— Ее фамилия — Бруссак, господин президент, — произнес Эмори Брэдфорд в телефон, сидя за столом в своем кабинете в задании государственного департамента. — Мадам Режин Бруссак. Ke-д'Орсе, Министерство иностранных дел, Четвертый отдел. Позавчера вечером она вступила в контакт с нашим посольством и рекомендовала прислать радиофицированный автомобиль в район Аржентеля для того, чтобы забрать бывшего американского разведчика, с которым у нее была назначена встреча. «В весьма необычных обстоятельствах», добавила она.

— Хейвелок?

— Практически она именно это и сказала.

— Ну и?

— Машина всю ночь каталась по улицам Аржентеля, но на связь так никто и не вышел.

— И как же она это объяснила, ваша Бруссак? Надеюсь, ей были заданы соответствующие вопросы?

— Разумеется, и в суровом тоне. Она заявила, что Хейвелок не явился.

— Что же дальше?

— Один из наших людей походил вокруг ее дома и поспрашивал. Ему удалось узнать, что Бруссак вернулась домой после часа ночи. Если это правда — а, очевидно, так оно и есть, потому что два соседа подтвердили этот факт, то почему же она не позвонила в посольство и не отозвала машину?

— Ее об этом спросили?

— Нет, сэр. Наши люди ждут дополнительных инструкций. Ведь довольно странно и необычно, когда персонал посольства начинает тайно собирать сведения о высокопоставленном сотруднике Министерства иностранных дел.

Чарлз Беркуист помолчал, а затем произнес решительно:

— Попросите посла Ричардсона позвонить мадам Бруссак и со всем уважением пригласить ее посетить посольство как можно скорее, желательно в течение часа. Естественно, за дамой следует направить автомобиль. Президент Соединенных Штатов желает с ней побеседовать совершенно конфиденциально.

— Господин президент...

— Делайте как я вам сказал.

— Хорошо, сэр.

— Да, и еще, Эмори.

— Слушаю вас, сэр.

— Как наше второе дело? Я имею в виду тех семьдесят с лишним дипломатов, которые могли быть вне города во время испанской операции. Брэдфорд, собираясь с духом, ответил не сразу.

— На данный момент у меня отсутствуют пятеро.

— Простите, что?

— Мне ничего не хотелось бы говорить ранее полудня, когда должна поступить вся информация. Сейчас установлено, что в тот момент отсутствовало девятнадцать человек. О четырнадцати есть полный отчет, о пятерых — данных пока нет.

— Получите их! Соберите всю информацию!

— Я стараюсь.

— К полудню! Чтобы все было!

* * *

Холодный дождь, начавшийся еще ночью, превратился в мелкую занудную морось. Небо за окнами Овального кабинета было по-прежнему серым. Если похолодает еще на пару градусов, газон перед Белым домом побелеет от снега. Беркуист стоял у окна и думал о сугробах в его родном поселке Маунтин-Айрон в Миннесоте. Господи, как ему хотелось оказаться там, дома! Послышалось жужжание зуммера телефона. Он бросил взгляд на часы и направился к письменному столу. Было одиннадцать часов пятнадцать минут.

— Да?

— Связь с Парижем, сэр.

— Благодарю. — Беркуист нажал красную кнопку и проговорил в микрофон: — Мадам Бруссак?

— Qui, Monsieur President[477]. Это большая честь для меня, сэр. Я весьма польщена тем, что меня пригласили для беседы с вами. — Пожилая женщина говорила твердо, но в тоне ее голоса тем не менее можно было уловить удивление и некоторый испуг.

— Я должен быть вам благодарен, мадам. Я дал инструкцию, чтобы при разговоре никто не присутствовал. Мы одни?

— Да, Monsieur President. Посол Ричардсон был так добр, что позволил мне воспользоваться его кабинетом. Честно говоря, я весьма удивлена.

— Даю слово президента США в том, что мы с вами одни, мадам Бруссак. Этот телефон невозможно прослушать. Ни третья сторона, ни технические средства не могут зарегистрировать содержание переговоров. Вы принимаете мое честное слово?

— Абсолютно. Зачем бы такой августейшей фигуре, как вы, вводить в заблуждение скромного сотрудника с Ke-д'Орсе.

— О, на это может существовать множество причин. Но я не стану так поступать.

— Хорошо. Теперь я полностью убеждена.

— Прекрасно. Мне нужна ваша помощь в деле исключительной важности и такой же деликатности. Оно никоим образом не затрагивает интересы правительства Франции. Ваша помощь, даже самая малая, имеет для нас исключительное значение. Даю вам честное слово — как президент Соединенных Штатов.

— Мне достаточно даже вашего личного слова.

— Нам совершенно необходимо войти в контакт с отставным сотрудником нашей внешнеполитической службы. Он недавно покинул государственный департамент. Его зовут Майкл Хейвелок.

— Но, Monsieur le...

— Не перебивайте, пожалуйста, — остановил ее Беркуист. — Позвольте мне договорить. У Белого дома так много важнейших проблем, что он вовсе не имеет возможности заниматься вопросами вашей деятельности или поступками мистера Хейвелока. Нам требуется всего-навсего войти с ним в контакт. И в этом, я надеюсь, вы сможете нам помочь. Куда он направился, каким путем, под каким именем. Все, что вы мне сообщите, останется тайной. Ничто, никакая деталь не будет использована против вас или вашей работы. Обещаю.

— Monsieur...

— И последнее, — продолжил президент с нажимом. — Вне зависимости от того, что этот человек вам говорил, его правительство ни в коей мере не желает причинить ему неприятности. Мы уважаем его заслуги, мы испытываем огромную благодарность за тот Вклад, который он внес в наше дело. Трагедия, которую он считает только своей личной, на самом деле трагедия для нас всех. Это все, что я могу вам сказать — и надеюсь, что, приняв во внимание источник полученных сведений, вы, мадам Бруссак, поможете нам, поможете мне.

Беркуист слышал неровное дыхание собеседницы и чувствовал, как тяжело стучит его сердце. Дождь за окном незаметно переходил в снег. Девственно белые сугробы в Маунтин-Айрон всегда выглядели особенно красиво на закате. Они сверкали и переливались на солнце, радуя глаз; можно было бесконечно любоваться искристой, красочной игрой цвета.

— В то время, как вы пытаетесь найти его, — заговорила Бруссак, — он сам ищет другого человека.

— Нам это известно. Мы и ее тоже разыскиваем. Чтобы спасти ей жизнь. И ему.

Президент прикрыл глаза. Он солгал. Он еще не раз вспомнит об этом среди родных холмов Миннесоты. Но тогда же он припомнит о Черчилле и Ковентри. «Энигма»... Коста-Брава.

— В Нью-Йорке есть один человек.

— В Нью-Йорке?! — Беркуист в изумлении подался вперед. — Он здесь? Она?..

— Вас это удивляет?

— Да, и весьма.

— Таков и был наш расчет. Это я отправила ее. И его тоже.

— Итак, что это за человек в Нью-Йорке?

— К нему следует подходить осторожно, проявить, как вы изволили заметить, большую деликатность. Его никак нельзя компрометировать. У вас есть подобные ему люди в Европе. Нам всем они нужны, Monsieur le President. Даже если мы знаем, что они принадлежат другим... ммм... фирмам, мы оставляем их в покое.

— Я вас прекрасно понимаю. — Беркуист действительно все понял. В словах Бруссак явно прозвучало предостережение. — И этот человек может сказать, где находится Хейвелок.

— Он может сообщить, где находится она. Это все, что вам нужно знать. Но повторяю, нашего человека надо будет убедить поделиться сведениями и ни в коем случае не компрометировать.

— Я направлю к нему доверенного человека. Только он один будет все знать. Даю слово.

— Понимаю. Должна сказать, что лично я с этим человеком не знакома и знаю его только по досье. Он великий человек, глубоко сочувствующий обиженным, потому что сам много пережил, месье. В апреле 1945 года его освободили из лагеря Берген-Бельзен в Германии.

— К нему будет проявлено максимальное уважение со стороны Белого дома, мадам. О конфиденциальности я уже имел возможность упомянуть. Его имя, будьте добры.

— Джекоб Хандельман. Колумбийский университет.

* * *

В подземном комплексе Белого дома три человека внимательно слушали, как Эмори Брэдфорд неторопливо излагал результаты своего расследования. Тот говорил подчеркнуто монотонно, перечисляя места пребывания девятнадцати сотрудников с пятого этажа секции "Л"государственного департамента, которые отсутствовали в Вашингтоне в дни событий на Коста-Брава. Когда он закончил, слушатели, казалось, были разочарованы, и больше всего — президент. Беркуист налег грудью на стол; на его крупном, скандинавского типа лице, изборожденном глубокими морщинами, гневно сверкнули глаза.

— Вы были настолько уверены в себе сегодня утром, — произнес он, обращаясь к Брэдфорду. — Не хватает всего лишь пяти, сказали вы, только о них нет отчета. Что случилось?

— Я ошибся, господин президент.

— Проклятье, я вовсе не это хотел услышать!.. Впрочем, продолжайте. Кто же эта пятерка?

— Одна женщина. Она лежала в клинике. Ее супруг, юрист, в течение нескольких месяцев вел долгое дело в Гааге. Они жили раздельно. Картина здесь достаточно ясна.

— Почему вы вдруг принялись за женщин? — спросил Хэльярд. — Я вовсе не хочу применять двойных стандартов, но женщина наверняка бы раньше оставила следы.

— Совсем не обязательно, если она — через посредство Москвы — руководит мужчинами. По правде говоря, я очень разволновался, когда всплыло ее имя, и даже решил было, что попал в точку, но оказалось, что это не так.

— Давайте покороче, Эмори, — нетерпеливо перебил его президент. — Переходите к следующим.

— Два атташе нашего посольства в Мексике. Они ездили в Вашингтон для инструктажа и вернулись в Мехико не сразу, а только пятого.

— Объяснения? — спросил президент.

— Короткий отпуск. Они ехали разными путями и к ним присоединились семьи. Первый катался на лыжах в Вермонте, второй провел время на Карибском море. Проверка расходов по кредитным карточкам все подтверждает.

— Кто еще?

— Артур Пирс.

— Пирс? — с изумлением воскликнул генерал. — Представитель Соединенных Штатов в ООН?

— Да, генерал.

— Ну здесь я бы хотел сказать, что вы встали на неверный путь. Думаю, Эдисон со мной согласится.

— С вами согласился бы и Мэттиас, — кивнул Брэдфорд. — Я думаю, в государственном департаменте не найдется второго такого человека, который подобно Пирсу столь долго имел бы прямой доступ к старику. Он и назначил Пирса в нашу миссию в ООН с очевидным намерением сделать его через некоторое время постоянным представителем.

— Позвольте внести некоторые поправки, — вмешался Беркуист. — Это все же я назначил его туда после того, как его дал нам Мэттиас, а потом забрал к себе обратно. В прошлом году он работал пару месяцев в Совете национальной безопасности, но затем великий человек заявил, что Пирс нам нужнее в Нью-Йорке.

— В свое время я требовал от Пентагона, чтобы они закупили этого парня на корню, — воскликнул генерал. — Я хотел оставить его в армии. Таких людей нельзя терять. Ему вся эта неразбериха в Юго-Восточной Азии не нравилась гораздо больше, чем мне, но его послужной список, несмотря на это, так же хорош, как и мой... Просто он оказался дальновиднее.

Посол задумчиво откинулся на спинку кресла и добавил:

— Я знаю Пирса. Мое внимание к нему привлек один карьерный дипломат старой школы. Думаю, что я не меньше других ответствен за его появление в государственном департаменте. Он один из немногих в наши дни, кто в таком возрасте сумел буквально выбиться из грязи в князи. По своему влиянию, естественно, а не по богатству. Но если бы он захотел, то стал бы очень богат. Фермерский парнишка из Айовы — весьма скромное начало. Затем блестящие успехи в школе и университете, везде получал стипендии. Дюжина крупнейших корпораций, не считая «Рэнд» и «Брукингз»[478], буквально охотились за ним. Я пытался убедить его с практической точки зрения. Оставляя в стороне вопрос патриотизма, я сказал, что служба в госдепе повысит его ценность на будущем рынке труда. Он еще молодой человек; добившись успеха на государственном поприще, он сможет сам впоследствии назначать себе цену. Этот молодой человек являет собой типичный пример реализации американской мечты. Как можно даже подумать о том, что он работает на Москву?

— Я действовал без всякой предвзятости, особенно в этом случае, — сказал Брэдфорд. — Артур Пирс — мой друг, а у меня их не так много. Я считаю, что он один из лучших умов в государственном департаменте. Но несмотря на узы дружбы, я изучил все представленные мне материалы. Материалы были даны только мне, должен заметить. Их не касались ни секретари, ни помощники.

— Что же вы такое получили, что могло посеять подозрения о его принадлежности к советской разведке? Этот человек — просто ходячая добродетель, воплощение всех наших национальных святынь!

— Ошибка в регистрационном журнале нашего представительства в ООН. Сначала обнаружилось, что в конце декабря — начале января — как раз когда была операция на Коста-Брава — Пирс не ответил на четыре запроса Ближневосточного отдела. Затем, естественно, они появились — все четыре справки, достойные учебника дипломатического анализа. Они чрезвычайно глубоки по содержанию и при этом специально увязаны с процедурами, принятыми в Совете Безопасности. Кстати сказать, их использовали для блокирования особо агрессивных советских предложений.

— Ошибки в журнале нашли свое объяснение? — спросил Брукс.

— Обычный сумасшедший Дом. Все объяснилось, и даже есть подтверждение этим объяснениям. В огромном потоке бумаг, оказывается, двадцать процентов материалов не доходит до адресата. Ответы Пирса попали в это число.

— Итак, кто же последний в вашем списке? — не сдавался Беркуист, хотя по его глазам было видно, что он уже не верил в эффективность этого поиска, и только безнадежное положение вынуждало его дослушать до конца.

— Человек, который, по моему убеждению, мог быть вражеским агентом. Я был готов обратить на него внимание Службы безопасности Белого дома. Слава Богу, что я так не поступил. Он вспыльчивая, очень скандальная личность.

— Кто это?

— Николай Ситмарин. Родился и вырос в Ленинграде. Родители — диссиденты, эмигрировавшие более десяти лет назад. Самый лучший аналитик по советским делам в государственном департаменте, его оценки оправдываются на семьдесят процентов. Он действительно находка, и я подумал, что для Москвы это прекрасный способ запустить «крота» в нашу почву. Восемнадцатилетний сын иммигрантов, диссидентов, уехавших из Союза по семейной визе, которую было крайне сложно получить в то время.

— Ситмарин — еврей? — поинтересовался генерал.

— Нет, хотя мне кажется, что большинство отвечает на этот вопрос положительно. И это, с моей точки зрения, могло служить дополнительным прикрытием для советского агента. Диссидентство в России, вопреки господствующему мнению, не только еврейский феномен. Кроме того, он получил неплохую рекламу в прессе — тридцатилетний вундеркинд, ведущий собственную вендетту. Все выглядело так связно, так логично. Мне казалось, что я не могу ошибиться.

— Ну и каковы же оказались реальные обстоятельства? — слегка раздраженно спросил президент.

— Вновь необъяснимое отсутствие. Его не было на службе с середины рождественской недели до восьмого января. Он уезжал из Вашингтона. У него не было запланировано никаких служебных командировок. Я попросил кадры связаться с его шефом, и тот все объяснил.

— Что именно? — нетерпеливо бросил Беркуист.

— Начальство предоставило ему отпуск. Мать Ситмарина тяжело заболела в Чикаго.

— Чертовски удачная болезнь, не так ли?

— Настолько удачная, что она едва не отдала Богу душу. Больница графства все подтвердила.

— Но она все же не скончалась, — вмешался Брукс.

— Я лично беседовал с начальником регистратуры. Медик вполне осознал важность моего расследования и зачитал историю болезни.

— Попросите выслать ее вам, — распорядился президент. — У нас до черта убедительных объяснений, но мы-то знаем, что по крайней мере одно из них лживо.

— Согласен, — произнес Брэдфорд. — Но какое именно? И не из последних пяти, а из всех девятнадцати. Вполне вероятно, что кто-то — он или она — считает, что оказывает своему шефу невинную услугу. Этот человек и не подозревает, что за этим стоит «Двусмысленность» и, в конечном итоге, советский агент. Что особенного в том, если начальник провел несколько лишних дней на лыжном курорте или на острове в Карибском море? Или даже... простите меня, переспал с кем-нибудь.

— Кончайте, ради Христа. Отправляйтесь к себе и продолжайте раскопки. Найдите объяснение, которое не выдерживает проверки.

— То, в котором вы уловите внутреннее противоречие, — добавил посол. — Упоминание о несостоявшемся совещании, отложенной конференции, чеки покупок в кредит с сомнительными подписями... или о тяжело больной женщине, помещенной в больницу под чужим именем.

— На это потребуется время, — произнес заместитель государственного секретаря.

— Вам так много удалось проделать за двенадцать часов, — заявил сочувственно Брукс. — Я вновь должен похвалить вас.

— За вами вся власть Белого дома, если вам потребуется что-то получить. Используйте ее! Найдите «крота»! — в раздражении вскинул голову Беркуист. Он и мы участвуем в погоне за безумцем. Если русские доберутся до Парсифаля первыми, мы утратим возможность проводить какую-либо связную внешнюю политику. В том случае, если Парсифаль впадет в панику, произойдет практически то же самое. — Президент уперся ладонями в крышку стола. — Что еще надо обсудить? Дело в том, что я сейчас держу за дверями кабинета двух любопытствующих сенаторов из Комитета по иностранным делам. Нутром чую, что они что-то пронюхали о Мэттиасе. — Беркуист замолчал, поднялся на ноги и, взглянув на Брэдфорда, продолжил: — Эмори, я хочу быть уверен, что каждый человек на острове Пул абсолютно надежен.

— Да, сэр. Всех их просветили насквозь до кончиков ногтей. Ни один не оставляет остров на значительный срок.

— Все весьма относительно, — заметил Брукс. — Что такое значительный срок? Со стороны все выглядит весьма неестественно.

— Потому что сами обстоятельства противоестественны, — вмешался генерал Хэльярд. — Патрули вооружены, а само место — неприступная крепость.

— Вооружены? — переспросил президент; он не мог скрыть своей душевной боли. — Ах да, конечно вооружены. Безумие!

— А как Хейвелок? — поинтересовался посол. — Есть что-нибудь новое?

— Нет, — ответил Верховный главнокомандующий, выходя из-за стола и направляясь к дверям. — Господин заместитель госсекретаря, позвоните мне позже. — И, не вдаваясь в объяснения, уточнил: — В три часа дня.

* * *

Пошел снег, еще не очень сильный. Маленькие белые крупинки беззвучно бились в ветровое стекло и отскакивали в ночную тьму, как тысячи крошечных астероидов. Несколько минут назад машина, арендованная Хейвелоком, миновала дорожный указатель. Мелькнула надпись, выполненная из светоотражающего материала: МЕЙЗОН-ФОЛЛЗ — 3 МИЛИ.

Он рассчитался в «Кингз Армз», с удовлетворением заметив, что дежурный служащий сменился, и взял такси до аэропорта Ла Гардиа. На поспешно купленной дорожной карте он нашел Мейзон-Фоллз в Пенсильвании; ничего не оставалось, как лететь в Питтсбург. Его больше не беспокоила слежка со стороны русских. Во-первых, русский, которого он сумел перехитрить, уже наверняка сообщил своему начальству о прибытии Хейвелока; и, во-вторых, Ла Гардиа — не международный аэропорт. Дипломаты не пользуются им для полетов в дальние страны.

Майкл в последний момент успел приобрести билет на рейс компании «Ю. С. Эс. Эйр», отлетающий в 7.56 и прибывающий в Питтсбург в 9.15. Там он по кредитной карточке арендовал машину с правом оставить ее в любой конторе фирмы «Хертц». В 9.45 Хейвелок уже катил на юг, через сельскую местность по дороге номер 51.

МЕЙЗОН-ФОЛЛЗ. ОСНОВАН В 1858.

Сквозь начинающуюся метель — снегопад к этому времени усилился — Майкл заметил впереди справа красное сияние неоновой вывески. Он подъехал к ней, притормозил и прочитал надпись: «Бар Хэрри». В этом месте подобное название выглядело абсурдно: либо тот, кто придумал его, обладал завидным чувством юмора, или же это был просто человек по имени Хэрри, который не знал о существовании знаменитых заведений под этим названием в Париже и Венеции. А может, и знал.

Последнее допущение оказалось верным. Внутри помещения все стены были украшены фотографиями Парижа времен Второй мировой войны. На некоторых из них был изображен солдат, стоящий у дверей «Бара Хэрри» на левом берегу Сены. Заведение было отделано под старину. Неполированная мебель из тусклого темного дерева, тяжелая посуда и высокая стенка бара позади стойки. Музыкальный автомат в углу блеял для полудюжины посетителей мелодию в стиле кантри. Посетители полностью гармонировали с окружением: исключительно мужчины, все во фланелевых рубашках в красную клетку, вельветовых с широким рубцом брюках и высоких тяжелых ботинках, в которых ходят в поле или амбаре. Это были фермеры или наемные сельскохозяйственные рабочие. К этому заключению можно было прийти, увидев у входа потрепанные жизнью грузовики и осознав, что находишься не где-нибудь, а в Мейзон-Фоллз, Пенсильвания.

Хейвелок огляделся в поисках телефона. Оказалось, что аппарат висит вовсе не на месте — всего в шести футах от музыкального ящика. Этот факт его не очень тронул, большее беспокойство вызвало отсутствие телефонного справочника. Ему нужно было установить адрес. В аэропорту у него не было времени отыскать среди множества справочников нужный, а из международного аэропорта Питтсбурга Майкл хотел убраться как можно быстрее.

Он подошел к бару, остановился между двух табуретов и подождал, когда пожилой, туповатый на вид Хэрри обратит на него внимание.

— Да, что будем?

— Шотландское виски со льдом и телефонную книгу, пожалуйста, если есть.

Хозяин бросил взгляд на Майкла и ответил:

— Здесь не сильный спрос на шотландское. Боюсь, что оно у меня не лучшего качества.

— Я, возможно, и не отличу лучшего.

— Ваше горло сразу поймет. — Хэрри открыл правую дверцу бара, но вместо того, чтобы достать стакан и лед, извлек оттуда телефонную книгу и положил ее перед Майклом. Лишь после этого он двинулся налево к освещенной полке с рядами бутылок.

Хейвелок поспешно пролистал книгу, его указательный палец заскользил по колонке имен на букву "К".

«Когоутек, Янош, ССД-3, ящик 12».

«Свободная сельская доставка», направление 3, могла находиться в любом месте Мейзон-Фоллз, поселения с небольшим числом жителей, но довольно разбросанным. Многие акры сельскохозяйственных угодий, многочисленные дороги, причудливо вьющиеся по сельской местности. Звонок по телефону несомненно посеет тревогу, так как если существует пароль, то он не имеет о нем ни малейшего представления. А такой оговоренный код, принимая во внимание все обстоятельства, наверняка существовал. Упоминание по телефону имени Джекоба Хандельмана было равносильно приглашению позвонить в Нью-Йорк с целью получить подтверждение. Никакого ответа из дома мертвого «полупроводника» не последует до тех пор, пока его тело не обнаружат. Это может случиться к утру, но не исключено, что пройдет и несколько дней.

— Пожалте, — сказал Хэрри, поставив стакан с выпивкой на стойку.

— Вы случайно не знаете человека по имени Когоутек? — негромко спросил Хейвелок. — Янош Когоутек.

Хозяин бара слегка прищурился, пытаясь припомнить.

— Имя определенно знакомо, но его самого не знаю. Нет. Он один из этих, из иностранцев, которые имеют землю где-то в западном секторе.

— И вы не знаете, где точно в западном секторе?

— Нет. А что, разве там не сказано? — Хэрри махнул рукой в сторону телефонной книги.

— Ничего кроме «ССД» и номера ящика.

— Господи, да чего же проще. Позвоните.

— Я бы предпочел не делать этого. Как вы сказали, он иностранец, а иностранец может и не понять по телефону.

— Эй, — вдруг гаркнул Хэрри, перекрывая шум. — Кто из вас, засранцы, знает парня по имени Когоутек?

— Иностранец, — буркнул один в красной клетчатой рубашке.

— У него больше сорока акров там, на западе, — добавил другой, в охотничьей шапке. — Эти херовы беженцы с помощью правительства могут себе позволить иметь столько земли. А мы ни хрена.

— А вы не знаете, где это? — спросил Хейвелок.

— Может, в Чэмберлене или Янгфилде, а может быть, и у Большой Развилки. Точно не знаю где. А что, в книге разве ничего не говорится?

— Нет. Только «ССД-три» и все. Ну и еще номер ящика.

— Третье направление, — произнес еще один посетитель, с густой щетиной и слезящимися глазами. — Да это же участок Дэйви Хукера! Он почтальон и большой сукин сын. Все время тянет со своих за доставку. Получил работу при помощи своего дядьки, проклятый взяточник.

— Так вы знаете, где это?

— Еще бы. Большая Развилка. Дорога идет точно на запад и начинается от депо. А само депо в миле отсюда, если ехать по пятьдесят первой.

— Большое спасибо. — Майкл поднес стакан к губам и выпил содержимое. Напиток никуда не годился, виски не имело ничего общего с Шотландией. Он сунул руку в карман, вытащил деньги и положил два доллара на стойку бара.

— С вас шестьдесят центов, — сказал Хэрри.

— В честь старых добрых времен, — ответил Хейвелок. — Ради другого заведения, расположенного в Париже.

— Эй, вы там были?

— Приходилось, пару раз.

— Что же не сказали-то?! Я бы нацедил вам приличное виски. Я вам вот что скажу: в сорок пятом мы с приятелем...

— Прошу извинить, но мне действительно некогда.

Майкл отошел от стойки и двинулся в направлении двери. Он не видел, как в дальнем конце бара мужчина поднялся с табурета и пошел к телефону.

* * *

Большая Развилка представляла собой слегка извилистую, бесконечно длинную проселочную дорогу. Она начиналась менее чем в миле к западу от заброшенного железнодорожного депо. Первый почтовый ящик, обозначенный цифрой 5, гордо возвышался на столбе справа от него. Несмотря на метель, Майкл легко заметил его в свете фар. Следующий ящик Хейвелок наверняка прозевал бы, если бы не обратил внимания на разрыв в придорожных зарослях. Влево отходила узенькая дорожка, и ящик не был виден с шоссе. Это был номер 7, что начисто отвергало теорию о четных и нечетных цифрах, якобы означающих различные стороны дороги. Придется ехать медленнее и быть начеку.

Следующие три ящика он проскочил на протяжении полумили. На сей раз номера шли подряд. Последним был десятый.

Далее, примерно в двух сотнях ярдов, путь раздваивался. Это, видимо, была первая из нескольких развилок, давших название дороге. Он выбрал то направление, которое вело прямо, то есть правое плечо развилки. Номер 11 появился лишь через полторы мили. Заметив ящик, он вздохнул с облегчением и на мгновение прикрыл глаза, потому что начал уже сомневаться в правильности выбранного пути. Майкл сильнее нажал на акселератор. Во рту пересохло, мышцы задеревенели от напряжения, глаза слезились от постоянного внимания к обочинам.

Если дорога казалась нескончаемой — особенно из-за несущихся навстречу густых хлопьев снега, залепляющих лобовое стекло, то ожидание последнего ящика было просто мучительным. Хейвелок теперь ехал по прямому ровному участку; по обе стороны дороги, судя по отсутствию огоньков, не было ничего, кроме полей и пастбищ. Может, он проскочил мимо, не заметив ящик за снежной пеленой? Или не увидел какую-нибудь развилку? Впрочем, это маловероятно. Снег стал гуще, но не настолько, чтобы занести поворот.

Вот он! Справа от дороги. Большой черный почтовый ящик в форме домика из гофрированного железа. Закрытое сейчас отверстие было достаточно широким для того, чтобы принимать небольшие посылки. Номер 12 был выведен белой краской — яркой белой эмалью, блестящей в свете фар. Хейвелок притормозил и принялся вглядываться через боковое стекло. И здесь — ни огонька, ни единого признака жизни. Только намек на какое-то подобие дороги, ведущей во тьму за смутно различимой стеной леса.

Хейвелок свернул и поехал по ней, напряженно всматриваясь в темноту. Он хотел найти что-нибудь приметное, такое, что нельзя будет пропустить на обратном пути. Надежда вскоре оправдалась. Ярдов через двести он обнаружил подходящую зацепку. Не очень убедительную, правда, но в условиях снегопада вполне приемлемую. Это была полоса дикого кустарника, подходящая к самой дороге. Возможно, она означала границу владений или просто то, что интересы владельца не распространяются на эту территорию. Как бы то ни было, он решил остановиться здесь.

Майкл съехал на заросшую высокой травой обочину, подрулил к зарослям, выключил фары и открыл чемодан, лежавший на переднем сиденье. Он достал все свои документы и сложил их в эластичный карман на внутренней стороне крышки. Потом извлек из чемодана тяжелый пакет из освинцованной пластмассы, непроницаемый для рентгеновских лучей. Такие емкости используются для транспортировки фотографических материалов. Из него Хейвелок извлек автоматический пистолет «лама» с полной обоймой. Порывшись в чемодане, он вытащил еще и нож для чистки рыбы в ножнах из тонкой кожи со специальным карабином; этот нож неплохо послужил ему на Коль-де-Мулине. В тесноте кабины Майкл с трудом завернул полу пальто и пристроил его за спиной на поясе под одеждой. Он надеялся, что не придется воспользоваться оружием; слова — более предпочтительное, а часто — и более аффективное средство.

Хейвелок выбрался из машины, присыпал заснеженной палой листвой следы колес и направился к ферме, расположенной по адресу:

«Большая Развилка, почтовый ящик 12, ССД-3, Мейзон-Фоллз, Пенсильвания».

Майкл остановился, не пройдя и тридцати футов по узкой проселочной дороге, исчезающей во тьме. Может, чутье, выработанное годами работы на территории противника, где любая неизвестная тропа могла таить в себе смертельную опасность, а может, просто резкий порыв ветра заставил его повернуть голову — этого он не мог сказать наверняка, но зато сразу увидел сбоку это маленькое зеленоватое пятнышко света примерно в двух футах над землей. Казалось, что пятнышко висит в воздухе; на самом деле это был глазок фотоэлемента, укрепленный на тонком Колышке. Другой его компонент должен находиться на противоположной стороне дороги. Невидимый глазу луч пересекал темноту, соединяя оба устройства. Фотоэлемент не реагирует на мелкие предметы, но человек или автомобиль, прерывая луч более чем на доли секунды, мгновенно включают сигнал тревоги.

Майкл осторожно шагнул вправо. Продравшись сквозь холодный сырой кустарник, он обошел коварный прибор и вновь остановился. За кустарником параллельно земле на высоте плеча тянулась одна преграда — заграждение из колючей проволоки. Снежинки цеплялись за острые зубцы и исчезали, уносимые ветром. Хейвелок не видел проволоки, когда ступил на боковую дорогу у почтового ящика номер 12. Оглянувшись назад, он все понял. Заграждение начиналось лишь там, где кусты были достаточно высоки, чтобы скрыть его. Охранная сигнализация динамического действия. Продираясь сквозь кусты, проволоку можно не заметить, зацепиться — и тут же срабатывает сигнал тревоги. Янош Когоутек оказался весьма предусмотрительным человеком. Принимая во внимание его местоположение, он не пожалел затрат на собственную безопасность. И все-таки, несмотря на фотоэлементы и проволоку, проход где-то должен быть, решил Майкл. Фотоэлемент явно не один; дублирование охранных сигнализаций — в порядке вещей. Размышляя, насколько далеко может зайти это дублирование, Майкл продолжал продираться сквозь кустарник, разводя руками колючие ветки и выискивая над землей новые зеленые светлячки.

Хейвелок миновал три фотоэлемента, затем еще один, установленные на расстоянии двухсот пятидесяти — трехсот футов один от другого. Наконец он добрался до деревьев, стоящих сплошной стеной, словно сама природа приняла участие в охране территории. Майкл насквозь промок, по лицу струился пот, брови обледенели. Но путь между толстых стволов деревьев, растущих в продуманном беспорядке, имитирующем непроходимую чащу, стал значительно легче. Майкл сообразил, что оказался на склоне. Всмотревшись вперед, он увидел, что дорога резко пошла под уклон, теряясь из виду. Между деревьями петляла почти не занесенная снегом узкая тропа; по ней Майкл и двинулся мимо зарослей высокой травы и отдельно стоящих кустов. Ветки с налипшим снегом гнулись под ветром.

Открывшаяся внизу перед Майклом панорама одновременно пугала и не давала отвести взгляд. Подобное чувство он испытал, когда впервые увидел Джекоба Хандельмана. Майкл ринулся вниз через заросли кустарника. Он падал, поднимался и падал вновь, не в силах отвести глаз от развернувшейся пред ним картины.

На первый взгляд это была обычная ферма, затерявшаяся в сельской глубинке. Расположенная под холмом, она представляла собой комплекс простых, грубых, надежных бревенчатых зданий, рассчитанных на самые суровые зимы. Далее, насколько можно было разглядеть, простирались леса. В некоторых окнах сквозь снегопад мерцали огоньки. Центральный дом, амбар, силосная башня, сарай, навес для сельскохозяйственной техники — словом, обычная ферма. Но было в ней и нечто необычное.

Во-первых, необычно выглядели въездные ворота. Внешне они были совершенно непритязательны. Сваренные из металлических труб с натянутой между ними стальной сеткой. Ничего особенного, за исключением высоты. Ворота были значительно выше стандартных, словно строитель слегка промахнулся, а потом решил оставить все, как есть. Странным был и забор, тянущийся по обе стороны от этих вызывающих неприятное чувство ворот — какой-то скособоченный и тоже слишком высокий для того, чтобы просто служить защитой от лесной живности. Может, все дело в перспективе? Забор при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж высоким, как издалека, — не более семи футов... Но было в нем нечто весьма странное... что-то неправильное. И наконец Майкл понял. Дело было не в «скособоченности». Дело было в том, что верхняя часть забора была наклонена внутрь. Забор защищал не от вторжения снаружи, а от побега изнутри!

Неожиданно под крышей силосной башни вспыхнул прожектор. Слепящий луч быстро перемещался по направлению к Майклу.

В восьмидесятые годы двадцатого века он оказался перед страшным символом человеческой бойни, словно всплывшим из глубокого прошлого. Перед ним был концлагерь!

— А мы все гадали, сколько времени вам потребуется, — произнес за спиной чей-то голос.

Майкл дернулся, пытаясь выхватить пистолет. Но опоздал.

Мощные руки схватили его за горло, опрокидывая на спину. Кто-то прижал к лицу влажную мягкую тряпку с резким запахом.

Он еще смог различить яркий свет прожектора, нашедшего свою жертву, потом ноздри словно опалило и наступила тьма. Сознание отключилось.