратному носу, вел машину по улицам города. Но голос не слишком соответствовал внешнему облику: в этом человеке определенно угадывалась незаурядная культура и даже нежность.

– Можно, конечно, допустить, что никто не видел, как тело Иванова падало в реку, – сказал он, – но я в этом сомневаюсь. Будем надеяться, что свидетели, кем бы они ни были, поступят, как настоящие советские люди, и будут держать рты на замке. Страх перед властями, боязнь самых неожиданных последствий – все это обычно заставляет людей не совать нос в чужие дела.

– Почему? – перебил его Меткалф.

Кундров понял, что пассажир имел в виду не его последние слова.

– Почему я сделал то, что сделал? Возможно, потому, что я беспокоюсь о Светлане Михайловне больше, чем обязан по службе.

– Вы, наверно, могли бы договориться с Ивановым, чтобы он отпустил ее.

– Люди из его конторы никогда никого не отпускают. Именно поэтому мы и называем их щелкунчиками. Стоит человеку попасться им в зубы, и они будут все сильнее и сильнее стискивать его, но ни за что не разожмут челюсти.

– Но ведь и у вас все точно так же. В вашей организации. Так что ваше объяснение не убеждает.

– Есть такая русская пословица: дареному коню в зубы не смотрят. Считайте то, что произошло, дареным конем.

– У нас есть другое выражение, заимствованное у Вергилия: бойтесь данайцев, дары приносящих.

– Но вы не троянец, а я не грек. Вы считаете меня врагом, потому что я работаю на ГРУ.

– Но ведь так оно и есть.

– С вашей точки зрения, возможно. Вы, как американский агент, заброшенный в Москву, естественно, должны видеть все в черно-белом свете.

– Называйте меня как хотите. Вам виднее.

Меткалф заметил, что они подъезжали к Ленинградскому вокзалу.

– Да, мне действительно виднее; к тому же у нас нет времени на споры. Неужели вы воображаете, что мы, работники советской разведки, слепые или, по крайней мере, настолько ограниченные люди, что не можем связать концы с концами, видя то, что происходит прямо у нас перед носом? Что мы видим меньше, чем замечаете вы, пришельцы из других, далеких стран? Право, такое высокомерие меня забавляет. Это не мы, это вы слепцы. Мы, работающие внутри злодейской системы, знаем правду лучше, чем кто бы то ни был. Мы видим, как все происходит. Понимаете ли, у меня нет никаких иллюзий. Я знаю, что я всего лишь маленький винтик в большой гильотине. Моя мать часто повторяла мне одно старинное высказывание: «Судьба требует плоти и крови». И вообще, что чаще всего требуется? Плоть и кровь. Об этом нельзя забывать. Возможно, когда-нибудь я расскажу вам свою историю. Но сейчас на это нет времени.

Кундров выключил мотор и повернулся к Меткалфу. Его глаза сверкали так же ярко, как его огненно-рыжие волосы.

– Когда вернусь в штаб ГРУ, я составлю рапорт, где будет сказано, что я стрелял в вас, ранил, но вы все же убежали. Считается, что, когда дело касается иностранцев, стрельба – это уже самая крайняя мера. Следовательно, вы где-то скрываетесь. Я смогу задержать рапорт на несколько часов, но потом ваше имя попадет в список лиц, которых пограничники обязаны задерживать. Сделать что-то еще было бы для меня слишком опасно.

– Вы и так уже сделали невероятно много, – ровным голосом отозвался Меткалф.

Кундров поглядел на часы.

– Вы купите билет на ленинградский поезд. Когда приедете в Ленинград, вас встретит очень простая с виду крестьянская чета, которая спросит у вас, вы ли двоюродный брат Руслана. Вы поздороваетесь с ними, как обычно, пожмете им руки, и они посадят вас в грузовик. Они не станут говорить с вами, и вам нужно будет отнестись с пониманием к их сдержанности.

– Кто они такие?

– Участники подполья. Хорошие люди, которые работают в колхозе и имеют свои собственные причины для того, чтобы делать то, что они делают.

– Что именно?

– Время от времени, довольно редко, они служат посредниками в цепи контрабандистов. Речь идет не о товарах, а о человеческом грузе. О людях, которым необходимо покинуть Советский Союз, причем безопасно и как можно быстрее. Они доставят вас в деревню очень близко к границе, где вас примут другие. Пожалуйста, поймите: они рискуют своими жизнями, чтобы спасти вашу. Отнеситесь к ним с уважением, не пытайтесь им указывать, а, напротив, делайте то, что они вам скажут. Постарайтесь не причинить им неприятностей.

– Вы знаете этих людей?

– Я знаю о них. Давным-давно я наткнулся на этих людей, узнал об их действиях и получил возможность выбирать. Добавить еще несколько трупов к миллионам казненных или закрыть глаза и позволить этим смельчакам продолжать совершать подвиги.

– Бороться против системы, которую вы защищаете, – протянул Меткалф.

– Я не защищаю систему, – резко бросил Кундров. – В Советском Союзе слишком мало героев, и с каждым днем их число убывает. А нам необходимо, чтобы их было больше, а не меньше. Теперь идите, да поживее, а то опоздаете на поезд. И тогда вас уже никто не спасет.