На то, чтобы сделать два звонка из разных телефонных будок переполненного людьми аэропорта Леонардо да Винчи, потребовалось сорок семь минут. Первый звонок Хейвелок сделал в секретариат директора Римской службы безопасности — учреждения, которое выступало в качестве сторожевого пса и бдительно следило за всеми тайными действиями иностранцев в Италии. После того как Майкл кратко в сжатой форме изложил суть нескольких операций, имевших место в недавнем прошлом, его в нарушение всех правил и без упоминания имени соединили с помощником директора. Меньше, чем за минуту, Хейвелок сумел сказать ему все, что хотел, и повесил трубку. Второй звонок был сделан из кабины в противоположном конце зала. На сей раз разговор был с редактором «Il Progresso Giornale» — одной из самых политизированных, тенденциозных и антиамерикански настроенных газет. Учитывая суть дела и его значение для газеты, синьор redattore оказался куда доступнее синьора direttore. Когда журналист прервал Хейвелока, потребовав назвать свое имя и дать дополнительные разъяснения, тот внес два встречных предложения: во-первых, связаться с административным помощником директора Службы безопасности и, во-вторых, установить наблюдение за американским посольством и особенно обратить внимание на упомянутого дипломата.

— Да кто же вы, наконец! — взорвался редактор.

— Addio, — произнес в ответ Майкл и повесил трубку.

Подполковник Лоренс Бейлор Браун — атташе посольства, являющий собой блестящий пример политики Соединенных Штатов Америки по отношению к национальным меньшинствам остался не у дел. Со связным покончено, его агентурная сеть будет признана бесполезной, и на воссоздание разведывательных структур уйдут месяцы, если не годы. Независимо от серьезности ранения подполковника немедленно вывезут из Рима и потребуют объяснить смерть некоего рыжеволосого человека, случившуюся на Палатинском холме.

Первый шлюз распахнут. За ним последуют и другие. Теперь каждый день будет им дорого стоить.

Он знал, что надо делать.

— Рад, что вы пришли, — сказал Дэниел Стерн, закрывая за собой дверь белой, лишенной окон комнаты на третьем этаже здания государственного департамента. Он обращался к двоим, занявшим свои места у стола. Лысоватый психиатр Пол Миллер просматривал какие-то записи, юрист по фамилии Даусон тупо уставился на пустую белоснежную стену, положив подбородок на кулаки. — Я только что вернулся из больницы Уолтера Рида, где допрашивали Бейлора. Подтверждается все, что я слышал от него лично во время нашей первой беседы. Он в ужасном состоянии, и физическом, и моральном. Но солдат не позволяет себе распускаться — отличный парень.

— Никаких отклонений от первоначального доклада? — спросил юрист.

— Ничего существенного. С ним хорошо побеседовали первый раз. Капсула была спрятана в сигаретах Огилви. Не очень сильное соединение дифениламина, под давлением выстреливаемое углекислым газом.

— Так вот что имел в виду Ред, пообещав привезти Хейвелока, если сумеет приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки, — тихим голосом прервал его Миллер.

— Ему почти все удалось, — продолжил Стерн, расхаживая по комнате. Рядом с его стулом на маленьком столике находился красный телефон, и, усаживаясь, Стерн щелкнул тумблером, расположенным на покатой лицевой плоскости аппарата. — В рассказе Бейлора все выглядит гораздо живее, чем на страницах сухого доклада, — произнес начальник Консульских операций и погрузился в молчание. Два других стратега терпеливо ждали, когда он заговорит вновь. После продолжительной паузы Стерн сказал: — Он очень спокоен, можно сказать, даже пассивен, но если вглядеться в его лицо, становится ясно, насколько сильно парень переживает случившееся, насколько серьезно понимает свою ответственность.

Даусон подался вперед:

— Вы не спросили его, что насторожило Хейвелока? В докладе не содержится ответа на этот вопрос.

— Ответа нет потому, что он не знает его. До самого последнего мгновения Хейвелок ничего не подозревал. Как говорится в докладе, двое просто вели беседу. Огилви вынул из кармана сигареты и, по всей видимости, попросил огня. Хейвелок достал из кармана спички и, подойдя к Реду, передал их ему. После этого все и началось. Он совершенно неожиданно бросился на Огилви и сорвал его со скамьи. Капсула изорвалась. Когда дым рассеялся, Ред лежал на земле, а Хейвелок стоял над ним с пистолетом в руке.

— Но почему же Бейлор не стрелял? Именно в этот момент? — В голосе юриста явно слышалась обеспокоенность.

Из-за нас, — ответил Стерн. — Мы отдали четкие распоряжения. Хейвелок должен быть доставлен в Вашингтон живым. Изменить наши инструкции могли лишь чрезвычайные обстоятельства и принятое на месте с ними решение.

— Объяснение не годится, — поспешно чуть ли не с вопросительной интонацией произнес Даусон. — Я ознакомился со служебной характеристикой Брауна — Бейлора. Там сказано, что он эксперт в обращении с огнестрельным оружием, особенно ручным. Бейлор просто ходячая реклама нашей расовой политики и всего офицерского корпуса. Университет, служба в отряде специального назначения, специалист по вопросам тактики ведения партизанской войны. Назовите какое угодно достоинство и окажется, что оно отмечено в его досье.

— Он черный, поэтому и должен обладать выдающимися качествами. Я уже говорил об этом. Куда вы гнете?

— Брауну ничего не стоило ранить Хейвелока. Ноги, плечи. Область таза. Вместе с Огилви они вполне могли осуществить захват.

— Это требует большой точности стрельбы с расстояния от семидесяти до ста футов.

— Двадцать пять — тридцать ярдов, что почти равно расстоянию до цели в тире. Хейвелок стоял неподвижно. Он вовсе не являл собой движущуюся мишень. Не попросили ли вы Бейлора объяснить это?

— Честно говоря, не хотелось. У него и без наших вопросов достаточно тяжело на сердце. Как бы ему не пришлось из-за простреленной в двух местах руки уйти из армии. По-моему, он правильно действовал в чрезвычайно напряженной ситуации. Ждал, когда Хейвелок направит пистолет на Огилви, убедился, что Ред не справится со своей задачей и выстрелил в ту самую злосчастную секунду, когда Огилви бросился на Хейвелока и принял на себя пулю. Все совпадает с результатами вскрытия, полученными в Риме.

— Его промедление стоило Реду жизни, — сказал Даусон, явно не удовлетворенный полученным разъяснением.

— Лишь укротило ее, — поправил юриста медик. — И очень не намного.

— Да. В докладе патологоанатома об этом тоже говорится, — добавил Стерн.

— Возможно, в данных печальных обстоятельствах мои слова могут показаться излишне резкими, но мы все же переоценили его возможности, — сказал Даусон.

— Ни в коем случае, — возразил Стерн. — Мы просто недооценили Хейвелока. Чего вы хотите? С момента событий на Палатине прошло всего три дня. За это время он практически уничтожил руководителя операций, распугал всю местную агентуру — никто не желает теперь с нами работать — разгромил всю сеть. Кроме того, он через Швейцарию прислал председателю Наблюдательного комитета конгресса телеграмму, в которой обвиняет в некомпетентности и коррумпированности сотрудников ЦРУ в Амстердаме. Не далее как утром нам звонил начальник группы безопасности Белого дома. Он не знал, то ли негодовать, то ли паниковать. Оказывается, он тоже получил телеграмму, в которой говорится, что рядом с президентом работает тайный советский агент.

— Это прямой результат так называемой конфронтации Хейвелока с ростовым в Афинах, — сказал Даусон, заглянув в записную книжку. — Бейлор об этом докладывал.

— Пол сомневается в том, что эта встреча вообще состоялась, — бросил Стерн, глядя на Миллера.

— фантазии и реальность, — произнес психиатр. — Если полученная нами информация соответствует истине, то это означает одно: он все время перемещается между ними, не будучи способным отличить первое от второго. Но это лишь в том случае, если наши сведения соответствуют истине. Я допускаю, что в Амстердаме у нас присутствуют элементы некомпетентности, и не исключаю коррупции. Однако маловероятно, что советскому агенту удалось проникнуть в круг людей, близких к президенту.

— Мы здесь можем ошибиться и ошибаемся, — вмешался Стерн. — Ошибаются и в Пентагоне и даже, прости Господи, в Лэнгли. Но на самом верху возможности ошибки сводятся к минимуму. Я не хочу сказать, что этого не может случиться или уже не случилось, но любой человек, имеющий отношение к Овальному кабинету, включая личных друзей президента, подвергается тщательнейшей проверке. Каждый год, каждый месяц, каждая неделя из жизни проверяются под микроскопом. К самым талантливым кандидатам в сотрудники относятся, будто к прямым наследникам самого Сталина. И это стало стандартной процедурой с «сорок седьмого»... — Стерн снова умолк, не договорив. Его взгляд остановился на стопке разрозненных листков, лежавших на столе перед доктором. — Хейвелок знает, — продолжил он неторопливо, взвешивая каждое слово, — на какие кнопки нажимать, к каким людям обратиться, какие шифры использовать. Даже старые шифры производят впечатление. Он может создать панику, потому что способен придать своей информации видимость подлинности... Как далеко он способен зайти. Пол?

— Не воспринимайте мои слова как истину в последней инстанции, Дэниел. — Все, что я хочу сказать, во многом всего лишь гадание.

— Гадание не на кофейной гуще, а на основе познаний, — заметил юрист.

— Разве можно дать точное заключение о болезни, не познакомившись с пациентом? — продолжил Миллер.

— Это не совсем так. В нашем распоряжении есть кое-какие сведения. Фактические данные, текущие наблюдения, досье. Одним словом, вполне приличная база, — сказал Стерн.

— Согласен. Я провел не совсем удачную аналогию. Прошу прощения.

— Насколько далеко он сможет зайти, если мы не найдем его? — спросил начальник Консульских операций. — Сколько времени нам отпущено до того момента, когда мы начнем терять человеческие жизни?

— Мы уже теряем, — бросил Даусон.

— Но пока это еще не результат его сознательных действий, — возразил Миллер. — Смерть Огилви — прямое следствие покушения на жизнь Хейвелока. Между сознательными поступками и непредсказуемыми результатами существенная разница.

— Растолкуйте-ка нам, пожалуйста, каково же различие между ними.

— Хорошо, но только в пределах моего разумения, — произнес психиатр, собирая со стола свои записки и поправляя очки. — Как любил говорить Ред: только учтите, что мои слова не столь безупречны, как Священное Писание. Есть парочка фактов, которые могут пролить свет на нашу проблему, и эти факты, не скрою, меня серьезно беспокоят. Ключ к пониманию, естественно, — разговор между Хейвелоком и Огилви, а поскольку нам никогда не удастся узнать, о чем они говорили, то приходится целиком полагаться на подробнейшие описания хронологии событий, представленные Бейлором. Необходимо проанализировать все движения и действия Хейвелока и Огилви. Я перечитывал записки подполковника снова и снова, и меня чрезвычайно поражало одно обстоятельство. До последнего момента я не рассчитывал его обнаружить. Лишь после этой неожиданной схватки в поведении Хейвелока появилось то, что можно назвать постоянной враждебностью.

— "Постоянной враждебностью"? — переспросил Стерн, — Не знаю, что означает это словосочетание в рамках поведенческих теорий, но полагаю — не отсутствие спора между собеседниками. Наши объекты спорили весьма горячо. Доклад Бейлора не оставляет в этом никаких сомнений.

— Конечно, они спорили. Конечно, мы имеем дело с противостоянием. Все началось со словесного взрыва Хейвелока, который, надо полагать, повторил все свои прежние угрозы. Но затем шум прекратился, как и следовало ожидать. Было достигнуто некоторое согласие. Я не могу оценить это иначе в свете последующих действий.

— "В свете последующих действий"? — спросил Стерн, не скрывая изумления. Ведь после этого Огилви попытался использовать свой трюк с сигаретами, и так далее.

— Прошу извинить, но вы, Дэниел, ошибаетесь. Там было кое-что еще. Припомните, с момента появления Хейвелока и до того момента на скамье, когда он нанес удар, избегая ловушки Огилви, мы не видим даже намека на физическое насилие, оружие не извлекается на свет. Идет беседа, разговор. Затем появляются сигареты, спички. Все действия, черт побери, выглядят абсолютно разумными и логичными.

— Что вы имеете в виду? Поясните, пожалуйста.

— Поставьте себя на место Хейвелока. Ваша обида безгранична, ярость кипит, а человек, в котором вы видите своего смертельного врага, просит огня раскурить сигарету. Как бы вы поступили в такой ситуации?

— Но это же всего-навсего спичка.

— Вы правы. Всего-навсего единственная спичка. Но вы захвачены своими страстями, ваш разум кипит от ярости и напряжения, вы настроены крайне злобно по отношению к сидящему неподалеку человеку. Этот человек олицетворяет собой предательство в его самом отвратительном виде. Вы ощущаете, что он предал лично вас. Именно такие чувства испытывают параноические шизофреники при виде людей, подобных Огилви. И вот ваш враг — пусть даже он и обещает рассказать вам все, что вы так желаете услышать, просит у вас огня. Как вы на это отреагируете?

— Выполню его просьбу.

— Каким образом?

— Ну, я... — Стерн замолчал, взгляд его скрестился со взглядом Миллера, и закончил фразу очень тихим голосом, — я швырну ему спички.

— Или же пошлете к дьяволу, а то и вовсе проигнорируете его просьбу, продолжая вести разговор. Но я думаю, в подобных обстоятельствах вы ни за что не полезете в карман и не станете передавать ему спички из рук в руки. Так можно поступить лишь при обычной дискуссии, без всякого эмоционального возбуждения. Не думаю, что на месте Хейвелока и в его, как мы предполагаем, состоянии, вы поступили бы так, как он. Да и не только вы, любой из нас.

— Но мы не знаем, что сказал ему Огилви, — не соглашался Стерн, — он мог...

— Неужели вы не видите, что это практически не имеет значения? — прервал его психиатр. — Речь идет о поведенческом стандарте. Стандарте, я подчеркиваю.

— Основанном на коробке спичек?

— Если хотите, да. Но только потому, что это симптоматично. В ходе всей встречи, за исключением первоначального момента, мы наблюдаем удивительную неагрессивность со стороны Хейвелока. Если описание Бейлора точно — на чем вы настаиваете, и, как мне кажется, вполне достоверно, потому что у Бейлора есть все основания подчеркивать агрессивность Хейвелока, — последний проявил исключительную способность к самоконтролю... продемонстрировал абсолютно рациональное поведение.

— И о чем это говорит? — прервал свое молчание Даусон, в упор глядя на Миллера.

— Я пока не уверен, — ответил медик, не отводя глаз. — Но знаю одно, все это не вписывается в образ того человека, с которым, как мы убедили себя, нам приходится иметь дело. Иными словами, в его поведении слишком много рационального и явно не хватает безумия.

— Даже в том, что он постоянно переходит из мира реалий в царство фантазий?

— В данном случае это не имеет отношения к делу. Его реалии — плод всего жизненного опыта, в то время как сознание базируется в основном на эмоциях. В условиях, при которых состоялось рандеву, эмоции должны были выплеснуться наружу, взяв верх над реальным восприятием. В такой ситуации, настроенный весьма агрессивно, Хейвелок не стал бы слушать противника. А он слушал его очень внимательно...

— Надеюсь, Пол, вы отдаете себе отчет в том, что говорите? — спросил юрист.

— Разумеется. Основываясь на данных, с самого начала считающихся абсолютно достоверными, я просто допускаю такую возможность.

— Выходит, что человек, который три дня тому назад был на Палатине, не соответствует нарисованному нами первоначальному образу?

— Возможно, не соответствует. Никаких абсолютных истин. Всего лишь догадка, основанная на знаниях. Содержание разговора нам неизвестно. Но в его поведении столько рационального, что мое профессиональное сознание не удовлетворено, и я не могу утверждать, что образ этого человека соответствует написанному нами.

— ...Тому, что создавался на основе информации, которую мы считали безукоризненной «с самого начала», по вашему выражению, — продолжал Даусон. — Начиная с Коста-Брава.

— Именно. Но предположим, что это вовсе не так. Допустим, что все исходные данные оказались ложными.

— Невозможно! — заявил Стерн. — Все сведения просеивались десятки раз, прошли через множество дополнительных фильтров. Места для ошибки просто не оставалось. Каррас работала на КГБ и была застрелена на Коста-Брава.

— Мы все согласились с этим, — сказал Миллер. — И я не перестал молить Бога о том, чтобы все сведения соответствовали истине, а мои догадки и заключения оказались бесполезной чепухой, построенной на неточностях в описании встречи Хейвелока и Огилви. Но если это не так, и описания точны, если допустить, что мы имеем дело не с психопатом, а с человеком, говорящим правду, то перед нами такая проблема, что даже страшно подумать.

Все трое замолчали. Каждый старался охватить умом чудовищные последствия указанной медиком возможности. Первым нарушил молчание Даусон:

— Необходимо все хорошенько продумать.

— Мне отвратительна сама мысль об этом, — сказал Стерн. — Маккензи все подтвердил и привел вещественные доказательства. Разорванную одежду. Обрывки блузки, юбки. Они принадлежали Каррас, это установлено точно. Так же как и группа крови "А", резус отрицательный. Ее кровь.

— И Стивен Маккензи три недели спустя умирает от коронарной недостаточности, — прервал Стерна Миллер. — Мы хотели изучить обстоятельства смерти, но экспертизу провели без нашего участия.

— Бросьте, Пол, — возразил Стерн. — Этот врач из Мэриленда — один из самых уважаемых специалистов на всем Восточном побережье.

Как его там?.. Рандолф. Мэтью Рандолф. Работает в клинике Майо университета Джонса Гопкинса, член совета директоров больницы штата Массачусетс и больницы «Маунт Синай» в Нью-Йорке. Он консультирует в медицинском центре нашего ведомства. С этим человеком беседовали весьма обстоятельно.

— Мне бы тоже очень хотелось поговорить с ним, — заметил доктор.

— Кроме того, должен вам напомнить, что ЦРУ самым превосходным образом характеризовало Маккензи. Мне приходилось видеть очень мало подобных характеристик. Ваши предположения просто немыслимы.

— Ну да, так же как и троянский конь, — вмешался юрист. — Когда была выдвинута идея его сооружения. — Он повернулся к Миллеру, который уже снял очки. — Пол, займитесь-ка снова гаданием на основе познаний. Давайте допустим чисто гипотетически, что в наших опасениях имеется доля истины. Что, по-вашему, он в таком случае будет делать?

— Я могу лишь сказать, как он не поступит, если мы сделаем это гипотетическое допущение. Он не выйдет из подполья, и мы, как бы ни старались, не сумеем его выманить, потому что он вполне разумно допускает три возможных варианта. Первый — мы стоим за всем, второй — нам ничего не известно, и третий — мы все знаем, но не имеем возможности влиять на ход событий. Против него развязаны враждебные действия, и в целях защиты он использует все приемы, освоенные им за шестнадцать лет оперативной работы. Начиная с этого момента он станет абсолютно безжалостным, потому что его предали. Предали люди, занимающие посты, которые они, по его мнению, занимать не имеют права. — Психиатр взглянул на Стерна. — Вот вам и ответ, Дэниел, если наши допущения не лишены смысла. Как ни странно, но именно сейчас он оказался в реальности своего детства: пулеметы, Лидице, предательство. Он вновь бежит по улицам, стараясь угадать, кто из прохожих его потенциальный убийца.

Красный телефон на маленьком столике рядом со Стерном хрипло заурчал. Стерн поднял трубку и, все еще не сводя глаз с Миллера произнес:

— Да?

Последовало тридцать секунд молчания, прерываемого короткими репликами Стерна, подтверждающими его внимание. Он впитывал информацию, глядя через стол на разложенные перед психиатром листки бумаги. Наконец он произнес:

— Оставайтесь на линии, — и щелкнув тумблером, обратился к коллегам: — Это Рим. Они там нашли человека из Чивитавеккия, установили название судна. Все же это могла быть Каррас. Или, что вполне вероятно, советская мистификация. Бейлор, кстати, придерживается именно такой точки зрения... В силе остается последнее распоряжение: захватить Хейвелока живым, ни в коем случае не убивать. Он не рассматривается как личность, «не подлежащая исправлению»... Теперь возникает вопрос. В первую очередь он касается вас, Пол. И я понимаю, что не должен считать ваш ответ абсолютной истиной.

— Это и есть единственная абсолютная истина, — улыбнулся психиатр.

— Мы действовали, исходя из предположения, что имеем дело с человеком ненормальным, с параноическими устремлениями, который может оставить у третьих лиц документы или другие доказательства, разоблачающие секретные операции, организованные в прошлом нашей страной. И по определенному сигналу эти свидетельства должны стать достоянием гласности. Я правильно излагаю?

— В основном правильно. Шизофренический ум должен прибегнуть именно к такого рода действиям. Он получает удовлетворение как от самого мщения, так и от угрозы совершить акт мести. В этом случае, прошу обратить внимание, третьи лица, вне сомнения, явятся малоуважаемыми членами общества; достойные люди не согласятся стать агентами неуравновешенной личности. В глубине души даже шизофреник понимает это. Он не ищет победы в схватке, а жаждет только мести, и в этом скрыта опасность.

— Будет ли разумный человек вести такую же игру?

Психиатр помолчал, вращая в пальцах очки, и затем ответил:

— Он станет действовать несколько по-иному.

— Что вы имеете в виду?

— Как поступили бы вы?

— Ну, пожалуйста. Пол, серьезно, если можно.

— Я абсолютно серьезен. Вас гораздо больше заботила бы угроза, чем месть как таковая. Вам что-то надо получить. Месть, конечно, может стать целью ближе к концу пути, но в данный момент не ею в основном занят ваш ум. Вы желаете найти ответы на мучающие вас вопросы. Угроза разоблачения тайн поможет вам получить их. Но риск преждевременной публикации, связанный с передачей секретной информации в руки ненадёжных посредников, способен лишить вас последнего оружия.

— Так как же все-таки поступит человек разумный?

— Возможно, начнет с того, что сообщит тем, кому намерен угрожать, о характере той информации, которую намерен раскрыть. На следующем этапе он начнет искать контакты с авторитетной третьей стороной: издателями, возможно, с лидерами организаций, которые вполне законно борются с деятельностью, подобной нашей. Он станет искать с ними соглашения. Таковыми должны бы стать действия нормального разумного человека, именно так он должен проводить свое наступление, угрожая нам.

— Пока нет никаких данных о том, что Хейвелок стал прибегать к этим методам.

— От событий на Палатинском холме нас отделяют всего три дня. У него пока просто не было времени.

— Если, полагаясь на спички, уверовать в его разумность.

— Я верю в это и готов понести ответственность за то, что приклеил ему ярлык безумца; оправданием мне могут служить лишь те данные, которыми мы в то время располагали. Теперь я думаю, как этот ярлык снять.

— Но снятие ярлыка будет означать только одно: мы соглашаемся с тем, что борьбу против нас ведет совершенно нормальный человек. Как вы сказали, он будет атаковать нас без всякой жалости и потому гораздо опаснее шизофреника.

— Да, — согласился психиатр. — Притязания безумца могут быть отвергнуты, с вымогателем вполне можно разобраться... обратите внимание, что с самого Коста-Брава никто не обращался непосредственно к нам с прямыми требованиями. Но реализация законных интересов, пусть даже неправильно понятых, может нанести непоправимый ущерб.

— Разгром агентурных сетей, потеря источников информации, утрата плодов многолетней работы... — пальцы Стерна коснулись тумблера на красном телефоне, — и жизни людей.

— Но если он все-таки нормален, — жестким тоном заявил Даусон, еще раз прервав воцарившееся молчание, — и если девушка действительно жива, то мы стоим перед лицом более серьезной проблемы, не так ли? В этом случае под вопросом оказывается все: ее вина, ее смерть и так далее. Вся эта «безупречная» информация, профильтрованная десятки раз на самом высоком уровне, неожиданно предстает перед нами как гигантская дезинформация, как фикция, как обман. При этом обман появляется в самом неподходящем месте.

— Мы знаем вопросы, — спокойно ответил Стерн, не снимая руки с переключателя на телефоне, — но не способны найти на них ответы. Мы можем всего лишь остановить его и предотвратить непоправимый Урон. — Стерн на мгновение умолк, глядя на телефон, и продолжил: — Вначале мы были едины во мнении. Здесь господствует прагматическая мораль, но не в ее философском значении, а в самом что ни на есть утилитарном проявлении. Благо для подавляющего большинства... превыше интересов небольшой группы или отдельной личности.

— Если вы, Дэниел, намерены объявить его «не подлежащим исправлению», — негромко, но твердо произнес юрист, — я не смогу вас поддержать. Я действую вовсе не из этических побуждений, а с позиции чистейшей воды прагматизма.

Стерн поднял на него глаза и сказал:

— Поясните.

— Он нужен нам для того, чтобы решить вторую, более важную проблему. Если он не лишился разума, можно попробовать подойти к нему по-другому. И возможно, он к нам прислушается. Устранение, бесспорно, единственный путь, имей мы дело с безумцем. В противном случае Хейвелок адекватно прореагирует на правдивое объяснение.

— Что вы имеете в виду?

— То обстоятельство, что нам ничего не известно. Мы признаем, что он мог видеть Каррас, что она, вероятно, жива. Мы скажем, что не меньше, чем он сам, хотим получить ответы на все вопросы.

— Это в том случае, если он нас подпустит настолько близко к себе, что мы сможем с ним разговаривать, и вообще согласится нас выслушать. Но не исключено, что он будет только задавать нам вопросы. И где гарантия, что эту нашу попытку он не воспримет как очередной грязный трюк с нашей стороны? Как вы намерены поступить в таком случае? У нас есть все досье, связанные с операцией на Коста-Брава, в них содержатся имена каждого, кто так или иначе имел отношение к акции. Чем он может быть для нас реально полезен? С другой стороны, мы прекрасно знаем, какой огромный ущерб способен нанести Хейвелок, какую панику вызвать, сколько жизней отнять.

— Жертва превращается в злодея, — устало проронил Миллер. — Господи, что же это происходит!

— Давайте решать проблемы в порядке их возникновения и степени важности, — заметил Стерн. — По-моему, перед нами различные кризисные ситуации. Они, конечно, некоторым образом связаны между собой, но по сути своей разные. Итак, приступим к первой проблеме. Нам больше ничего не остается, или я не прав?

— Нельзя только забывать, что мы в полном неведении! — резко возразил Даусон.

— Заверяю вас, будут приняты все меры, чтобы взять его живым, как это сказано в распоряжении, но исполнителям, согласитесь, должны быть предоставлены и иные возможности.

— Значит, им объяснят, что они имеют дело с предателем? Но тогда при малейшем поводе он будет убит. Повторяю, я не согласен с вашим решением.

Стерн внимательно взглянул на Даусона и увидел в его глазах сомнение и усталость. Помолчав немного, начальник консульских операций произнес:

— Что ж, если наши мнения разошлись, еще есть время.

— На что? — поинтересовался Миллер.

— На то, чтобы передать все дело в кабинет Мэттиаса. Не знаю, смогут ли они добраться до старика, понимая, что отпущенное нам время неумолимо сокращается. Я сам пойду к ним и доложу о ситуации. — Стерн щелкнул переключателем и сказал в трубку. — Рим? Простите, что задержал вас, но дело обстоит не так просто. Держите судно под постоянным наблюдением с воздуха и направьте своих людей на Коль-де-Мулине. Инструкции им будут переданы по радио по известному шифру на обычной частоте. Если не поступят дополнительные приказы до момента высадки, пусть выходят на связь с вами каждые пятнадцать минут. Вы останетесь на этой линии. С данного момента она закрыта для всех, кроме вас. Свяжемся с вами, как только сможем, я или кто-нибудь повыше. Пароль — «Двусмысленность»... Поняли? «Двусмысленность». Пока все, Рим. — Стерн положил трубку, щелкнул тумблером и встал со стула. — Я с отвращением приступаю к выполнению своей миссии, — сказал он. — Это ведь наша обязанность служить всевидящей, всеслышащей защитой с тысячами глаз и ушей. Те, кто выше нас, занимаются общим планированием, Другие — реализуют их задумки, мы же обязаны либо отвергнуть, либо одобрить эти планы. Самые ответственные решения принимаются здесь. И это наша основная функция, будь она проклята.

— Нам и раньше приходилось прибегать к посторонней помощи, — заметил психиатр.

— Только по тем вопросам тактики, на которые не мог ответить Огилви, но никогда по проблемам такого рода, как сейчас.

— Дэн, мы не должны изображать из себя совет директоров крупной корпорации, решающий все проблемы, — сказал Даусон. — Мы не изобретали Коста-Брава, а получили его в наследство.

— Я понимаю, — ответил Стерн, направляясь к дверям. — Полагаю, это может служить нам некоторым утешением.

— Вы не хотите, чтобы мы составили вам компанию? — спросил Миллер.

— Нет, я изложу ситуацию без всякой предвзятости.

— Никогда в этом не сомневался, — вставил юрист.

— Мы соревнуемся в беге с часами в Риме, — продолжил Стерн. — Чем меньше людей будет присутствовать при разговоре, тем меньше возникнет вопросов. Безумец или нет. «Не подлежит исправлению» или подлежит?

Стерн открыл дверь и покинул комнату. На лицах обоих оставшихся в помещении стратегов можно было прочесть явное облегчение.

— Вы осознали, — начал Миллер, поворачиваясь на стуле к Даусону, — что впервые за три года в этой комнате прозвучала фраза: «боюсь, что я не смогу вас поддержать»? Не обычное: «я так не считаю» или «я не соглашаюсь», а совсем иное: «я вас не поддерживаю».

— Я не мог поступить иначе, — сказал Даусон. — Дэниел по складу ума статистик. Он видит числа, их доли, уравнения, суммы — все это приводит его к нужным выводам. Он гений, и своей статистикой спас сотни жизней. Я же юрист, — и вижу прежде всего возможные осложнения, скрытые последствия и побочные результаты. Одна сторона против другой стороны. Прокуроры, впадающие в ярость от того, что закон запрещает им в ходе процесса сопоставлять те или иные факты. По их мнению, это следует позволить. Преступники, возмущенные крошечными ошибками свидетелей, хотя единственный настоящий объект возмущения — это их преступления. Все это прошло перед моими глазами, Пол, и бывают случаи, когда даже самое точное сложение цифр не дает правильного ответа. Ответ содержится в субстанции, которую вы не можете точно определить.

— Как странно. — Психиатр поднял глаза на юриста. — Я хочу сказать о различиях между нами: Дэниел видит цифры, вы — последствия и осложнения, я же — возможные действия, при этом основываясь лишь на маленьких фрагментах, частностях.

— Коробке спичек, например.

— Да, и спичек тоже. Я верю в их значение, убежден в том, что они говорят правду.

— Я тоже верю. Во всяком случае, в то, что они открывают перед нами определенные возможности. И это осложняет ситуацию, «начальник», как сказал бы Огилви. Если реально то, что разум Хейвелока в порядке, то он, следовательно, говорит правду. Девушка, чья виновность была умело сфальсифицирована в одной из наших секретнейших лабораторий, жива и спасается бегством. Ростов в Афинах... наживка, по неизвестной нам причине не схваченная Лубянкой... советский агент в доме №1600...[449] Сплошные осложнения, доктор. Майкл Хейвелок нам просто необходим, чтобы разгадать эту хитроумно запутанную тайну. То, что произошло, если это произошло, не может не приводить в ужас. — Даусон резко отодвинулся от стола и поднялся на ноги. — Я должен вернуться в свой кабинет. И оставлю записку Стерну на тот случай, если он захочет еще потолковать со мной. Как вы на это смотрите?

— Что?.. О нет, спасибо, — ответил погруженный в свои мысли Миллер. — В пять тридцать я провожу психотерапевтический сеанс в госпитале. Пациент — морской пехотинец, бывший заложником в Тегеране. — Вскинув глаза на Даусона, медик добавил: — Все это так страшно, не правда ли?

— Да, Пол. Очень страшно.

— Мы поступили правильно. Никто из подчиненных Мэттиаса ни при каких обстоятельствах не объявит Михаила Гавличека «не подлежащим исправлению».

— Я знаю. Именно на этом и строился мой расчет.

* * *

Стерн, начальник Консульских операций, вышел из кабинета Секции "Л", расположенного на пятом этаже здания государственного департамента США. Он аккуратно закрыл за собой дверь, оставив за ней нерешенную проблему, и почти забыл о ней. Но до этого он тщательно выбирал человека, на которого можно было бы переложить ответственность и который свяжется с Римом при помощи пароля «Двусмысленность», чтобы сообщить о принятом решении. Этот человек входит в близкое окружение Энтони Мэттиаса и пользуется безграничным доверием государственного секретаря. Прежде, чем принять решение, он тщательнейшим образом проанализирует все возможные варианты... и, несомненно, сделает это не один.

Дело было доложено четко и ясно. Если Хейвелок в своем уме и говорит правду, значит, он способен нанести огромный ущерб делу, поскольку считает, что его предали. Это так же означает, что в Вашингтоне в совершенно немыслимом месте созрела измена — кризисная ситуация, уже другая, но имеющая отношение к первой. Возникает следующая альтернатива. Объявить ли Хейвелока лицом, «не поддающимся исправлению», и уничтожить до того, как он успеет нанести непоправимый ущерб разведывательным операциям по всей Европе? Или приказ о казни пока отменить в надежде на то, что произойдет нечто, способное примирить этого человека с теми, кто превратил его в невинную жертву?

Чтобы осуществить второе, был единственный путь. Перехватить женщину на Коль-де-Мулине и, если она окажется Дженной Каррас, доставить ее Хейвелоку. Пусть объединят усилия и вдвоем разрешат второй, более опасный кризис здесь, в Вашингтоне. Но как быть, если это окажется не Каррас, а советская фальшивка? Что, если Каррас не существует и вместо нее действует марионетка, задавшаяся целью лишить человека разума и заставить совершить измену? Как действовать в этом случае? Не исключено, что она жива, но захватить ее не удастся. Станет ли Хейвелок прислушиваться к словам убеждения? Станет ли их слушать Михаил Гавличек, жертва, ребенок, переживший Лидице и советскую оккупацию Праги? А может быть, он увидит предательство там, где его не существует, и сам начнет предавать? Оправдана ли в таком случае отсрочка казни? Ни в коем случае, видит Бог, если агентурные сети будут уничтожены, а агенты попадут на Лубянку. Но неужели человек должен умереть только потому, что оказался прав в своих подозрениях?

Единственная мораль здесь — это реальный прагматизм. Прагматизм не в философском смысле, а в самых утилитарных его проявлениях. Благополучие большинства важнее интересов мелких групп или отдельной личности.

Это единственный правильный ответ, подтвержденный статистикой. Но как отнесутся к этой проблеме в суверенных владениях Энтони Мэттиаса? Поймут ее существо? Стерн в этом очень сомневался. Человек, с которым он только что говорил, движимый страхом, обратится к Энтони Мэттиасу, и высокочтимый госсекретарь повелит отложить решение.

В принципе Дэниел Стерн не возражал против такого подхода, но не как профессионал, а просто, как человек. Никто не должен умереть потому, что оказался прав или психически здоров. Но с профессиональной точки зрения Стерн постарался изложить все максимально ясно, предусмотреть все варианты и оправдать смерть этого человека, если возникнет такая необходимость. Подходя к двери, ведущей в приемную, он подумал о том, что ему все-таки повезло. Во всем государственном департаменте не найдешь более справедливого и столь же уравновешенного человека, как Артур Пирс. Подобно многим молодым людям Пирс имел титул заместителя государственного секретаря, но при этом был на целую голову выше всех остальных своих коллег. На пятом этаже размещалось около двадцати руководителей высокого ранга, но больше всех Стерн ценил Артура Пирса. Начать с того, что Пирс не пребывал в Вашингтоне постоянно. Он являлся главным связующим звеном между представителем США в Организации Объединенных Наций и государственным департаментом. Эта функция была закреплена за Пирсом самим Энтони Мэттиасом, который знал, что делает. Несомненно, пройдет сравнительно немного времени и Пирс будет представителем США в ООН. Очень хороший и достойный человек. Высокий государственный пост на Ист-Ривер в Нью-Йорке явится признанием не только его интеллекта, но и его глубокой порядочности.

Одному Богу известно, как сейчас нужна порядочность... А может быть, совсем не нужна? — думал, удивляясь собственным мыслям, Стерн. Единственная мораль здесь — это мораль прагматическая... В данной максиме заключалась высшая порядочность по отношению к сотням потенциальных жертв среди людей, занятых оперативной работой.

В любом случае дело передано в другие руки, подумал Стерн, открывая дверь. Решение под кодовым названием «Двусмысленность», теперь останется на совести Пирса. Уравновешенного, быстрого умом, все понимающего Артура Пирса. Вопрос будет всесторонне рассмотрен вне зависимости от факта близости Михаила Гавличека и Мэттиаса. Затем к решению привлекут и других. Окончательные рекомендации, видимо, поступят от специального комитета, если он будет создан. Теперь другие люди оказались в положении «Двусмысленности».

— Мистер Стерн? — обратилась к Стерну одна из секретарш, когда он проходил мимо нее к лифту.

— Да?

— Для вас записка!

Стерн пробежал глазами листок бумаги: «Дэниел, еще некоторое время я пробуду в своем кабинете. Если есть настроение, заходите. Выпьем немного, и я довезу вас до дома, трусишка».

Подписи под запиской Даусон не поставил, в этом не было никакой необходимости. Казалось, частенько отчужденный, постоянно осторожничающий юрист точно знал, когда следует поговорить по душам, что являлось одной из самых приятных сторон его характера. Люди холодные, с аналитическим складом ума время от времени ощущают острую потребность дать выход своим эмоциям. Сделанное не без юмора предложение доставить Стерна домой было вызвано отношением последнего к уличному движению в Вашингтоне. Везде, где только возможно, он, к неудовольствию личной охраны, пользовался Такси. Что ж, сегодня его охрана сможет отдохнуть и подключиться к работе уже около дома в Вирджинии. Охрана Даусона позаботится об обоих.

Огилви совершенно прав: вся эта глупейшая затея с охраной есть не что иное, как отрыжка тех дней, когда в Лэнгли еще служил Энглтон[450]. Стерн посмотрел на часы: было уже двадцать минут восьмого, но Даусон наверняка все еще дожидается Стерна.

Прежде чем спуститься к машине Даусона, они проговорили почти час, снова и снова анализируя загадочные события на Коста-Брава и возвращаясь к вопросам, на которые не было ответов: По крайней мере у них. Стратеги позвонили своим женам. Женщины уже привыкли к тому, что государственный департамент требует постоянного присутствия их мужей, и даже утверждали, что понимают необходимость этого. Некоторые таинственные области правительственной деятельности частенько подвергают брак дополнительным испытаниям на прочность. Между тем аналитики не теряли надежды на то, что их образ жизни изменится и они наконец смогут предаться более приятным занятиям, не покидая берегов Потомака.

— Пирс отправится к Мэттиасу, и Мэттиас откажется рассматривать некоторые варианты. Вы понимаете, что я имею в виду? — произнес Даусон, сворачивая с забитого машинами скоростного шоссе на боковую дорогу и минуя светящийся знак «Ремонтные работы». — Он непременно потребует снова проделать всю аналитическую работу.

— Я беседовал с Пирсом тет-а-тет, — сказал Стерн, машинально поглядывая в зеркало заднего вида и твердо зная, что через секунду-другую в нем появятся фары идущей за ними машины сопровождения. Сторожевые псы следуют на коротком поводке. — Я занял сбалансированную, но твердую позицию. Каждый вариант имеет свои преимущества и свои недостатки. Когда дело дойдет до комиссии, она сможет принять решение действовать, не советуясь с Мэттиасом, потому что главным фактором является время. Именно время. Меньше чем через три часа наши люди окажутся на Коль-де-Мулине. Им надо знать, как поступать. Там будет и Хейвелок.

— Независимо от приказа они должны попытаться взять его живьем.

— Да, такова первоначальная задача. Никто не желает иного исхода. Но я не хочу себя обманывать. Но если поступит приказ «исправлению не подлежит», он покойник, как вы сами сказали. Это лицензия на убийство того, кто убьет вас, если ему предоставится такая возможность.

— Не обязательно. Пожалуй, моя реакция тогда была слишком бурной. Я мог и ошибиться, в этом случае устранение будет определено в приказе как последнее средство.

— Боюсь, вы ошибаетесь именно сейчас. Неужели вы думаете, что Хейвелок предоставит им возможность выбора? Он выжил на Палатине, и чтобы не погибнуть, воспользуется всеми трюками из того толстенного справочника, каким является его собственный опыт. К нему нельзя будет даже приблизиться, а уж захватить его и подавно. Другое дело взять его на мушку. Это сделать нетрудно. Именно так и поступят.

— Не уверен, что полностью согласен с вами.

— Эти слова приятнее слышать, чем недавнее заявление о том, что вы не можете меня поддержать.

— Их легче произнести, — коротко улыбнулся Даусон. — Однако Хейвелок не знает о том, что мы отыскали нужного человека в Чивитавеккия, как, впрочем, и о том, что мы возьмемся за него на Коль-де-Мулине.

— Но это легко предположить. Он сказал Бейлору, что Каррас скрылась, и пояснил, как ей это, по его мнению, удалось. Он предполагает, что мы не отступимся от своих целей. Мы же сконцентрируем свое внимание в первую очередь на женщине, потому что в ней ответ на все вопросы. Если это окажется Каррас, мы заберем ее и отправимся домой без единого выстрела. А потом вместе с ней и Хейвелоком сможем заняться теми загадками, которые возникли здесь, в Вашингтоне. Это был бы оптимальный вариант, и я молю Бога о том, чтобы он реализовался. Но все может пойти по совершенно другому сценарию.

— Тогда мы останемся с ним и с человеком у оптического прицела винтовки, — сказал Даусон и нажал на газ в тот момент, когда машина достигла прямого участка деревенской дороги. — Если это Каррас, мы должны найти ее. Просто обязаны.

— Надо сделать все, что возможно, вне зависимости от того, кем является эта женщина, — сказал Стерн, вновь бросив взгляд на зеркало заднего вида. В нем по-прежнему не появлялись фары. — Странно. Наши сторожевые псы либо заблудились, либо вы слишком сильно давите на акселератор.

— Шоссе сильно перегружено. И если они попали на медленную полосу, то не выберутся оттуда, если даже разобьют приклады своих ружей. Пятница в Вирджинии — время для дипломатов принимать мартини. Именно в такие вечера я начинаю понимать, почему вы не любите водить машину.

— Кстати, кто сегодня нас охраняет?

Этот вопрос так и остался без ответа. Вместо него из горла юриста вырвался душераздирающий вопль. От удара лобовое стекло разлетелось на тысячи осколков. Они кололи глаза, резали лицо и артерии. Металл со скрежетом терся о металл, перекручиваясь, ломаясь, превращаясь в бесформенную массу. Машина перевернулась и поползла к глубокому глинистому карьеру.

Стальной желто-черный мастодонт, поблескивавший в свете единственного прожектора над кабиной, вибрировал от напряжения. Беспощадные мощные гусеницы вели монстра вперед. Чудовищная машина, предназначенная для перемещения грунтовых масс в горах и лесах, теперь крушила покалеченный автомобиль, сталкивая его с дороги. Машина Даусона сползла по крутому склону в ров, ее топливный бак взорвался, и пламя принялось пожирать заключенные в ее обломках тела.

Победно подняв искривленное лезвие, чудовище дернулось и рывками решительно двинулось в свое логово у опушки леса.

Высоко в кабине невидимый водитель выключил двигатель и поднес к губам портативный радиопередатчик.

— Двусмысленность ликвидирована, — произнес он.

— Убирайтесь оттуда, — последовал ответ.

Длинный серый лимузин с ревом свернул со скоростного шоссе на боковую дорогу. Номерные знаки говорили о том, что машина зарегистрирована в штате Северная Каролина, но упорный исследователь сумел бы выяснить, что некто из города Рейли — владелец машины — на самом деле был одним из двадцати четырех человек, постоянно обитающих в Вашингтоне. Это было специальное подразделение, все его сотрудники прошли службу в военной полиции и имели большой опыт контрразведывательной работы. Подразделение находилось в распоряжении государственного департамента США.

— Направьте сообщение в страховую компанию в Рейли, — произнес человек, сидевший рядом с водителем. Он говорил в микрофон, соединенный с мощной радиостанцией, установленной под приборной доской. — Какой-то клоун подрезал нам нос, и мы врубились в парня из Нью-Джерси. У нас, естественно, повреждений нет, но у него от багажника почти ничего не осталось. Нам надо было поскорее выбраться оттуда, поэтому мы сказали...

— Грэм!

— Что?

— Впереди! Огонь!

— Боже мой! Гони!

Мощный автомобиль рванулся вперед, рев его двигателя разнесся далеко над тихой сельской местностью штата Вирджиния. Через девять секунд машина достигла крутого склона карьера. Шины завизжали, повинуясь резко нажатой педали тормоза. Оба седока выскочили из автомобиля и подбежали к краю карьера, где прямо под ними полыхало пламя. Пришлось отступить, прикрывая глаза ладонями.

— Господи! Да ведь это же машина Даусона! Может, мы...

— Нет! — закричал тот, кого звали Грэм, и схватил товарища за руку, опасаясь как бы тот не спустился ближе к адскому пламени. Глаза его были обращены на желто-чёрный бульдозер, неподвижно стоявший за пределами дороги. Он закричал:

— Миллер! Где Миллер?

— Судя по схеме его передвижений, он сейчас в госпитале Бетесда.

— Найди его! — приказал Грэм и, пригнувшись, побежал через дорогу, выдергивая из кобуры пистолет. — Соединись с госпиталем! Предупреди его!

* * *

Старшая сестра приемного отделения на шестом этаже Военно-морского госпиталя Бетесда была вне себя от возмущения. Ей очень не понравился агрессивный тон на противоположном конце провода. При плохой слышимости нервный крик выводил ее из себя.

— Я повторяю, доктор Миллер в настоящий момент проводит психотерапевтический сеанс и его нельзя беспокоить.

— Вы пригласите его к телефону и сделайте это немедленно! Чрезвычайная ситуация. Говорит государственный департамент, Отдел консульских операций. Это приказ, переданный через коммутатор государственного департамента. Госдеп, подтвердите, пожалуйста.

— Подтверждаю, — быстро произнес новый голос. — Оператор один семь Госдеп, если пожелаете проверить.

— Прекрасно, оператор один семь, можете быть уверены — мы обязательно проверим.

Сестра нажала на аппарате кнопку ожидания, прекратив дальнейшие препирательства, поднялась со стула и прошла за регистрационную стойку. «Именно такие типы вроде этого истеричного агента из Консульских операций, загружают работой психиатрические отделения, — думала она, шествуя по белому коридору мимо дверей многочисленных кабинетов. — По самой ничтожной причине и слишком часто они вопят о чрезвычайных обстоятельствах, явно пытаясь подчеркнуть свое значение и произвести впечатление. Этому агенту Консульской (как там ее!) послужило бы хорошим уроком, если бы доктор отказался подойти к телефону». Однако старшая сестра точно знала — он не откажется. Доктор Миллер был не только гениален, но и безгранично добр от природы. Единственным его недостатком сестра могла определить только один — чрезмерное великодушие. Доктор сегодня выбрал кабинет номер двадцать. Старшая сестра подошла к дверям, обратив внимание на то, что красная лампа над ними была включена. Это означало, что кабинет занят. Она надавила на кнопку внутреннего переговорного устройства:

— Доктор Миллер, мне не хочется вам мешать, но тут звонят из государственного департамента по поводу чрезвычайной ситуации.

Ответа не последовало. Видимо, аппарат не работал. Старшая сестра вновь нажала на кнопку, уже гораздо сильнее, и повысила голос:

— Доктор Миллер? Я понимаю, что нарушаю все правила, но вам звонят из госдепа. Настаивают на разговоре, оператор коммутатора подтверждает срочность вызова.

Молчание. Не слышно, чтобы повернули дверную ручку. И вообще никакого сигнала. Вне сомнения, доктор ее просто не слышит, интерком явно вышел из строя. Она постучала в дверь.

— Доктор Миллер? Доктор Миллер?

Не оглох же он в самом деле? Чем он там занимается? Его сегодняшний пациент морской пехотинец, один из бывших заложников Тегерана, тип вовсе не буйный. Совсем наоборот, чересчур заторможенный и пассивный. Неужели у него случилась регрессия? Сестра, повернув ручку, вошла в двадцатый лечебный кабинет, и тишину прорезал женский крик, потом еще один и еще...

В углу скорчился, облаченный в выданный ему правительством халат, молоденький морской пехотинец. Не в силах унять дрожь, он уставился на мужчину, откинувшегося на спинку кресла, с широко открытыми, остекленевшими глазами. Мужчина был мертв. Из пробитого пулей лба текла кровь, заливая лицо и воротничок белоснежной сорочки.

* * *

Человек в Риме взглянул на часы: четверть пятого утра. Его люди уже заняли свои посты на Коль-де-Мулине, а из Вашингтона никаких вестей. В помещении находился еще радист. От нечего делать он лениво крутил верньер, прислушиваясь к каким-то ничего не значащим сигналам — в основном, переговорам судовых радиостанций. Время от времени он откидывался на спинку стула и листал журнал, шевеля губами. Итальянский стал его третьим языком. Радио было вторым.

Световой сигнал на телефонном аппарате вспыхнул раньше, чем раздался звонок. Человек поднял трубку:

— Рим.

— Рим, на линии «Двусмысленность». Это было произнесено четко и не вызывало сомнений. Пароль дает мне право отдавать приказы вашим людям на Коль-де-Мулине. Полагаю, что Стерн дал на сей счет точные указания?

— Абсолютно точные, сэр.

— Разговор кодируется надежно?

— Да, сэр.

— Надеюсь, его запишут на пленку и не зафиксируют в журнале дежурств. Вы меня понимаете?

— Так точно, сэр. Ни пленки, ни записи. Ваше слово?

— Исправлению не подлежит. Исполняйте.

— Будет сделано. Заканчиваем?

— Подождите, это пока не все.

— Что еще?

— Пояснение. Насколько я понимаю, с судном контакты не устанавливались?

— Конечно нет, сэр. Воздушное наблюдение с маленького самолета до наступления темноты, затем сопровождение по курсу вдоль береговой линии.

— Прекрасно. Ее спустят на берег, как я полагаю, где-то недалеко от Сан-Ремо.

— Мы готовы.

— Кто командует группой? Корсиканец? — поинтересовался голос из Вашингтона.

— Вы имеете в виду парня, который присоединился к нам три дня назад?

— Да.

— Тогда он. Он собрал группу и, надо признаться, мы перед ним в долгу. Наши местные бездельники дали деру.

— Прекрасно.

— К вопросу о пояснении. Приказы подполковника, как я понимаю, все еще в силе. Мы доставляем ее к вам?

— Отменяется. Не важно, кто эта женщина, главное — она не Кар-рас. Каррас убита на Коста-Брава. Мы точно это установили.

— Как же нам теперь с ней поступить?

— Пусть ее забирает обратно Москва. Она наживка, насаженная на крючок Советами. Причем ядовитая. Наш объект просто свихнулся. Их план сработал, объект заговорил, и теперь...

— Не подлежит исправлению, — закончил фразу Рим.

— Уберите ее оттуда. Мы не желаем, чтобы следы привели к нам, и чтобы вокруг Коста-Брава вновь началась болтовня. Корсиканец знает, как поступить.

— Позвольте, но я не совсем понимаю...

— Вам и не следует понимать. Нам же потребуются доказательства ликвидации. Его ликвидации.

— Вы их получите. Там есть наш человек.

— Желаю успеха, Рим. Доброго вам дня и никаких ошибок.

— Ни ошибок, ни пленок, ни записи.

— Конец связи, — произнес голос, известный под кодовым названием «Двусмысленность».

* * *

Человек, сидевший за письменным столом, казался силуэтом на фоне окна за его спиной. Окно кабинета смотрело на зеленую лужайку вокруг здания государственного департамента. Мягкий отблеск далеких уличных фонарей едва нарушал полную темноту в помещении. Человек повернулся лицом к окну, не отнимая телефонной трубки от уха, оставаясь в тени, развернув вращающееся кресло, положил трубку и опустил голову на выпрямленные пальцы обеих рук. Даже в полумраке была заметна просекающая его темные волосы белая прядь.

Заместитель государственного секретаря Артур Пирс, урожденный Николай Петрович Маликов, появившийся на свет в поселке Раменское к юго-востоку от Москвы и воспитанный в штате Айова, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Он научился владеть своими чувствами за те долгие годы, когда возникающие то и дело кризисные ситуации требовали от него четких и быстрых решений. Он хорошо понимал, к каким последствиям может привести любая ошибка. Правда, у таких людей, как он, сильной стороной было то, что они не боялись ошибиться. Люди, подобные ему, прекрасно понимали, что в истории не бывает великих достижений без большого риска, так же как и то, что история создается не только отчаянным мужеством индивидов, но и коллективными действиями. Тот, кто начинает паниковать при одной лишь мысли о возможном провале, кто теряет в моменты кризиса решительность и способность быстро действовать, заслуживает судьбы, уготованной ему его ограниченностью.

Предстояло принять еще одно решение. Не менее опасное, чем то, которое было передано только что в Рим. Но избежать его не представлялось возможности. Разработчики стратегии вернулись к событиям той ночи на Коста-Брава. Они начали постепенно счищать защитные слои с обмана, о котором не имели понятия. Все следует похоронить заодно со стратегами. Это необходимо сделать любой ценой, как бы ни была высока степень риска. Побережье Коста-Брава навсегда должно уйти в небытие, остаться одним из полузабытых происшествий в тайном мире лжи и обмана. Через несколько часов с Коль-де-Мулине поступит сообщение: «Приказ не подлежит исправлению» реализован. Основание: Пароль «Двусмысленность» установлен и разъяснен руководителем Отдела консульских операций Д.С.Стерном".

Только стратеги знали, к кому обратился Стерн за помощью в решении своей двусмысленной дилеммы. По существу и Стерн, появившись на пятом этаже, не имел представления, к кому из руководства он обратится. Он решил это после того, как ознакомился со списком заместителей госсекретаря, находившихся на своих рабочих местах. Впрочем, это не имело значения, подумал Артур Пирс, вглядываясь в висящий на стене и украшенный автографом большой портрет Энтони Мэттиаса. В любом случае невозможно предположить, что с ним не посоветовались бы в условиях возникшего кризиса. Пирс был в своем кабинете в тот момент, когда Стерн и остальные стратеги решили обратиться наверх за решением своей проблемы, и это несколько облегчило ему жизнь. Не окажись он на месте, его принялись бы искать и непременно нашли. Решение было бы то же самое — «не подлежит исправлению», но осуществили бы его, конечно, иным способом. Общее согласие анонимного комитета. Все сложилось как нельзя лучше, и последние два часа оказались весьма плодотворными. Допускалась возможность ошибки, но на окончательное решение это никак не повлияло. Провал по большому счету был немыслим. Стратеги мертвы, и все, что связано с паролем «Двусмысленность», больше не существует.

Ему и его соратникам требуется время. Дни, неделя, месяц. Необходимо найти человека, способного совершить немыслимое — конечно, с помощью врагов. Они найдут этого человека, потому что за ним тянется след, след страха. Нет, не страха, смертельного ужаса. И по этому следу можно будет пройти, надо только его отыскать. И тогда хозяевами на земле станут не мягкотелые медузы, а Военная.

Таких, как он, осталось совсем мало, зато они сильны своей правотой и полны решимости. Они прошли через все. Ложь, коррупцию. Они видели все, включая гниение правительственной верхушки. Они — частица сил, борющихся за великое дело, они не забыли, кто они, откуда явились и с какой целью. Да, они путешественники, и нет звания выше этого. Концепцию своей деятельности они строят на реалиях жизни, а не на романтических иллюзиях. Все они, и мужчины, и женщины, обитатели нового мира; но в их усилиях отчаянно нуждается мир старый. Их не много — меньше ста человек, готовых пожертвовать всем; но они, как отлично настроенный инструмент, готовый немедленно действовать при первой же представившейся возможности или в условиях неожиданно возникшего кризиса. Они занимают нужные посты, располагают необходимыми документами, имеют доступ к важным рычагам. Военная не скупится на расходы для них, а они в свою очередь хранят верность этому элитному корпусу КГБ.

Гибель стратегов имеет ключевое значение. Образовавшийся вакуум ошеломит архитекторов событий на Коста-Брава, лишит их дара речи. Они и не пикнут — сокрытие акции для них тоже немаловажно. Сидевший в тени за столом не лгал во время разговора с Римом. Ни одна из сторон не желает снова поднимать шум вокруг событий той ночи и на побережье Коста-Брава.

Темнота не позволяла видеть его движения. Артур Пирс, самый влиятельный из «Памятливых путешественников» в государственном департаменте, поднялся из-за стола и бесшумно подошел к стоящему у стены креслу. Усевшись поудобнее, он вытянул ноги. Теперь он останется здесь до утра. До тех пор, пока начальники и их подчиненные не устремятся на пятый этаж. Тогда он смешается с ними и поставит свою подпись на никому не нужном листке явки. Он не задержится на службе — его ждут в Нью-Йорке. Ведь, в конце концов, он главный вашингтонский помощник американского представителя в Организации Объединенных Наций. По существу — главный рупор государственного департамента на Ист-Ривер и скоро, видимо, станет там представителем США. Все уже знают об этой идее Энтони Мэттиаса. Это будет еще один важный шаг в блистательной карьере Артура Пирса.

Неожиданно Маликов-Пирс выпрямился в кресле. Он вспомнил, что надо еще раз позвонить в Рим. Это будет последний звонок. Необходимо, чтобы умолк еще один голос, тот, что отвечал на шифрованный звонок и принял не записанное на пленку и не занесенное в журнал распоряжение.