Полковник Витковски быстро разбирался со старыми долгами, накопившимися за годы «холодной войны». Он позвонил заместителю шефа парижской Сюртэ, в прошлом начальнику французского гарнизона в Берлине. Витковски, в ту пору майор американской военной разведки, обходя правила, считал возможным обмениваться с ним информацией. («Я думал, мы были по одну сторону, сенатор!») В результате полковник получил в свое личное распоряжение не только тело убитого Гарри Лэтема, но и тела двух его убийц. Всех их под чужими именами отправили в морг на рю Фонтенэ. В интересах обеих стран было решено сохранить в тайне этот террористический акт с целью получить дополнительную информацию, что с готовностью поддержал заместитель шефа Сюртэ.

Витковски сразу понял все, о чем лишь смутно догадывался Дру Лэтем. Исчезновение тела его брата вызовет некоторое смятение, а исчезновение трупов убийц — при соблюдении полной секретности — повергнет организаторов этой акции в полное смятение.

* * *

Человек в очках со стальной оправой собирался вылететь в Мюнхен рейсом в 3.30. Он нервно расхаживал перед окном в номере отеля при аэропорте Орли, отвлекаемый шумом идущих на посадку и взлетающих самолетов. Приглушенный грохот реактивных двигателей только увеличивал его беспокойство. Он не отрывал сердитого взгляда от телефона, злясь, что ему до сих пор не сообщили о выполненном задании, а только это оправдывало бы его возвращение в Мюнхен. Провал совершенно исключен. В Париже он связался с отделением мейхельмёрден, элитарной службы-Братства, убийцами высокой квалификации и подготовки, мастерами своего дела. Эти находящиеся в полной готовности хищники, которых насчитывалось менее двухсот, орудовали в Европе, Южной Америке и Соединенных Штатах. Дрозд имел официальную информацию, что за четыре года их работы в этих странах схватили только троих — двое предпочли смерть допросам, а одного убили в Париже во время выполнения задания. Подробностей никто не знал: все, что касалось мейхельмёрден, было окружено глубочайшей тайной.

Даже Дрозду пришлось обратиться за разрешением использовать этих элитных убийц ко второму по старшинству лидеру Братства, грозному генералу фон Шнабе.

Так почему же не звонит телефон? В чем дело? Гарри Лэтем был зажат в тиски слежки с момента прибытия в 10.28 утра в аэропорт де Голля и отъезда оттуда на машине в одиннадцать часов. А сейчас 13.30! Не выдержав напряжения. Дрозд подошел к телефону и набрал номер службы ликвидации.

— Склад «Авиньон», — ответил по-французски женский голос. — С кем вас соединить?

— Секция замороженных продуктов, пожалуйста. Мсье Жиру.

— Боюсь, его линия занята.

— Я подожду ровно тридцать секунд и, если линия не освободится, отменю разговор.

— Понятно... В этом нет необходимости, мсье, я соединю вас сейчас.

— Дрозд? — спросил мужской голос.

— Я сказал все как надо. Что, черт возьми, происходит? Почему вы не звоните?

—Потому что не о чем докладывать.

— Что за бред! Прошло более трех часов!

— Мы беспокоимся не меньше вашего, так что не повышайте на меня голос. Наш последний контакт состоялся час двенадцать минут назад; все шло по плану. Двое наших людей следовали за «рено», в котором находился Лэтем; за рулем сидела женщина. Последнее, что они сказали: «Все под контролем, задание скоро будет выполнено».

— И все? Часназад?

— Да.

— И больше ничего?

—Нет. Это была последняя связь с ними.

— Ладно, где они?

— Хотели бы и мы это знать.

— Куда они направлялись?

—На север от Парижа, без уточнения.

— Почему?

—При передаче на этой частоте это было бы глупо. Кроме того, эти двое — первоклассная команда, у них ни разу не случалось провала.

— А могут они сегодня потерпеть неудачу?

— Очень маловероятно.

— "Очень маловероятно" — ответ двусмысленный. Вы представляете себе серьезность этого задания?

— Все наши задания серьезны, иначе мы бы не получали их. Разрешите напомнить вам, что к нашей помощи прибегают как к последнему средству.

— Что мне сказать фон Шнабе?

— Ну, что мы. Дрозд, в данный момент можем ему сказать? — проговорил руководитель парижского отделения службы ликвидации, вешая трубку.

Прошло еще полчаса, и человек, называвший себя Дроздом, снова не выдержал. Он соединился с местом, находившимся в глубине лесов Ваклабрюка в Германии.

* * *

— Этого я не желаю слушать, — ледяным тоном произнес генерал Ульрих фон Шнабе. — Цели должны были быть ликвидированы при первом удобном случае. Я одобрил распоряжения доктора Крёгера, потому что вы, вы сами сказали ему, что трудностей не возникнет, ибо вам известен маршрут. Только на этом основании я разрешил вам обратиться к мейхельмёрден.

— Что я могу сказать, герр генерал? Никакой информации, связи нет. Ничего.

— Справьтесь у нашего человека в американском посольстве. Возможно, он что-то слышал.

— Я узнавал, майн герр, звонил из автоматов, конечно. Его последний перехват подтвердил, что брат Лэтема находится под охраной антинейцев.

— Этих подонков, которые любят черных и целуются с жидами. Место нахождения, конечно, неизвестно.

— Конечно.

— Оставайтесь в Париже. Поддерживайте связь со службой ликвидации и держите меня в курсе.

* * *

— Да вы просто рехнулись! — воскликнула Карин де Фрис. — Они видели вас, знают вас, вы не можете стать Гарри!

— Безусловно могу, если они меня больше не увидят, а они меня не увидят, — сказал Дру. — Я буду действовать in absentia[557], перебираясь из одного места в другое, поддерживая связь с вами и полковником, поскольку не рискую показаться в посольстве. Раз уж нам известно, что в посольство проникли шпионы, а мы узнали об этом в ту ночь, когда мой шофер оказался Маленьким Адольфом, — следовало бы выяснить, кто он такой.

— Но как?

— Железнодорожная ловушка.

— Что?

— Ну, вы же знаете, что среди железнодорожных вагонов с пассажирами есть один, в котором везут бешеных собак.

— Пожалуйста...

— Раза три-четыре я позвоню вам, назовусь Гарри, попрошу передать мне документы из досье моего умершего брата Дру и скажу, чтобы курьер Витковски такой-то встретился со мной в указанное время и в указанном месте — людном, конечно. Вы передадите мои просьбы, и я приду туда, но буду там, где меня не увидят. Если появится настоящий курьер — а я знаю их всех, — и без «хвоста», прекрасно. Я выброшу все, что вы пришлете. Затем, спустя некоторое время, я позвоню снова уже с другой просьбой и скажу, что это срочно: я, мол, кое-что узнал. Это будет означать, что вы должны повесить трубку и никому ничего не говорить.

— И если кто-то появится, вы поймете, что это нео, а мой телефон прослушивается изнутри, — перебила его Карин.

— Точно. Если обстоятельства сложатся благоприятно, возможно, я смогу захватить его и передать нашим дикарям.

— А если он придет не один?

— Я сказал «если».Я не собираюсь бросать вызов целой толпе со свастикой.

— Я нахожу вашу идею очень уязвимой, как вы любите выражаться. Почему Гарри Лэтем решил остаться здесь, в Париже?

— Потому что он -Гарри Лэтем. Цепкий, непреклонный в достижении своей цели, словом — Гарри. Прибавьте к этому тяжелое горе: ведь его младшего брата убили здесь, в Париже.

— Да, мотив убедительный, — согласилась де Фрис. — С вашей позиции... Но как вы сделаете это достоянием других? Это не просто!

— Рискованно, — нахмурившись, кивнул Дру. — Прежде всего потому, что Управление единодушно возопят: «грязная игра». Но если мы уже начнем действовать, то останавливать нас будет слишком поздно, и я полагаю, полковник что-нибудь разнюхает. Я встречаюсь с ним позже, в кафе на Монмартре.

— Вывстречаетесь с ним? А я? Кажемся, я все-таки участвую в этих планах.

— Вы ранены, леди. Я не могу просить вас...

— Вы и не просите, мсье! — воскликнула Карин. — Это я предлагаю вам. Жена Фредерика де Фриса идет с вами. Вы потеряли брата при ужасных обстоятельствах, Дру, а я — мужа... тоже при ужасных обстоятельствах. Вы не можете оттолкнуть меня.

Дверь хирургического кабинета открылась, и вошел проверенный посольством врач.

— У меня довольно приятные новости для вас, мадам, — по-французски сказал он, смущенно улыбаясь. — Я посмотрел последние операционные снимки: пройдя курс лечения, вы сможете владеть правой рукой по крайней мере процентов на восемьдесят. Однако вы лишитесь кончика среднего пальца. Конечно, можно будет поставить постоянный протез.

— Благодарю вас, доктор, это — небольшая потеря, спасибо вам. Я приду через пять дней, как вы сказали.

— Извините, мсье... ваше имя Лотам?

— Почти так.

— Вас просили позвонить, когда вам будет удобно, мсье С. в Вашингтон. Можете воспользоваться этим телефоном — оплата войдет в счет.

— Конечно, но в данный момент мне это не с руки. Если он позвонит еще, пожалуйста, скажите ему, что я уже ушел и вы не смогли передать мне его просьбу.

— Так нужно, мсье?

— Он будет благодарен вам за то, что вы не прибавили ему проблем.

— Понимаю, — улыбнулся доктор.

— А я нет, — сказала Карин, как только они вышли из больничного корпуса и направились по бетонной дорожке к автомобильной стоянке.

— Что «нет»?

— Не понимаю. Почему вы отказались поговорить с Соренсоном? По-моему, вам не помешало бы посоветоваться с ним: вы ведь говорили, что доверяете ему.

— Доверяю. Но дело в том, что он доверяет системе, в которой прослужил десятки лет.

— Ну и что?

— У него возникли бы неприятности из-за моего плана. Он сказал бы, что это в компетенции Управления, и только Управление решает, что делать дальше, а вовсе не я. И конечно, был бы прав.

— Если он прав, почему вы поступаете по-своему?.. Простите, не надо отвечать, это глупый вопрос.

— Спасибо. — Лэтем взглянул на часы. — Почти шесть. Как ваша рука?

— Не слишком хорошо. Анестезия отходит, но, слава Богу, через повязку не видно, что с рукой.

— Вы провели в операционной два часа, значит, пришлось много резать. Вы действительно хотите пойти со мной на встречу с Витковски?

— Даже если бы эта проклятая рука отвалилась, вы все равно не остановили бы меня.

— Но чего ради? Вы страшно устали, и вам больно. Я бы ничего не скрыл от вас, пора бы вам это знать.

— Я и знаю. — Они подошли к машине. Дру открыл дверцу; их взгляды встретились. — Я знаю, что вы не будете ничего от меня скрывать, и ценю это. Но вдруг я смогу подсказать что-то еще, когда пойму, что вы задумали. Почему вы не объясните мне?

— Хорошо, попробую. — Лэтем закрыл дверцу и, обойдя «рено», сел за руль. Включив мотор и выведя машину на, выездную дорожку, он сказал, чувствуя на себе пристальный взгляд Карин: — Кто такой Крёгер и какую власть он имел над Гарри?

— Власть? Какую власть? Он — явно нацистский врач, видимо, знающий, Гарри познакомился с ним в Хаусрюкских Альпах. Возможно, он лечил Гарри от какой-то серьезной травмы. Можно чувствовать признательность даже к врагу, если он врач и помогает тебе.

— К Крёгеру Гарри испытывал не обычную благодарность, — сказал Дру, следя за дорожными знаками, чтобы не пропустить съезда на Монмартр. — Когда я спросил Гарри, кто такой Крёгер, он ответил так, что я никогда этого не забуду: «Тебе может рассказать об этом Лесситер, не думаю, что это следует делать мне». Меня это пугает, леди.

— Вы правы, но это соответствует его поведению. Неожиданный взрыв эмоций, рыдания, крики о помощи. Это был совсем не тот Гарри, которого мы знали, не тот трезвый аналитический ум, не тот бесстрастный человек, о котором мы говорили.

— Не согласен, — тихо сказал Лэтем. — Возьмите эти слова отдельно, повторите их, и вы поймете, что их сказал Гарри, который всегда обдумывал ответ и не принимал решения, тщательно не взвесив его. «Тебе может рассказать об этом Лесситер, не думаю, что это следует делать мне». — Дру вздрогнул и свернул на магистраль, ведущую к центру Парижа. — Герхард Крёгер — больше, чем просто врач из долины Братства. Раньше я называл его сукиным сыном, но, возможно, ошибаюсь. А что, если именно он помог моему брату бежать? Кто бы он ни был, только Крёгер может рассказать нам, что произошло с Гарри в долине и как попал ему в руки этот список.

— Вы предполагаете, что Крёгер — наш союзник, а не неонацист, и Гарри, психически выбитый из колеи, пытался оберегатьего?

— Не знаю, но он был явно чем-то большим, чем врач, лечивший Гарри от простуды или от артрита. Герхард Крёгер очень много значил для брата, я убежден в этом. Вот почему Крёгер — ключ ко всему, а значит, я должен его найти.

— Но как?

— Этого я тоже не знаю. У Витковски могут возникнуть какие-то идеи; хорошо бы подключить антинейцев — пусть распространят слух, что Гарри жив. Я просто не знаю.Я иду на ощупь, но если мы объединим усилия, то наши антенны хоть что-нибудь поймают... Простите, мадам Лингвистика, надо было сказать «antennae», но это звучит глупо.

— Согласна. Вообще-то мне непонятно, почему вы вечно извиняетесь за то, что сказали или подумали, словно я учительница.

— Наверное, это оттого, что вы в этих делах были ближе к Гарри, чем я. Он всегда поправлял меня, в основном добродушно, но постоянно.

— Он любил вас...

— Да, — устало сказал Дру. — Давайте переменим тему, о'кей?

— О'кей. Как вы думаете, с чем придет, полковник, что у него появилось, как вы выражаетесь?

— Не имею ни малейшего представления, но если он действительно соответствует своему реноме, это будет что-то высокого класса.

«ГЕРАЛЬД ТРИБЮН» — ПАРИЖСКИЙ ВЫПУСК НАПАДЕНИЕ ТЕРРОРИСТОВ НА СОТРУДНИКОВ ПОСОЛЬСТВА США

Посольство Соединенных Штатов сообщило, что вчера террористы в масках совершили нападение на ресторан в районе Вильжюиф, где обедали двое американцев. Мистер Дру Лэтем, атташе американского посольства, убит. Его брат, мистер Гарри Лэтем, офицер связи при посольстве, остался жив и по приказу своего правительства в настоящее время скрывается. Убийцы бежали, их не могут найти, и ни их личности, ни цель нападения не ясны. По описанию, это двое мужчин среднего роста, в масках-чулках и в темных рабочих костюмах. Оставшийся в живых мистер Лэтем сообщил, что оба нападавших получили серьезные ранения в результате бдительности, проявленной его братом. Мистер Дру Лэтем был вооружен и стрелял, пока не был убит. Французские власти, по настоятельному требованию американского посольства, расследуют случившееся. Предположения в основном указывают на иракских или сирийских граждан...

* * *

— Ради всего святого, что у вас там происходит?—рявкнул государственный секретарь Адам Боллинджер, соединившись по телефону с американским послом во Франции Дэниелом Кортлендом.

— Если бы я знал, то сообщил бывам. Хотите отозвать меня? Если да, действуйте, Адам. Вы сунули меня в костер, а моего французского не хватает, чтобы позвать на помощь. Я профессиональный дипломат, а не одна из ваших проклятых политических фигур... В сущности, ни один из ваших сотрудников не знает языка и едва умеет говорить по-английски.

— Сейчас не время для сарказма, Дэниел.

— Но самое время подумать о том, кто над кем стоит, Боллинджер! Дру Лэтем, один из немногих агентов, способных соображать, убит после четырех покушений на его жизнь, а у меня нет ответа ни на один вопрос!

— Брат-то его жив, — неуклюже попытался вывернуться госсекретарь.

— Просто потрясающе! Где жеон, черт возьми?

— У меня прямая связь с Управлением. Как только станет известно мне, узнаете и вы.

— Вы неподражаемы, — иронически заметил Кортленд, давая выход раздражению. — Неужели вы полагаете, что глубоко засекреченные агенты Управления скажут вам хоть что-нибудь? Вы сидите за письменным столом, а им приходится бороться за выживание. Черт, я узнал это, когда был послом в Финляндии, а КГБ находился в соседнем доме. Мы — нулив подобных ситуациях, Адам. Они сообщают нам только то, что хотят.

— Едва ли вы правы. Мы— последняя инстанция и стоим над ними, если угодно.

— Скажите это Дру Лэтему, которого убили из-за того, что мы не могли дать ему подкрепление. Даже в нашем собственном посольстве есть шпионы.

— Вас и ваших людей я просто не могу понять.

— Пора понять, господин секретарь. Нацисты снова среди нас.

* * *

Уэсли Соренсон, начальник К.О., сидел за письменным столом, уронив голову на руки. Горе его было велико, и из глаз медленно катились слезы: эта трагическая и бессмысленная утрата заставила его усомниться в том, чему он отдал всю жизнь. Дру Лэтем убит... Ведь и его много раз могли убить, а ради чего? Разве повлияет смерть одного офицера разведки на международные переговоры, которые ведут эти петухи в роскошных отелях, участвуя в банкетах и на парадах, не высказывая ничего, кроме официальной лжи в украшенных флагами залах?

Соренсон понял: это конец. Ему нечего больше отдавать, слишком много смертей видел он в тени этих парадов, если бы оставалась хоть искорка надежды, но ее не было.

И вдруг она зажглась!

* * *

— Уэс, надеюсь, мы говорим по непрослушиваемой линии, — произнес в трубке знакомый голос.

— Дру?Бог мой, это ты? -Соренсон пригнулся к столу, кровь отлила от его лица. — Ты жив?

— Надеюсь также, что вы один. Так сказала секретарша.

— Да, конечно... Дай мне прийти в себя — это невероятно... не знаю, что и сказать, что думать. Это в самомдеде ты?

— Последний раз, глядя в зеркало, я видел себя.

Молчание. Тишина словно перед бурей.

— Тогда тебе придется представить серьезные объяснения, молодой человек! Черт побери, я же послал соболезнованиетвоим родителям.

— Мать — крепкая леди, она выдержит, а отец, если он неподалеку, вероятно, попытается вычислить, который из нас схватил пулю.

— Какое мерзкое легкомыслие...

— Уж лучше так, чем по-другому, господин директор, — перебил его Лэтем. — Сейчас нет времени это обсуждать.

— Лучше потратим время на твои объяснения. Значит, Гарри... Это его убили?

— Да. Я займу его место.

— Ты — что?

— Вы же слышали.

— Ради Бога, зачем? Я никогда не одобрял ничего подобного и не буду впредь.

— Я так и знал. Потому-то я обошел вас и сделал это сам. Если мне повезет, будете считать это своей заслугой, а если нет, ну, тогда какая разница.

— К черту заслуги, я хочу знать, понимаешь ли ты, что делаешь.Это недопустимое нарушение правил оперативной работы, и тебе это известно!

— Не совсем так, сэр. Мы все имеем право принимать решения на месте,вы дали нам такое право.

— Только в критических ситуациях, когда невозможно связаться с руководством по соответствующим каналам. Я — на месте, и ты мог связаться со мной, где бы я ни находился — в кабинете, дома, на поле для гольфа или в проклятом борделе... если в он был мне нужен! Почему ты не сделал этого?

— Я только что объяснил вам. Вы бы мне запретили, а это было бы неправильно, потому что вы — не здесь и нельзя заставить вас понять ситуацию. Я и сам ее не понимаю, но знаю, что прав. И если позволите, сэр, напомнить кое-что из вашего послужного списка, в прошлом и вы предпринимали такие односторонние действия.

— Прекрати болтать чепуху, Лэтем, — устало произнес расстроенный Соренсон. — Что ты узнал и как действуешь? Почему изображаешь Гарри?

Нехотя, с болью в сердце Дру рассказал о последних минутах жизни брата, о странных взрывах эмоций, слезах, раздвоении личности и, наконец, об его отказе рассказать про доктора, чье имя он несколько раз назвал Карин де Фрис, а потом и ему. Он произносил его имя так, словно речь шла о какой-то таинственной личности, которую следовало то ли разоблачить, то ли оберегать.

— Грешник и святой? — сказал Соренсон.

— Да, может, и так.

— Это — стокгольмский синдром, Дру. Заключенный отождествляет себя с тюремщиком, им владеют смешанные чувства — возмущение с примесью симпатии, а потом ему порой начинает казаться, будто он имеет над этим человеком власть. Совершенно ясно, что Гарри сгорел — слишком долго он жил за гранью возможного.

— Я все это понимаю, Уэс, включая и эту известную теорию о стокгольмском синдроме, которая, по-моему, в случае с Гарри объясняет слишком уж многое. Он не утратил своей знаменитой рассудительности. Этот доктор Герхард Крёгер был чем-то важен для брата, независимо от того, грешник он или святой. Он знает, что произошло с Гарри, возможно, и то, как Гарри достал этот список. Нельзя исключить и того, что Крёгер наш единомышленник и сам передал список Гарри.

— Полагаю, возможно все, но в данный момент этот список грозит нам национальной катастрофой. Сейчас ФБР организует дюжину секретных операций по проверке каждого, занесенного в этот список.

— Дело зашло уже так далеко?

— Как говорит наш вездесущий государственный секретарь, к которому охотно прислушивается президент, если сегодняшнее правительство «сможет искоренить нацистское влияние в стране, народ навеки будет благодарен ему». Это звучит так: «К черту торпеды, полный вперед».

— Господи, это просто страшно.

— Согласен, но я понимаю также причины этого. Гарри Лэтем считался самым лучшим, самым опытным тайным агентом ЦРУ. Не так-то просто отмахнуться от его сведений.

— Не считался, — поправил Дру. — Считается,Уэс. Гарри жив и будет жив, пока я не выкурю этого Герхарда Крёгера из его норы.

— Если Гарри жив, он должен связаться с Управлением, черт возьми!

— Он не может, ибо ему известно, как я вам уже говорил, что в Лэнгли проникли шпионы и добрались даже до компьютеров «АА-ноль», а это, считайте, до самого директора Тэлбота.

— Я передал информацию Ноксу. Он отказывается этому верить.

— Будет лучше, если поверит.

— Он разбирается с этим, я убедил его, — сказал Соренсон. — Но твоя сольная партия не сойдет тебе с рук, молодой человек. Ты станешь агентом-одиночкой, никто не будет верить тебе.

— Моя партия — не совсем сольная, так как у меня есть тайный канал связи с Лэнгли.

— Только не я. Я не стану ставить под удар отдел консульских операций, действуя в обход Управления. И так слишком часто в этом городе стригут овец, к тому же я восхищаюсь Ноксом Тэлботом, уважаю его. И не буду участвовать в этом.

— Я знал, что не будете, поэтому нашел вам замену. Помните Витковски, полковника Стэнли Витковски?

— Конечно. Второй отдел, Берлин. Встречался с ним несколько раз — умница... Да, верно, он же сейчас работает в посольстве.

— Шеф службы безопасности. И имеет все необходимые полномочия, так что директору не к чему будет придраться. Гарри работал с Витковски в Берлине, и он может служить естественным каналом связи, поскольку брат доверял ему. Еще бы, черт возьми, не доверять, когда полковник подбрасывает ему достаточно развединформации, чтобы продлить его пребывание на задании, а заодно и жизнь. Стэнли найдет способ связаться с Тэлботом и попросить его провести интенсивные поиски этого Крёгера.

— Разумно, Витковски — это разумно. А что я должен делать?

— Абсолютно ничего: нам нельзя рисковать, иначе мы попадем под проверку неонацистских «кротов». Однако может случиться, что я попаду в сложную ситуацию и мне понадобится хороший совет. Вот тогда буду признателен за поддержку.

— Не уверен, что сумею его дать. Слишком давно не работал.

— Я приму и то, что вы плохо помните, как послание свыше, сэр... Итак, начинаем. Гарри Лэтем, живой и здоровый, отправляется на поиски доктора — святого или грешника. Будем поддерживать связь.

Трубка молчала, но потрясенный Уэсли Соренсон держал ее в руке. Поступок Лэтема-младшего выходил за рамки дозволенного, был чреват опасностями, и Дру следовало остановить. Соренсон знал это, равно как и то, что ему следует позволить Ноксу Тэлботу снять с себя ответственность, по возможности объяснив все и выгородив своего человека, но не мог на это пойти. Дру прав: старший офицер Соренсон не раз нарушал правила, понимая, что его решений, единственно возможных в данной ситуации, никто не примет. Не только понимал, но был убежден в этом. Слушая Дру Лэтема, он вспоминал себя в молодости. Соренсон медленно положил трубку, беззвучно произнося слова молитвы.

* * *

Жан-Пьер и Жизель Виллье вышли из лимузина у отеля «Эрмитаж» в Монте-Карло, куда их доставил из Парижа частный самолет. Как сообщали газеты, знаменитый актер решил отдохнуть, ибо уже шесть месяцев он играл в «Кориолане». Последний спектакль оборвало трагическое событие, вследствие которого спектакли вообще прекратились. Кроме этой информации пресса почти ничем не располагала. Проведя несколько дней в «Казино де Пари», супруги улетят на неизвестный остров в Средиземном море, где их, возможно, ждут родители актера.

Пресса не знала, что от Парижа до места назначения Виллье сопровождали два реактивных «миража». Не знала она и того, что один из двух швейцаров, помощник дежурного администратора, привратник, новый электрик, главный эконом и двое из пяти дежурных по этажам были сотрудниками Второго бюро. Каждого проверила Бэн де Мэр, особая организация, ведавшая делами в Монте-Карло и осуществлявшая дипломатические контакты с правительством Монако. Когда бы мсье и мадам Виллье ни отправлялись из отеля в казино, расположенное в трех кварталах, их пуленепробиваемый лимузин сопровождали вооруженные мужчины в дорогих, хорошо сшитых костюмах. После того как роскошный автомобиль подъезжал к ступеням величественного игорного заведения, их место занимали другие.

Едва супруги Виллье приехали, к ним в номер пришел Шеф Второго бюро Клод Моро.

— Как видите, друзья мои, все под контролем, включая крыши, на которых разместились опытные снайперы, а внизу из машин все окна постоянно просматриваются блуждающими телескопами. Вам, нечего опасаться.

— Мы — не ваши «друзья», мсье, — холодно заметила Жизель Виллье. — А что касается предосторожностей, достаточно одного выстрела, чтобы разрушить фасад.

— Только если выстрел разрешен, мадам, а таких не будет.

— А как вы можете контролировать толпу в казино — ведь кто угодно может меня узнать! — воскликнул актер.

— Видите ли, все, что я перечислил, — лишь часть защиты, только внешняя часть. Нам известно, какие игры вы любите, и за каждый стол мы посадим мужчин и дам, которые будут переходить с вами за другие столы, защищать вас и даже прикрывать своим телом. Ни один убийца, тем более ликвидатор, не станет стрелять, сомневаясь, попадет ли выстрел в цель. Убийцы такого класса не могут себе это позволить.

— Предположим, ваш убийца — один из людей у стола? — перебила его Жизель. — Как вы сможете защитить моего мужа?

— Вы проницательны, мадам, я ожидал от вас этого вопроса, — сказал Моро, — надеюсь, ответ удовлетворит вас. У каждого стола вы заметите мужчину и женщину, которые ходят вокруг него и останавливаются возле каждого игрока, — этаких любопытствующих наблюдателей, решающих, стоит ли делать ставку. В руках каждого из них будет датчик, реагирующий на металл любого оружия самого мелкого калибра.

— Вы все предусмотрели, — согласилась Жизель.

— Да, я обещал вам это, — подтвердил Моро. — Пожалуйста, запомните: мне важно поймать только одноголиквидатора, который попытается напасть на вас. Моя цель — взять его живым. Если этого здесь не произойдет, несмотря на информацию, выданную нами прессе, вы вольны улететь отсюда и присоединиться к родителям вашего мужа.

— На тот мифический остров?

— Нет, мсье, он вполне реален. Они прекрасно отдыхают в имении на Корсике.

— В таком случае, — сказал Жан-Пьер, — надеюсь, что это произойдет здесь. Я никогда не подозревал, как приятно быть свободным. И это произошло, но совсем не так, как предполагал Клод Моро.