Время приглушает боль лучше любого наркотика. По прошествии времени боль или проходит совсем, или к ней привыкают. Хейвелок прекрасно понимал это. В настоящий момент к нему относилось и то и другое. Боль еще не исчезла, но заметно притупилась; болезненные воспоминания на время уходили и возвращались, лишь когда память бередила еще не затянувшиеся раны. Странствия содействовали исцелению, правда, он уже давно не встречался с трудностями, которые приходится преодолевать обычному туристу.

— Как вы могли заметить, сэр, здесь напечатано: «Мероприятие может быть заменено без предварительного уведомления».

— Где?

— Вот здесь внизу.

— Слишком мелкий шрифт, я не могу разобрать.

— Зато я могу.

— Вы это просто вызубрили.

— Нет, знаю по опыту...

А длиннейшие очереди на паспортный контроль. Ожидание таможенного досмотра. Первое было невыносимо, второе нестерпимо. Эти мужчины и женщины из прошлого боролись со скукой, шлепая никому не нужной печатью или набрасываясь на багаж беззащитного путешественника.

Вне всякого сомнения, он был безнадежно испорчен как турист. В его прошлой жизни встречались свои сложности, свои опасности, но они не имели ничего общего с проблемами, которые на каждом углу подстерегают обычного путешественника. Правда, с другой стороны, в той, прошлой жизни, откуда бы он ни уезжал и куда бы ни прибывал, он оставался в передвижной тюрьме. Не в буквальном смысле этого слова, конечно. Надо было проводить встречи, вступать в контакты с агентами, платить информаторам. Зачастую это приходилось делать ночью, в таких местах, где нельзя было различить лиц ни его, ни их. Теперь все стало совсем не так. Уже без малого восемь недель он передвигается средь бела дня, вот как сейчас, когда он шествовал по направлению к офису «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Интересно, ждет ли его там телеграмма? Если ждет, то это означает начало. Начало чего-то нового, вполне определенного.

Служба. Работа. Забавно, как иногда в результате самых обычных действий возникают неожиданные повороты в судьбе. Прошло три месяца с той ночи на Коста-Брава и два месяца плюс пять дней с момента формального ухода с государственной службы. Он вернулся в Вашингтон из клиники в Вирджинии, где целых три недели специалисты выкачивали из него необходимые сведения. Напрасно старались. Он сам сказал бы им все. Сказал, что ему все безразлично. Что прошлое ушло в историю... Неизвестно только, поверили бы они? Ровно в четыре пополудни он вышел из дверей государственного департамента свободным, но по-прежнему безработным гражданином, без пенсии и с такими мизерными доходами, что их и назвать нельзя было этим словом. И тотчас же до него дошло, что ему предстоит искать себе работу. Причем такую, которая дала бы возможность пролить свет для других на те уроки, которые он извлек из своей, прошлой жизни. Но это позже. А сейчас он будет вести себя так, как ведут себя нормально функционирующие человеческие особи.

Он станет путешествовать и вновь посетит те места, где, по существу, так и не был... при свете дня. Он станет читать, перечитывать... и не шифровальные блокноты, оперативные донесения или досье, а те книги, которые не удалось прочитать после окончания университета.

Если он действительно намерен, кого-то в чем-то просвещать, ему самому заново придется выучить то, что он уже успел прочно забыть.

Но сейчас в четыре пополудни у него на уме была одна мысль — где бы вкусно поужинать. После двенадцатидневной обработки разнообразными химикалиями и пребывания на весьма скудной диете он всем существом жаждал чего-нибудь по-настоящему вкусного. Он уже был готов вернуться в гостиницу, чтобы принять душ и переодеться, как рядом остановилось такси, вынырнувшее из-за угла с Си-стрит. Сквозь затемненные окна машины нельзя было рассмотреть пассажиров, и он решил, что такси остановилось по его сигналу. Но только Майкл потянулся к ручке, как дверца распахнулась и на тротуар выскочил пассажир с «дипломатом» в руках. Явно опаздывая на деловую встречу, он растерянно хлопал по карманам пиджака в поисках бумажника. В первое мгновение ни Хейвелок, ни пассажир не узнали друг друга; первый был поглощен мечтами о ресторане, а второй хотел побыстрее рассчитаться сводителем.

— Хейвелок? — неожиданно произнес пассажир, поправляя на носу очки. — Неужели ты, Майкл?

— Харри? Харри Льюис?

— Ты угадал. Как поживаешь, Эм. Эйч.?

Льюис был одним из немногих, кто обращался к нему по инициалам. Так повелось еще с университетских времен — оба учились в Принстоне, и по окончании изредка продолжали встречаться, несмотря на то, что Майкл поступил на государственную службу, а Льюис остался на преподавательской работе. В настоящее время доктор наук Харри Льюис был деканом факультета политических наук в небольшом, но весьма престижном университете Новой Англии. Время от времени он наведывался в Вашингтон в качестве внештатного консультанта госдепа. Там они и встречались, если оказывались в столице одновременно.

— Превосходно. По-прежнему получаешь здесь свои суточные, Харри?

— Значительно реже, чем в прежние времена. Кто-то научил вас самостоятельно расшифровывать туманное арго, на котором составляют характеристики своих выпускников наиболее престижные университеты.

— Пронеси и помилуй. Значит, теперь вместо меня придет бородатый тип в джинсах с прилипшей к губе сигаретой из «травки».

Глаза за очками с бифокальными линзами выразили удивление. Профессор был потрясен.

— Кончай издеваться! Ты что — ушел со службы? А я-то думал, там пройдет вся твоя жизнь.

— Совсем напротив, Харри. Моя жизнь началась пять, может быть, семь минут тому назад, когда поставил последнюю подпись. Через пару часов мне предстоит прекрасный ужин, счет за который впервые за многие годы не будет оплачен из специальных правительственных фондов.

— Ну и чем же ты, Майкл, собираешься заняться?

— Никаких идей. Пока ничего не хочется делать.

Ученый муж помолчал, взял у таксиста сдачу и быстро произнес:

— Послушай, сейчас я опаздываю. Но я проведу в городе ночь. Поскольку я получаю суточные, позволь мне заплатить за ужин. Где ты остановился? У меня, кажется, возникла идея.

Никаких суточных, выплачиваемых правительством любой цивилизованной страны, не могло хватить на оплату их ужина. Но у Харри Льюиса действительно родилась прекрасная идея. Они когда-то были друзьями и теперь вернулись к старой дружбе. Хейвелоку было гораздо проще разговаривать с человеком, который имел хотя бы отдаленное представление о том, чем ему пришлось заниматься на правительственной службе. Общение с другими было просто невозможно. Трудно объяснить то, что объяснению не подлежит. Льюис же все понимал. Одно влекло за собой другое, и наконец наступил черед идее, родившейся у Харри.

— Ты никогда не думал о возвращении в университет?

— Как ты отнесешься к такому ответу: «Просто мечтал об этом»?

— Знаю, знаю, — поспешно сказал Льюис, он решил, что Хейвелок издевается. — Вы, ребята, как вас там называют, «призраки», что ли, или «шпики»... получаете от многонациональных корпораций предложения, сулящие большие деньжищи. Мне все известно. Но послушай, Эм. Эйч., ты же был одним из лучших на факультете. Твою диссертацию перепечатали по меньшей мере в дюжине университетов; ты даже вел свой семинар. Твои академические достижения в сочетании с годами, проведенными в госдепе — о них ты, как я понимаю, не можешь особо распространяться, — делают твою кандидатуру весьма привлекательной для нашего ректората. Мы не перестаем повторять: "Давайте искать побывавших в деле, теоретиков у нас больше, чем надо. Ты, Майкл, как раз то, что надо, будь я проклят! Конечно, деньги не Бог весть...

— Харри, ты не понял. Я сказал то, что хотел. Я давно подумываю о возвращении в университет.

Пришла очередь улыбаться Харри Льюису:

— В таком случае я даю ход нашей идее.

Наделю спустя Хейвелок прилетел в Бостон и оттуда на машине прибыл в пригород Конкорда, штат Нью-Гэмпшир, к увитым плющом кирпичным, стоявшим меж белых берез зданиям университета. Он провел четыре дня с Харри Льюисом и его женой, изучая окрестности, посещая лекции и семинары, встречаясь с профессурой и представителями администрации, чья поддержка, по мнению Харри, могла оказаться полезной. Как бы невзначай за чашкой кофе, за бокалом вина или во время ужина эти люди — мужчины и женщины — интересовались мнением Майкла по различным проблемам. Они внимательно приглядывались к нему и, видимо, склонялись к мнению, что этот человек является многообещающим кандидатом. Льюис прекрасно провел подготовительную работу.

На четвертый день во время ленча Харри торжественно объявил:

— Ты им понравился!

— Еще бы, — вступила жена, — он ведь чертовски обаятелен.

— Они, по правде говоря, страшно разволновались. Помнишь, Эм. Эйч., что я тогда говорил? Ты был в деле. Шестнадцать лет, проведенных в государственном департаменте, придают тебе особую ценность.

— И?..

— Через восемь недель состоится годичное собрание администрации и попечительского совета. Будут обсуждаться текущие потребности университета. Чушь собачья. Одним словом, тебе, я полагаю, предложат работу. Где я смогу тебя отыскать?

— Я намерен отправиться путешествовать. Позвоню через некоторое время.

Два дня назад он позвонил Харри из Лондона. Годичное собрание еще шло полным ходом, но Льюис с часа на час ожидал окончательного решения.

— Телеграфируй мне в офис «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Огромное спасибо, Харри.

Он увидел, как недалеко от него распахнулись стеклянные двери «Америкэн экспресс», и из офиса компании вышла пара. Мужчина, с трудом удерживая две висевшие на плечах фотокамеры, считал банкноты. Хейвелок замедлил шаги, он не знал, стоит ли заходить в офис. В телеграмме, если она пришла, будет либо отказ, либо предложение работы. В случае отказа он просто продолжит свои скитания — мысль об этом доставляла даже некоторое удовольствие. Он научился ценить свою подвижную пассивность. Не надо было планировать дальнейшую деятельность, и это весьма устраивало Хейвелока. Как быть, если последует предложение работы? Насколько он готов к нему? Насколько готов к тому, чтобы принимать решения? Не те инстинктивные решения, которые принимают на оперативной работе, чтобы остаться в живых, а решения, налагающие определенные долгосрочные обязательства. Насколько он готов к выполнению новых обязательств? Куда ушли прежние? С глубоким вздохом он направился к стеклянным дверям.

* * *

«Имеется временный пост профессора по специальности Государственное управление на два года. После указанного срока в случае взаимной удовлетворенности возможен переход в статус ассоциированного профессора. Начальное жалованье — двадцать семь. Необходимо ответить в течение десяти дней. Не оставляй меня ждать, затаив дыхание. Всегда твой Харри».

Майкл свернул телеграмму и сунул в карман пиджака. Он не спешил к стойке, чтобы нацарапать ответ профессору Харри Льюису в Конкорд, Нью-Гэмпшир, США. Это пока потерпит. В настоящий момент Хейвелоку был важен сам факт, что он нужен, что перед ним открываются новые перспективы. Потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно убедить себя в закономерности своего нового существования. Тогда он, вероятно, уже свыкнется с этой мыслью. Закономерность существования означает возможность принятия новых обязательств. Без внутреннего убеждения новая жизнь просто не состоится.

Он вышел на улицу, и вдохнул свежий воздух Амстердама, и ощутил наползавшую с канала влажную прохладу. Одинокое низкое облако набежало на клонящееся к закату солнце. Но уже через минуту багровое светило вновь возникло, пытаясь побороть своими последними лучами зарождающийся туман. Это напомнило Хейвелоку тот рассвет на испанском побережье, на Коста-Брава. Он оставался там всю ночь, до тех пор, пока из-за горизонта не выползло солнце, окрасив пурпуром туман над водой. Он сошел вниз по дюне к песку, земле и...

Не думай об этом. Все это осталось в прошлой жизни.

Два месяца и пять дней тому назад Харри Льюис по чистой случайности вылез из такси и принялся изменять мир для своего старинного друга. И вот теперь, спустя два месяца я пять дней, он, Майкл Хейвелок, должен либо принять, либо отвергнуть эти изменения. Он был уверен, что примет свой новый мир. Но ему все время чего-то не будет хватать. Изменения легче переносить, если их тяжесть можно разделить с кем-то. Но нет никого, кто принял бы на себя часть этого бремени и спросил: «Чему же ты станешь учить?»

* * *

Облаченный в черное официант наклонил бокал с пылающим коньяком и вылил содержимое в серебряный сосуд с сахаром — ингредиенты, необходимые для приготовления кофе по-ямайски. Глупейшее дело, перевод прекрасного напитка, но Харри Льюис настоял на этом во время того ужина в Вашингтоне. Сейчас Хейвелок захотел здесь, в Амстердаме, повторить весь ритуал.

«Спасибо, Харри», — произнес он про себя и поднял бокал в честь отсутствующего собеседника после того, как официант отошел. Так было все же лучше, полное одиночество переносилось гораздо легче. Он почувствовал чье-то приближение и одновременно заметил краем глаза двигавшуюся темную фигуру. Фигура в костюме весьма консервативного покроя из ткани в тонкую полоску прокладывала путь в неверном свете свечей к его кабинке. Хейвелок наклонил бокал, приподнял голову и увидел лицо. Он знал этого человека. Его звали Джордж и он был руководителем резидентуры ЦРУ в Амстердаме. И приходилось работать вместе, может быть, без особого взаимного удовольствия, но вполне удовлетворительно с профессиональной точки зрения.

— Прекрасный способ заявить о своем прибытии, — начал Джордж, поглядывая на сервировочный столик, оставленный официантом. — Можно присесть?

— Сделайте одолжение. Как дела?

— Бывали и получше, — ответил человек ЦРУ, перемещаясь вдоль дивана, чтобы сесть прямо напротив Хейвелока.

— Сочувствую. Хотите выпить?

— В зависимости от обстоятельств.

— Что вы имеете в виду?

— В зависимости от того, как долго я останусь с вами.

— Весьма таинственное заявление, — заметил Хейвелок, — а это означает, что вы и сейчас находитесь при исполнении служебных обязанностей.

— Никогда не подозревал, что наш рабочий день продолжается от и до.

— Я тоже. Но не я ли являюсь причиной вашего сегодняшнего бдения, Джордж?

— Не исключено, что в данный момент вы. Был весьма удивлен, узнав о том, что вы здесь. До меня дошли слухи о вашей отставке.

— Слухи верны.

— В таком случае с какой стати вы здесь?

— А почему бы и нет? Я путешествую, мне нравится Амстердам. Свое выходное пособие, я, можно сказать, трачу на посещение тех мест, которые мне редко доводилось увидеть днем.

— Сказать можно все, но это не значит, что сказанному следует верить.

— Поверьте, Джордж. Это чистая правда.

— А не дымовая завеса? — Он с упорным любопытством смотрел в глаза Майкла. — Ведь у меня есть возможность узнать истину, и вам это хорошо известно.

— Абсолютно никакой завесы. Я вышел из игры. Со мной кончено. И сейчас перед вами временно безработный. Это и только это вы узнаете, если решите начать проверку. Так что вряд ли стоит занимать канал связи с Лэнгли. Уверен, все коды, которыми я пользовался, изменены, все агенты и информаторы в Амстердаме извещены об изменении моего статуса. Я ушел с поля, Джордж. И тот, кто решится иметь со мной дело, сам рискует очень скоро остаться не у дел или, что вполне вероятно, вообще распроститься с жизнью и упокоиться в неизвестной могилке.

— На поверхности так все и выглядит, — согласился человек ЦРУ.

— И не только на поверхности. Не стоит копаться в глубинах, вы там ничего не найдете.

— Допустим, я вам поверил. Вы путешествуете, растрачивая выходное пособие, — чуть наклонившись вперед, он выдержал паузу. — Но скоро все кончится.

— Что именно?

— Выходное пособие.

— Неизбежно. Однако к этому времени я надеюсь подыскать себе прибыльное дело. По совести говоря, уже сегодня...

— К чему эти ожидания? Я мог бы вам помочь прямо сейчас.

— Нет, не можете, Джордж. Мне нечего вам продать.

— А я убежден в обратном. Ваш опыт, например. Гонорар за консультацию будет поступать из специальных фондов. Имя не упоминается, отчетов не представляется, одним словом, никаких следов...

— Если это проверка, то вы проводите ее отвратительно.

— Это не проверка. Я готов вам платить, чтобы казаться в глазах начальства более сильным работником, чем являюсь в действительности. Будь это проверка, я не сказал бы так.

— Все возможно, Джордж. Но я вам верю. Не такой вы идиот, чтобы проводить операцию столь неуклюже. Это была бы работа третьего сорта, поэтому я считаю, что вам действительно нужна моя помощь. Кому из нас интересно, чтобы центр приступил к тщательной проверке того, как расходуются специальные фонды?

— Возможно, я выступаю в более низкой весовой категории, чем вы, но третьесортной свою работу не назвал бы. Честно. Нам нужна помощь.

— Так-то оно лучше. Теперь вы взываете к моему эго. Значительно лучше.

— Только представьте, Майкл. Гаага забита агентами КГБ. Нам неизвестно, кого им удалось купить и как высоко залезть. НАТО нашпиговано ими и полностью скомпрометировано.

— Мы все скомпрометированы, Джордж, и я не могу вам помочь, потому что убежден — моя помощь ничего не изменит. Посмотрите на игровую доску. Мы пробиваемся на пятый квадрат, они тут же прыгают через нашу голову на седьмой. Мы покупаем себе проход на восьмую клетку, они блокируют нас на девятой. Никто не может добраться до десятой, чтобы победить в игре. Обе стороны с важным видом кивают головами, оценивая позицию, и начинают с первого квадрата. Одновременно раздаются стенания и подсчитывается число жертв с обеих сторон. Никто ни при каких обстоятельствах не желает признать того, что все новые усилия совершенно бесполезны и неспособны изменить состояния дел.

— Все ваши рассуждения стоят не больше, чем куча дерьма. Мы не можем позволить, чтобы нас «закопали».

— Можем, Джордж. Прекрасно можем. Нас «закопает» «...еще не рожденное и не зачатое поколение...» Может быть, оно окажется умнее нас. Я надеюсь и верю в это.

— Что вы несете, черт побери?!

— Я цитирую «Пурпурно-ядерное Евангелие кровавой бойни».

— Что?!

— История, Джордж, история. Давайте выпьем.

— Благодарю, я не буду, — бросил шеф местного ЦРУ, выбираясь из-за стола. — Да и вам, кажется, хватит, — добавил он после паузы.

— Еще нет.

— Валитесь к дьяволу, Хейвелок. — Сотрудник разведки повернулся было, чтобы отойти.

— Джордж.

— Что?

— А ведь вы дали маху, Джордж. Я как раз собирался сообщить, что произошло сегодня во второй половине дня, но вы не дали мне этого сделать.

— Что из того?

— Вы просто уже знали то, что я намеревался сообщить. Когда вы перехватили телеграмму? Около полудня?

— Идите к черту!

Майкл проследил, как представитель ЦРУ, пройдя через зал, приблизился к своему столику. Джордж ужинал в одиночестве, но Хейвелок знал, что руководитель резидентуры здесь не один. Через три минуты это полностью подтвердилось. Человек ЦРУ подписал счет — очень плохой стиль работы — и быстро пошел через арку в вестибюль. Спустя сорок пять секунд моложавый мужчина поднялся из-за стола справа и направился к выходу, ведя под руку ничего не понимающую спутницу. Еще через минуту из кабины слева появились два человека и отправились на выход. В зыбком свете свечей Хейвелок увидел, что на их тарелках осталось много еды — очень плохой стиль.

Итак, они следили за ним, установили наружное наблюдение, пошли даже на перехват телеграммы. С какой целью? Почему они не хотят оставить его в покое?

Так обстояли дела в Амстердаме.

* * *

Над Парижем сияло ослепительно яркое желтое полуденное солнце. Его лучи играли в волнах Сены и, отражаясь, освещали снизу пролет моста Понт-Руаяль. Хейвелок дошел до его середины. Отельчик, в котором Майкл остановился, был на рю Дю-Бак, всего в нескольких кварталах отсюда, и сейчас он направлялся туда из Лувра, избрав самый короткий путь. Он знал, насколько важно не отклоняться от маршрута и не дать понять наружному наблюдению, что оно замечено. В потоке машин лавировало такси, чтобы не потерять его из вида. Это тоже не ускользнуло от Майкла. Тот, кто руководил движением машины, отлично знал свое дело. Такси задержалось всего на несколько секунд на углу и сразу же устремилось в противоположном направлении. Это означало, что тот, кто наблюдал за ним, оказался в данный момент на кишащем пешеходами мосту. Если в задачу наблюдателя входит установление контакта, толпа всегда полезна, особенно на мостах. Люди останавливаются на мостах через Сену просто для того, чтобы с отсутствующим видом смотреть на воду. Они это делают уже на протяжении нескольких столетий. Таким образом можно незаметно вести беседу. Конечно, если целью является контакт, а не заурядная слежка.

Майкл облокотился на доходивший до уровня груди каменный парапет и зажег сигарету. Со стороны он казался просто зевакой, рассматривающим туристский катер, подходящий к пролету моста, и лениво помахивающим рукой его пассажирам. На самом же деле он весь был внимание. Притворно заслонившись ладонью от яркого солнца, он внимательно наблюдал за приближающейся справа высокой фигурой.

Он мог различить серую шляпу, пальто с бархатным воротником, сверкающие штиблеты из патентованной кожи. Вполне достаточно. Воплощение блеска и элегантности Парижа. Внимания этого человека добивались во всех салонах Европы. Это был Граве, по всеобщему мнению крупнейший знаток классического искусства в Париже и, таким образом, на всем континенте. Лишь те, кому положено, знали, что он торгует не только обширными познаниями в области изящных искусств.

Он остановился у парапета футах в семи от Хейвелока, поправил бархатный воротник пальто.

— Я вас сразу узнал. И иду за вами от Дю-Бернар. — Он говорил тихо, но очень отчетливо, так, чтобы можно было расслышать.

— Знаю. Чего вы хотите?

— Вопрос в том, чего хотите вы? Почему вы в Париже? Нам дали понять, что вы отошли от активной деятельности. А если честно, рекомендовали вас избегать.

— И немедленно сообщить, если я попытаюсь вступить в контакт, не так ли?

— Естественно.

— Но вы совершили обратное действие, подошли ко мне первым. Не кажется ли вам, что это не очень мудро?

— Небольшой риск иногда вполне оправдан, — ответил Граве. Он выпрямился, огляделся по сторонам и продолжил. — Мы давно знаем друг друга, Майкл. Ни за что не поверю, что вы явились в Париж с целью своего культурного возрождения.

— И я не поверил бы. Кто вам такое сказал?

— Вы провели в Лувре ровно двадцать семь минут. Слишком мало, чтобы насладиться искусством, слишком много для того, чтобы просто воспользоваться туалетом, но вполне достаточно для встречи с кем надо в темноватом и к тому же переполненном посетителями зале, скажем, в дальнем конце третьего этажа.

Хейвелок не смог удержаться от смеха:

— Послушайте, Граве...

— Пожалуйста, не смотрите в мою сторону. Продолжайте любоваться водой.

— Я был в мезонине, где хранится коллекция древнеримского искусства. Но там оказалась группа туристов из Прованса. Пришлось ретироваться.

— Меня всегда восхищала быстрота вашей реакции. И вот теперь весь этот шум: «Он отошел от активной работы! Избегайте его!»

— Но шум соответствует действительности.

— Не знаю, каким новым прикрытием вы решили воспользоваться, — быстро продолжал Граве, стряхивая пылинки с рукавов пальто, — но, судя по всему, вы находитесь в данный момент в весьма достойной компании. Вам известно, что я брокер, торгующий информацией по весьма широкому кругу вопросов, и чем достойнее мои клиенты, тем больше они мне нравятся.

— Извините, но я ничего не покупаю. Следуйте директиве и избегайте меня.

— Не глупите. Вы же пока не знаете, что я могу предложить. Невероятные события происходят в совершенно неожиданных местах. Союзники становятся врагами, враги — друзьями. Персидский залив полыхает пламенем, а вся Африка бродит по кругу, причем — в противоположных направлениях, между странами Варшавского Договора существуют противоречия, о которых вы даже не догадываетесь. Вашингтон же тем временем разрабатывает десятки стратегических комбинаций, приносящих лишь вред. Эти комбинации по своей тупости сравнимы лишь с идиотскими интригами Советов. Я могу без конца приводить примеры глупости обеих сторон. Не сбрасывайте меня со счетов, Майкл. Платите мне и вы еще выше взберетесь, по служебной лестнице.

— Зачем мне взбираться выше, если я выбрался из игры?

— Опять та же высокомерная глупость. Вы же сравнительно молодой человек, и вас просто так не отпустят.

— Они могут следить за мной, но удержать силой не способны. Единственно, чем мне пришлось пожертвовать уходя, так это пенсией.

— Примитивно, Майкл. Все знают, что у каждого из вас имеется банковский счет в удаленном, но вполне доступном месте — секретный специальный фонд, из которого вы оплачиваете услуги несуществующих агентов, покрываете расходы на несостоявшиеся поездки или на приобретение несуществующих документов. Уверен, что уже к тридцати пяти годам вы сумели обеспечить себе безбедную жизнь в отставке.

— Вы приукрашиваете как мои таланты, так и финансовое положение, — улыбнулся Хейвелок.

— Или вы, и это вероятнее всего, оставили весьма пространные записки, — продолжал француз, пропустив слова Майкла мимо ушей, — в которых излагаете некоторые секретные действия, или, если хотите, решения — проливающие свет на определенные события или характеризующие отдельные личности. И эти записки, без сомнения, вне досягаемости тех, кто в них больше всего заинтересован.

Хейвелок перестал улыбаться, но Граве продолжал гнуть свое:

— Разумеется, мы не можем рассматривать эти записки, как гарантию финансовой стабильности, но согласитесь — они повышают то, что называется «качеством жизни».

— Вы зря тратите время. Я действительно ушел с рынка. Если у вас есть по-настоящему Ценные сведения, вы получите за них просимую сумму. Вам известно, к кому следует обращаться.

— Эти вечно напуганные неудачники, люди второго сорта. Ни один из них не имеет прямого доступа к... ну, скажем, местам, где принимаются решения.

— Теперь и я лишен доступа.

— Не верю. Вы единственный человек в Европе, который говорит напрямую с Энтони Мэттиасом.

— Оставьте его в покое. Да будет вам известно, я не беседовал с ним уже несколько месяцев. — Хейвелок неожиданно выпрямился и взглянул на француза. — Давайте поймаем такси и поедем в посольство. Я знаю там кое-кого. Могу представить вас атташе, работающему по высшему классу; скажу, что у вас есть товар, который я не могу приобрести за неимением средств и интереса. Заметано?

— Вы же прекрасно знаете, что я не могу этого сделать! И умоляю... — Граве не успел высказать просьбу.

— Хорошо, хорошо. — Майкл повернулся к парапету и стал смотреть на воду. — В таком случае сообщите мне либо номер телефона, либо место для будущего контакта с нужным человеком. Я позвоню, и вы выслушаете мое предложение.

— Какую цель вы преследуете? К чему все эти шарады?

— Здесь нет никакой шарады. Как вы изволили заметить, мы давным-давно знаем друг друга. Я окажу вам услугу и тем самым, возможно, смогу убедить вас в своей искренности. Надеюсь, при случае вы сумеете убедить в ней и других. А может быть, сами проявите инициативу в этом направлении. Как вы относитесь к такому варианту?

Француз чуть перегнулся через парапет, слегка повернул голову и уставился на Хейвелока.

— Благодарю вас, Майкл, но я вынужден отказаться. Зная, на какие выходки способен сатана, я предпочитаю работать со знакомыми мне деятелями второго разбора и не водиться с новыми людьми, пусть даже самыми блестящими. Мне кажется, я вам верю. Продолжай вы работать, не стали бы передавать такой источник информации, даже первоклассному атташе. Я великолепно законспирирован, у меня безупречная репутация. Вам могли бы потребоваться мои услуги. Да, я верю вам.

— Теперь моя жизнь станет легче. Не храните ваши убеждения в тайне.

— А как насчет ваших оппонентов из КГБ? Будут ли они убеждены в вашей искренности?

— Вне всякого сомнения. Их агенты, полагаю, послали донесение на площадь Дзержинского еще до того, как я поставил последнюю подпись на бумагах об отставке.

— А если они решат, что это какая-то комбинация?

— Тогда тем более у них будут все резоны оставить меня в покое. Какой же идиот станет заглатывать отравленную приманку.

— В их распоряжении будет химия. Ведь все вы пользуетесь химикатами.

— Ничего нового я не могу им сообщить. Они все знают. То, что мне известно, претерпело изменения. Меньше всего меня должны опасаться мои враги, что самое забавное в этой истории. Из-за нескольких имен, которые я мог бы назвать, не стоит заваривать кашу. Тем более что не исключено возмездие.

— Но вы нанесли противнику существенный урон. Как насчет их уязвленного самолюбия? Жажда мщения, как вам известно, чувство вполне естественное.

— В данном случае максима не применима. В части нанесенного урона мы равны. И опять же отмщение не принесет им практической пользы. Никто не станет убивать без цели и причины. Никто не примет на себя ответственность за возможные последствия. Звучит нелепо? Не так ли? Почти в духе викторианских времен. Поймите, мы полностью выходим из игры, когда перестаем работать. В этом, Граве, ирония нашей жизни и ее, если хотите, конечная бесполезность. Когда мы выходим из игры, нам становится безразлично. И нет причин кого-то ненавидеть. Тем более убивать.

— Прекрасно сказано, мой друг. Вы, видимо, неоднократно размышляли над этими проблемами.

— С недавнего времени у меня появилась масса свободного времени.

— Есть люди, очень заинтересованные в ваших наблюдениях и выводах, в той роли, которую вы играли в жизни — я имею в виду в вашей прошлой жизни. И тут нет ничего удивительного. Эти люди поражены депрессивно-маниакальным психозом. Угрюмые, а через секунду сияющие; готовые на любое насилие, а через минуту распевающие псалмы о земных бедствиях и печалях. У них частенько проявляются параноидальные черты: я нахожу их в некоторых мрачных аспектах искусства классицизма. Вижу секущие диагонали полотен Делакруа в психике многонациональных государств. В психике столь активной и столь противоречивой. Такой исполненной подозрений... такой советской.

Хейвелок затаил дыхание. Теперь он с изумлением взирал на Граве.

— Почему вы так поступаете?

— В этом нет большой беды. Не знаю, что бы я доложил им, если бы пришел к другому выводу. Но теперь, когда я вам поверил, я скажу, что подверг вас испытанию.

— Значит, Москва полагает, что я все еще в игре?

— Я выскажу им свое суждение — вы больше не работаете. Другой вопрос, как воспримут они мой вывод.

— Почему бы им не поверить, — произнес Хейвелок, не отрывая глаз от воды.

— Ничего не знаю. Мне будет вас очень не хватать, Майкл. Вы при всех обстоятельствах вели себя как цивилизованный человек. Кроме того, вы не американец по рождению, не так ли? А европеец.

— Я американец, — спокойно ответил Хейвелок, — истинный американец.

— Во всяком случае, вы много сделали для Америки. Итак, если вы передумаете или за вас передумают, разыщите меня. Мы всегда найдем общий язык.

— Вряд ли такое произойдет, но тем не менее благодарю.

— Очень рад, что не услышал прямого отказа.

— Стараюсь быть вежливым.

— Цивилизованным. До свидания, Михаил. Предпочитаю имя, которое вы получили при рождении.

Хейвелок, слегка повернув голову, краем глаза наблюдал, как Граве хорошо отрепетированной изящной походкой направился к выходу с моста. Элегантный француз не позволит, чтобы его подвергли изнуряющему допросу люди, которых он глубоко презирает. Очевидно, ему очень хорошо заплатили. Но с какой стати? В Амстердаме было ЦРУ. ЦРУ не поверило ему. КГБ оказался в Париже, но и КГБ не поверил. Почему?

Так обстояли дела в Париже. На что еще они пойдут, чтобы и дальше держать его под микроскопом?

* * *

«Дельфийский оракул» принадлежит к числу небольших афинских гостиниц, где вам не дают забыть о том, что вы обретаетесь в Греции. Номера здесь окрашены в белый, ослепительно белый и невозможно белый цвета. Взгляд постояльца, видимо, должен отдыхать на крикливо-ярких, писанных маслом полотнах. Набивший руку на копировании открыток художник изобразил на вставленных в пластиковые рамки картинках все приметы античного мира: храмы, форумы и, конечно, оракулов. Узкие двустворчатые двери в номере вели на миниатюрный балкончик, где умещались два крошечных стула и лилипутский столик. Здесь гости могли наслаждаться по утрам своим черным кофе. В просторном вестибюле и кабинах лифта не было спасения от народной музыки — в оркестрах явно преобладали струнные инструменты и медные тарелки.

Хейвелок вышел из лифта вместе со смуглой женщиной. Когда двери закрылись, музыка исчезла и оба с облегчением вздохнули.

— Зорба решил передохнуть, — сказал Майкл, указав налево, где находился его номер.

— Остальной мир, наверное, считает нас психами, — рассмеялась женщина. Она поправила темные волосы, одернула длинное белое платье, великолепно оттенявшее ее оливкового цвета кожу, подчеркивавшее пышность бюста и изящество талии. Женщина говорила по-английски с сильным акцентом, культивируемым на средиземноморских островах, ставших местом отдыха богачей региона. Это была дорогая куртизанка, чьими услугами пользовались принцы коммерции и их наследники — по сути дела проститутка с добрым веселым нравом, неглупая, готовая рассмеяться на хорошую шутку, понимающая, что на ее занятие природа отпустила ей не так уж много времени.

— Вы спасли меня, — сказала она по пути к номеру, сжимая руку Хейвелока.

— Я вас похитил.

— Термины, которые частенько взаимозаменяются, — произнесла женщина и вновь рассмеялась.

На самом деле имело место и то, и другое. Майкл случайно наткнулся на человека, с которым вместе работал в этом секторе пять лет тому назад. Бывший коллега устраивал ужин в кафе неподалеку от «Дельфийского оракула». Хейвелок принял приглашение. Женщина оказалась там же в сопровождении бизнесмена чрезвычайно грубой наружности и вдобавок значительно старше себя. Алкоголь сделал свое дело. Хейвелок и женщина сидели рядом, соприкасаясь бедрами и руками. Они обменялись взглядами — сравнение совершенно очевидно оказалось в его пользу. Вскоре Майклу и куртизанке с островов удалось тихонько улизнуть.

— Боюсь, завтра мне предстоит трудная встреча с грозным обитателем Афин, — сказал Хейвелок, открыв дверь номера и пропуская даму вперед.

— Вот еще глупости, — запротестовала та. — Этот тип совсем не джентльмен. Он из Эпидаруса, а в Эпидарусе джентльмены не водятся. Старый козел из деревенских, разбогатевших за счет других. Одно из самых отвратительных наследии режима.

— Отсюда мораль, — проговорил Майкл, направляясь к бару, где была припрятана бутылка первоклассного шотландского виски и стояли стаканы, — пребывая в Афинах — сторонись эпидарцев.

Он разлил виски по стаканам.

— Вам часто приходилось бывать в Афинах?

— Несколько раз.

— Что вы делали? Какая у вас работа?

— Что-то покупал... что-то продавал.

Хейвелок повернулся и, неся стаканы, увидел то, что и ожидал увидеть, хотя не так скоро. Женщина сняла тонкую шелковую накидку, бросила на стул и принялась расстегивать пуговицы на платье, призывно обнажив свои пышные груди.

— Вы не купите меня на ночь, — сказала она, принимая стакан свободной рукой. — Я добровольно последовала за вами, любимый Майкл Хейвелок. Я правильно произнесла ваше имя?

— Даже очень мило.

Она приблизилась, коснулась своим стаканом его стакана. Затем подошла вплотную и провела пальцами по его губам, по щеке, затем обняла за шею и привлекла к себе. Они слились в поцелуе. Ее чуть приоткрытые пухлые губки и язычок заставили Хейвелока потерять голову. Прильнув к нему, она взяла его левую руку и прижала к обнаженной груди. Затем чуть откинулась и прошептала:

— Где здесь ванна? Мне надо... переодеться.

— Там.

— Почему бы и вам не надеть что-нибудь полегче? Встретимся в постели. Вы такой... такой милый, я так вас хочу.

Захватив со стула свою накидку, она — воплощенная чувственность — прошла мимо кровати в ванную, но прежде чем закрыть дверь, обернулась и послала ему через плечо взгляд, полный любви, быть может, фальшивой, но все равно возбуждающей. Классная проститутка готова была продемонстрировать все, что умеет, и он с нетерпением ждал.

Майкл быстро разоблачился до трусов, захватил в постель виски и, отбросив покрывало и одеяло, нырнул под простыню. Но только он потянулся за сигаретой, как услышал низкий мужской голос:

— Добрый вечер, дружище.

Хейвелок мгновенно развернулся, инстинктивно нашаривая под подушкой Оружие, которого там, разумеется, не было. В дверях ванной комнаты стоял лысоватый мужчина, знакомый Майклу по десяткам фотографий на протяжении многих, многих лет. Это был человек Москвы, один из самых влиятельных работников КГБ. В руке он держал автоматический пистолет. Раздался щелчок. Ударник встал на боевой взвод.