Выдернула Кедровка косу из кулака Куропатки, из тордоха выскочила. Правду Куропатка сказала: лицо у Кедровки и впрямь темнее. Но что Искре до того за дело!

Поднялся он, вышел из тордоха следом за Кедровкой, окликнул:

— Я — огонь, ты — дым. Вместе мы вверх поднимались. Знаю я, что ты впрямь улетала, знаю, что келе видела.

Обернулась Кедровка. Снежинки с небес летят, на её волосы садятся, на горячих щеках тают.

— Хорошо, — сказала. — Это хорошо, что веришь мне.

Высунулась из тордоха Куропатка:

— Замёрзнуть хочешь вместе с моей глупой сестрой, Искра?

Вздохнул Искра:

— Оленей покормить надо мне.

Рассмеялась Куропатка:

— Сами они прокормятся!

А Кедровка в лицо Искре взглянула:

— Впрямь непростые олени?

И не стал Искра её от себя гнать. Стояла Кедровка рядом, смотрела, как олени с медвежьими клыками горячую кровь с ладони Искры слизывали — а сумеречный медвежонок, тень в метели, снег глотал, на который капли крови упали.

— Вот они какие, келе… — сказала тихонько.

Усмехнулся Искра:

— Вот ты какая… шаманка.

Отвернулась Кедровка в сторону:

— Никакая я не шаманка. Твоими глазами вижу, твоими ушами слышу. Чую, какой жар от тебя идёт — и тепло мне.

— Маленькое вдохновение, — сказал Искра. — С самую малую мошку, а летает.

Вслух Кедровка не согласилась — но и спорить не стала.

В тордох они вернулись, когда сам Чёрная Скала огонь кормил — тюлений жир лил в него.

— Благодарю, — шептал, — тебя, общий отец, за то, что нам помог и сыну своему, — последнюю каплю из плошки вылил, к Искре повернулся. — Ты, Искра, — сказал весело, — любой моей дочери рукавицу дари. Хочешь — обе подари, дочери мои тебе другие рукавицы красным бисером вышьют.

Рассердилась Куропатка, а Кедровка смутилась. И богатый человек Чёрная Скала рассмеялся.

А Искра об этом ничего говорить не стал. От того, как Кедровка кончик косы прикусила, тепло стало ему — но говорить об этом не время и рукавицы дарить не время.

— Пурга унялась, — сказал Искра. — Пора ехать мне.

Не стал Чёрная Скала возражать. Бисер юколу и оленину варёную в мешок положила — в дорогу. Пошёл Искра запрягать своих оленей-келе — и снова за ним Кедровка выскочила.

— В тордох иди, — сказал Искра. — А то от холода ослабеешь, и Лихорадка снова тебя возьмёт.

— Я пойду, — сказала Кедровка. — А ты вернись. Я с тобой рядом летала, я думать о тебе стану. И — возьми с собой мою куклу, Искра. На удачу.

Улыбнулся Искра.

— И малицу с белыми куропатками надеть, чтобы с куклой играть веселее было?

Взглянула Кедровка сердито:

— У всякого свой тайныкут, Искра. У меня оружия нет, я тебе даю кусочек своей радости. Может, он тебе пригодится, когда одинокий путь будешь искать в темноте.

И куколку протянула — из тальниковых прутьев сплетённую, завёрнутую в пыжик, подпоясанную красной ниточкой. С ладонь ростом, не больше.

Взял Искра куклу. За пазуху сунул её, как шаманский амулет. Послушал, как Чёрная Скала с пастухом разговаривает, как пастуха просит к Круглому озеру весточку отнести — Ранней Заре сказать, что сын её к Песцовой реке подался. И хлестнул оленей.

Ступили олени на снежную пелену, вьюгой разглаженную. А на снегу следы горят — будто кто тлеющие угли разбросал. Дымятся следы — а снег не тает под дымом. Незримые эти следы; келе эти следы оставил.

Повернул Искра упряжку и поехал по дымным следам — искать место, где Срединный мир с Нижним сходится.

* * *

Ветер устал, лёг в засыпающие снега, отдохнул и снова поднялся, когда добрался Искра до скальной гряды, что Каменной Гривой зовётся. Привели его следы к узкому тёмному провалу между вековых глыб — и догадался Искра, что этот провал и есть ворота в Нижний мир, через которые злая нежить во плоти на землю выходит, чтобы людей пожирать.

Никто из людей живым под землю не спускается — только мёртвых под землю кладут, нельзя туда живым, не место там живым, никогда живые из-под земли не возвращались. Но Искра о том давнем запрете не разрешил себе думать. Стал провал рассматривать.

Провал невелик. Сильный воин с плечами, на которые можно оленя-трёхлетка взвалить, нипочём не пробрался бы в щель эту — но Искра до сильного воина ещё не дорос. Усмехнулся он про себя: шаманчик-мышонок сквозь мышиную нору в Нижний мир пробраться хочет! — и свистнул медведям, чтоб из оленей вышли они. Придётся Искре нарту свою у провала оставить — но медведей он с собой взять решил: помощь деда, шаманская сила, есть, кому спину прикрыть, когда дойдёт до драки.

Вышли медведи из оленей — и легли олени в изнеможении. Взял Искра с собой нож и бубен — к провалу пошёл.

Медведи в чёрную трещину пургой ворвались — только загудело в камнях. Медвежонок, маленький келе, верный товарищ — струйкой позёмки проскользнул. А Искра еле пробрался, клочья парки на камнях оставил — но пробрался всё-таки.

И оказался в мире мрака, что был ему знаком по шаманским полётам.

Каменный чертог вокруг, ущелье подземное. Огляделся Искра — и узнал это место.

— Вот, — шепнул. — Это здесь безглазые совы путь стерегут. Лёгкая душа мимо них сквознячком пролетала — а как же мне во плоти пройти? Услышат они шаги живого человека — а живым сюда нет пути.

Медвежонок забеспокоился, за рукав потянул Искру — мол, не годится живому в мир келе соваться, а с такой сильной и злобной нежитью, как совы эти, слепые стражи, и медведям справиться тяжело. Заглянул медвежонок Искре в лицо: вернёмся?

Искра только головой мотнул:

— Нельзя мне. А путь мы только начали.

И тут что-то за пазухой словно кольнуло слегка. То ли маленький коготок, то ли сломанный прутик. Сунул Искра руку под парку — и вытащил куклу.

А кукла вдруг встряхнулась, как живой птенец, и сказала тихонько — тоненьким голоском:

— Мать моя и создательница, Кедровка, к груди меня прижимала и тебя хранить велела — я тебе помогу, Искра.

Посмотрел Искра на куклу: обычная кукла, таких девочки себе десятками делают. Головка — колечко, из тальника скрученное, вместо волос — пучок меха, прутики-ручки, прутики-ножки. Как такая помочь может?

— Глаз у тебя, — улыбнулся, — нет, чтобы видеть, ушей нет, чтобы слышать, рта, чтобы говорить. Не пойму я, как ты говоришь со мной — и как с безглазыми совами собираешься совладать, не понимаю.

Хихикнула кукла тоненько — голосом Кедровки.

— Ты меня душой слышишь. У тебя душа есть, чтобы чувствовать, а у Кедровки — живое тепло, да и голос свой она дала мне. Не сомневайся, Искра, поставь меня на землю и иди вперёд.

Усмехнулся Искра, прутики-ножки в мёрзлый песок воткнул. Вперёд пошёл, к той лестнице, которая в глубины мрака ведёт — и кукла за ним на ножках-прутиках побежала, как птенец. Удивились келе-медведи, проводили её взглядами — но пропустили.

Сделал Искра ещё несколько вдоль ущелья — и вдруг хлестнул чёрный вихрь. В тёмной высоте слепые совы проснулись, железные крылья расправили, железными клювами защёлкали:

— Никогда тут шагов человека не слышали — и вот, человек идёт! Живой в Нижний мир спустился! Горячая кровь, свежее мясо! Давно уже не было совам такого угощения!

Замер Искра на миг — и тут кукла выскочила вперёд, побежала вглубь ущелья, а сама хохочет и голосом Кедровки кричит:

— Да-да, вот она — я! Только вам меня не поймать, безрукие, не увидеть, безглазые! Живая девочка из Срединного мира из вас похлёбку сварит, ваши перья в очаге сожжёт!

От такой дерзости разъярились безглазые совы, слетели со скал вниз — человека искать. Воздух от ударов железных крыльев застонал. Щёлкают совы клювами, когти железные растопырили — да только маленькую куклу поймать не могут, промахиваются. А она в щели между камнями прячется — и кричит оттуда насмешливо:

— Эх вы, слепые крачки! Даже в суп — и то не годитесь!

Сшиблись две совы в полёте — железные перья полетели, как стрелы, камни от их ударов закричали. А кукле — хоть бы что.

— Глупые, — кричит, — птицы! Келе с живым человеком перепутали! Духа, будто живое тело, ловите! Крови захотели — да только и капли воды не получите!

Поняли совы, что обманулись — или кукла обманула их; взлетели к самому своду с воплями, злыми и горестными. А Искра тем временем ущелье миновал — пока совы куклу ловили, о нём забыли и думать.

Пробежал он каменную лестницу, не помня себя; очнулся на сером снегу. Медведи рядом — словно тяжёлые тени, медвежонок — словно струйка позёмки. Живым глазам непривычно Нижний мир видеть — да и обитатели сумрака его не ждали, попрятались.

Нагнулся Искра, поднял пригоршню серого снега — а снег этот в горячей ладони не тает: то ли снег, то ли пепел давно остывший. Сверху — пещерный свод навис, словно могильная насыпь, тяжёлый воздух мертвечиной пахнет. И понял Искра: кончились шаманские игры.

Если он отсюда выйти не сможет — тут ему и конец. А из Нижнего мира никто живым не возвращался. И страх сердце Искры сковал, как смертный холод.

Но тут почувствовал он, как кто-то крохотный за штанину его дёргает. Вздрогнул, посмотрел — и увидел куклу Кедровки. И разжался ужас, как ледяные когти.

— Нашлась ты, — улыбнулся Искра. — А я испугался, что потерял тебя. Что, думаю, теперь Кедровке сказать? Разиня, подарок не уберёг… смеяться бы стала она.

Хихикнула кукла.

— Ничего, вместе пойдём, Искра.

Поднял её Искра, сунул за пазуху — а сам думает: куда же идти? Прямо на берег Песцовой реки? На шаманскую силу положиться? На удачу? Спросить бы совета — да медведи молчат.

Вдохнул Искра мёртвый воздух, стукнул кончиками пальцев в холодную кожу бубна, запел:

— Вот, к тебе пришёл я, ешь моё мясо, пей кровь — но ответь, как мне справиться со злой бедой — навсегда?

Подземные своды на звон бубна отозвались — глухим грохотом, на шаманскую песню — шёпотами и смешками. Почувствовал бы Искра себя совсем одиноким — живой букашкой в мёртвой бездне — если бы медвежонок-метель к ноге не жался, а кукла — к груди не льнула бы.

Но с ними, холодными, было живое тепло — и пропел Искра:

— Дед мой, Тихая Птица — со мной. Подруга моя, Кедровка — со мной. Все твои дети моим голосом просят тебя.

Рванул чёрный вихрь, да так, что серый снег поднял позёмкой. От ледяного ветра в лицо у Искры слёзы брызнули — но на душу покой сошёл: Ворон летел.

До входа в ущелье долетел и сел на каменный выступ совсем рядом — громада крылатого мрака. Покосился на Искру мерцающим глазом:

— Пришёл, значит?

— Пришёл, — сказал Искра. — Вот я. Всё дам, что захочешь взять. Но скажи, можно ли злобную нежить навсегда отвадить от стойбища моих родичей?

Ворон голову склонил набок — насмешливо:

— Навсегда — нет. Надолго — да. Ты же — огонь. Огонь многое одолевает. Если дойдёшь. Если посмеешь. Если сумеешь вернуться.

— Ты не поможешь мне? — спросил Искра — без особой надежды. И так получил немало.

— Нет, — ответил Ворон. — У каждого — своё дело.

— Что мне дать тебе? — спросил Искра.

— Храни моих детей, — сказал Ворон и взлетел.

Всё объяснил. И пообещал. Духи между словами говорят больше, чем словами. Понял Искра — и страх отступил.

Присел Искра на корточки, обнял клубящийся снег:

— Милый мой друг, маленький келе, найдёшь ли по следам тордох Кровавого Мора? И туда ли Лихорадка сбежала?

Кивнул медвежонок, как человек — и побежал по снегу, похожему на пепел. И Искра побежал за ним, не отставая.

Бежал Искра, как во сне — и жалел, что тянет его вниз человеческое тело, что лететь он не может. А расстояния в Нижнем мире всё так же обманны, воздух густ — не вдохнёшь вдоволь, холод сквозь парку пробирается до самых костей. Кажется, вон она, Песцовая река, тускло блестит среди серых холмов — рукой подать… а Искра из сил выбился, пока добирался до пастбищ Кровавого Мора.

Без оленей. И без полётов. И маленькая нежить, келе-сплетники, из-под ног его порскали, словно евражки. Но всё-таки добежал он до раздвоенной сопки, на которой из серого снега человечьи пальцы растут — а вокруг неё стадо дохлых оленей пасётся.

Увидали Искру мёртвые пастухи — и перепугались, и обрадовались.

Тот парень, из детей Нерпы, у кого одежда красными узорами вышита, только руками развёл:

— Сёп-сёп… Пришёл, значит? Не бывало такого, чтобы живой человек сам, по доброй воле, под землю спустился.

Стоял Искра рядом с мертвецами — и не было в его сердце страха, одна жалость, боль душевная.

— Пришёл, — сказал он. — Один пришёл, но уйду вместе с вами. За вашей свободой я пришёл. Заставлю Кровавого Мора вас из рабства отпустить — чтобы смогли вы снова на свет родиться, в Срединном мире жить, под солнцем.

Подошла к нему молодая рабыня — стан тонкий и косы, словно густая тень, чёрные, да лицо посерело, иссохло, будто палый лист, кости кожу рвут. Погубил Кровавый Мор её красоту, жизнь её весёлую отобрал — и сжал Искра кулак на рукояти ножа в ярости.

— Пришёл, дитя огня, — сказала рабыня. — Это ты — шаман, что сестре Кровавого Мора глаз выжег? Нынче она у брата в тордохе сидит, детские сердца ест да плачется на судьбу свою несчастную. Пообещал Кровавый Мор, что кожу с тебя сдерёт и новые плеки сошьёт ей.

Рассмеялся Искра — зло:

— Сестре его один глаз выжег — ему самому оба вырежу. Позабудет он, как шляться по Срединному миру и чужие жизни красть.

Покачала головой рабыня:

— Не спеши, великий шаман. Нынче гуляют они. Упьются кровью допьяна — легче тебе будет с ними справиться. Ты с пастухами останься да на тордох смотри. Станут злобные твари пьяны, как туши выпотрошенные — брошу я в холодный очаг прядь своих волос. Как синие искры из ондигила полетят — так и иди.

Взял Искра мёртвую девушку за руку — ладонь её понюхал, хоть кости сквозь гнилую плоть просвечивали, словно жерди — сквозь худую ровдугу.

— Ты, сестра, скоро из-под земли, словно птица, выпорхнешь. У добрых людей на свет родишься, снова красавицей станешь, за богатыря замуж выйдешь, солнце тебе улыбаться будет. Это не я говорю, это сама судьба тебе скажет.