Рассказ писателя

Как ценитель классики и поборник, если так можно выразиться, классичности я не скрываю своего отношения ко всякого рода авангардистским кунштюкам, тем с большим смущением сознаюсь, что всё, о чём ниже пойдёт речь, произошло со мной в туалете. Боюсь быть заподозренным в примитивном хохмачестве, к чему повод, чувствую, уже дан первой фразой этого отнюдь не юмористического повествования, но не сказать, о чём сказал, никак нельзя, а сказать по-другому – тоже никак не выходит. О, нет, нет, я шутить не намерен, и не моя вина, что приключившееся со мной оказалось окружённым столь несерьёзными декорациями, как раз предмет разговора весьма и весьма серьёзен, хотя, сознаюсь, как предмет он до конца мной ещё не осмыслен, – а иначе бы я и рассказывать не стал, если б всё мне было в этой истории ясно.

Что ж, есть подумать о чём. Хотя бы об этом. – Личность: цельность её и свобода выбора, или, если взять поконкретнее, если поуже, то, конечно, культура и, конечно, финансы – вот проблемы чего меня столь беспокоят – опять же в этическом плане. И не исповедь мой короткий рассказ; и тем более не объяснительная записка. Своим доброжелателям, чья осведомлённость имеет себе стороной обратной, по известному правилу, досужие домыслы, так скажу: зря про меня не болтайте плохого. Уверен: когда прочтёте всё это, сами во всём разберётесь.

Ну так вот. Ближе к делу. Итак.

Третьего дня случай привёл меня в туалет на улице Д***. Что сказать мне о том туалете? С виду обычный. Да, обычный, ничем, казалось бы, не примечательный туалет. Разумеется, платный. Несколько ступенек вниз, и старичок-пропускник справа за столиком. В подобных случаях, когда входите и достаёте денежку, внимание ничем не задерживается – достали и проходите спокойно, а тут наши взгляды встретились вдруг, что-то меня задержало, будто бы прикидывал старичок, тот ли я, кто нужен ему, а так как я явно замешкался, невольно выдав тем самым готовность отвечать на какой-нибудь хитрый вопрос, если будет мне задан, то он и задался:

– На стене не хотите ли что-нибудь написать? Вот у меня карандашик имеется.

– Что-что? – не поверил я ушам своим, но старичок истолковал моё «что-что?» в смысле «что именно?».

– Что придумаете. Небольшое. Строчки две, четыре, лучше в рифму… Поэзию.

– Это как? – удивляюсь. – Новый вид сервиса?

– Вовсе нет. Мы за творчество деньги платим. Двести рублей одна строка стоит.

– Сколько? – опять не верю ушам.

Но старичок ответить не успевает. Из ближайшей кабинки выходит вполне почтенного вида клиент и, сверкая глазами (ибо он весь вдохновение), направляется к нам быстрым шагом.

– Вот, Харитон Константинович, на такое что скажете? – спрашивает клиент, подобострастно заглядывая в лицо старичку.

И декламирует:

– Ну как? Хорошо ли? Пойдёт ли?

Старичок поморщился. Стихи ему не понравились.

– Нет, Олег Владимирович, дорогой, исписался ты, повторяешься. Было уже сегодня про любимого. Отдохни. В четверг придёшь. Сегодня и так уже полторы тысячи получил.

– Я могу завтра прийти, – вымолвил Олег Владимирович, всё так же подобострастно старичку улыбаясь.

– Отдохни, тебе говорю. Не насилуй Музу. Придёшь в четверг. Голова свежая…

– Ну тогда до свиданьица, Харитон Константинович.

– До свиданья, дорогой, до свиданья.

– Я пошёл, Харитон Константинович.

– Иди, дорогой, иди. Придёшь в четверг, поработаешь.

– Маргарите Васильевне привет.

– Обязательно, дорогой, обязательно.

Ушёл.

А я, зачем пришёл, забыл совершенно. От остолбенелости.

– Суетится, – как бы по-отечески, как бы проявляя к моему состоянию уважение, почти ласково пояснил мне Харитон Константинович. – Суетятся некоторые. А не надо суетиться, нет. Мы труд умеем ценить, никого ещё не обидели. Одно только условие. Если вы сочините что-нибудь, то непременно со словом «Набоб». «Набоб» – это наша фирма. Я её тут представляю, «Набоб». Я тут по рекламному направлению. Про «Набоб» надо. Слышали, наверное: торговый дом «Набоб»? Мы – фирма известная.

О «Набобе» я ничего не слышал.

– Ну и пусть, что не слышали. Вы идите, идите, подумайте. Вдруг в голову стих придёт. Не стесняйтесь. Смелее.

И вот, удручённый услышанным, погрузился я в чтение. Мне было что почитать. Стенки кабинки и дверца сверху донизу были исписаны – не решаюсь это назвать стихотворениями, но чем-то к тому приближающимся – рифмованными изречениями о «Набобе». Был бы один почерк, – но в том-то и дело, что не один: то бисером, то покрупнее, то как курица лапой, то по-старошкольному, когда «Н» заглавное с флажком-хвостиком, а «л» прописное с точечкой на носочке… – если был бы один почерк, если бы не было этого разнообразия, я решил бы, наверное, что всё это придумал какой-то маньяк, запирающийся вечерами в кабинке. Но нет, по всему видно, тут поработали многие.

«„Набоб“, – читал я, – ты всех у нас богаче. Мне пожелай удачи». Или: «Нет „Набоба“ лучше в мире. В том уверен я в сортире». – «Помни до гроба заботу „Набоба“». – «Лучше золота всех проб наш известный всем „Набоб“».

Рекомендация, обведённая в рамку:

Широко использовалась ненормативная лексика.

Попадались рисунки.

– Какая гадость, – сказал я вслух.

Мне стало тоскливо.

Старичок глядел на меня вопросительно – я направлялся к выходу.

– Знаете, – сказал я, – только форменный жлоб согласится хвалить ваш дурацкий «Набоб».

«Жлоб» – «Набоб»… Я сам испугался, что получилось в жанре. Снова замешкался.

– Неплохо получилось, – отозвался Харитон Константинович, – а думали, не получится.

Не успел я и глазом моргнуть (вот она, цена моего замешательства!..), как две двухсотрублёвки очутились у меня в кулаке. Стремительность необыкновенная!.. Для того чтобы достать до меня, Харитону Константиновичу следовало перегнуться через стол, что и было им с успехом выполнено, – он лёг, почти лёг животом на клеёнку, ну и далее – раз-два вытянутыми руками – мой кулак инстинктивно сжимается. Отпрянуть я не успел.

– Да что же это такое? – только и мог я произнести.

– Гонорар, – ответил старичок усталым голосом.

Он с трудом выпрямлял спину. Кряхтел.

Я ещё сомневался.

– По-вашему, я должен взять это?

– По-нашему, вы уже взяли.

Он был прав.

– Не в службу, а в дружбу, – попросил Харитон Константинович, – будьте добры, напишите на стенке. Вот карандаш. Я потом зафиксирую в журнале, не сомневайтесь. Видите, поясница. – Он тяжело вздохнул.

Никогда в жизни я ещё не писал на стене в туалете. Я – на стене в туалете?! Это дико представить. И всё же я взял карандаш, взял и пошёл. А как же я мог поступить иначе? Но не из-за денег, нет, просто из вежливости, чтобы не обидеть участливого старичка, если подходить упрощённо… – но… с другой стороны, из-за денег тоже, конечно, – и, собственно, я не знаю, что тут скрывать: положение моё таково было, что не ощущать себя чем-то обязанным я никак, никак не мог, – не говорю уже о немощности Харитона Константиновича, о его, как тогда же и выяснилось, болезности, хворобе. Да ведь не психологический же этюд я пишу в самом деле! В том ли моя сверхзадача? То есть в данный момент – сейчас – на бумаге – не психологический же пишу в самом деле этюд! (А не тогда – на стене.) Но не скрою: тогда, возвращаясь в кабинку, спрашивал сам себя, ещё кое в чём сомневаясь: а не уронил ли я, так сказать, достоинство? а не поступился ли принципами? а не изменил ли я своим убеждениям? И чувствовал, что чувствую, что нет. Не уронил, не поступился, не изменил – потому хотя бы, что дерзко и смело бросил им вызов своим сочинением – вызов их подобострастию, их самоуничижению, их рабскому преклонению перед каким-то паршивым «Набобом». Их готовности льстить – гадко и жалко. Нет, я был бунтарём. Я был нонконформистом.

Между прочим, не такое это простое занятие – писать карандашом на стене в туалете. Впрочем, не совсем на стене – в моём распоряжении была дверца кабинки, вернее, её нижняя правая часть, ещё никем не тронутая, а здесь, прошу мне поверить, своя специфика: короче, я вынужден был принять весьма неудобную позу – полуприсесть, изогнуться, излишне говорить, что мешал унитаз. Почерк у меня ужасно плохой, но сейчас мне хотелось быть аккуратным, пусть знают.

Новое четверостишье как-то само собой сложилось.

Разумеется, я понимал, что «какой-нибудь клоп», строго говоря, ни в какие ворота, но я так нарочно придумал, чтобы погрубее было, пообиднее.

Харитон Константинович отсчитал мне восемьсот рублей. В целом он остался доволен.

– Новый мотив. Это хорошо. Это надо приветствовать. Содержание, обязан вам доложить, нас мало волнует. Должно быть и негативное что-то. Вы правы. Я, пожалуй, вас поощрю даже, – добавил старичок, доставая ещё триста рублей. – Есть у меня право поощрять в пределах сорока процентов. Немного, конечно. Премиальный фонд у нас не очень велик. Пока. В дальнейшем будем учитывать темпы инфляции. Но и вы тоже. Могли бы и покруче, а? Что вы правильный такой? Небось, бесплатно когда, не такое в сортирах пишете?…

Последние слова он произнёс шутливым тоном, и я возражать не стал. Ничего, ничего, повторял я в кабинке, работая карандашом, вы у меня ещё содрогнётесь.

Я придумал двустишие – до крайности непристойное. Апофеоз скабрезности. Я смешал «Набоб» с грязью. Мягко сказано. Не в силах произнести сочинённое, я запечатлел то на туалетной бумаге. Старичок долго вчитывался. Наконец принял работу. Разрешил перенести на стену кабинки.

– Вообще-то вам бы отдохнуть следовало. А то, поверьте моему опыту, повторяться будете. Приходите-ка денька через два. Голова свежая, незамутнённая… Здесь хорошо придумывается.

– Послушайте, – сказал я, пряча деньги в бумажник, – но я так ничего и не понял. Зачем это? То есть я понимаю, что как форма рекламы это даже весьма оригинальная форма. Вы, наверное, первые…

– И единственные, – подтвердил старичок.

– Но ведь ваш туалет на отшибе. Сюда никто не заходит. А вы деньги платите. Кому ж это надо всё, не понимаю…

– Охотно объясню, – улыбнулся Харитон Константинович. – Наш туалет базовый. Лишние клиенты только делу вредят. Мы ж на свой контингент ориентируемся. Наши люди сюда не за тем ходят, вы уж сами поняли. Видите, какая у нас творческая атмосфера?

– Да, – согласился я, – но что значит «базовый»?

– А то, что завтра же ваши стихи будут переданы по информационным каналам «Набоба» во все туалеты, находящиеся на территории бывшего СССР. Вас будут читать Москва, Владивосток, Ялта, Одесса… Более того, если вы вдруг встретите дня через три свои опусы где-нибудь в уборных Мадрида или Нью-Йорка, не удивляйтесь, пожалуйста. Наши филиалы разбросаны по всему миру.

Я сказал:

– Потрясающе.

Харитон Константинович засмеялся.

– «Набоб» заботится о рекламе.

– И всё же, и всё же, – продолжал я расспрашивать, – вы же к первому встречному обращаетесь… Да за такие деньги!.. Столько поэтов!.. Вам бы, знаете, кто писал?

– Знаем, – ответил Харитон Константинович. – У «Набоба» достаточно средств, чтобы пригласить кого он захочет. Не в том дело. Нам это не надо. Поэты профессиональные, культурой отягощённые, так никогда не сумеют. Уверяю вас, им будет мешать знание техники стихосложения, даже не столько знание, сколько представление об этой технике, как о чём-то безусловном, самоочевидном, несомненном, как бы они сами ни относились к традиции… Да! Они ведь рабы традиции, вы не знали об этом? Откуда же у них возьмётся дыхание… непосредственность, дерзость… чтобы придумать такое? Они не чувствуют нашего потребителя. Профессионализм страшно сковывает их. А сотрудничать с ними!.. что вы!.. отбоя бы не было!.. Но мы ценим другое – обаяние безыскусности, неумелости… Прямоту. Потому и нет её, дорогой господин сочинитель, нет демаркационной линии между читателями и вами.

– Мною? – переспросил я столь же торопливо, сколь и задумчиво, потому что мне было, было о чём подумать, но времени не было: Харитон Константинович продолжал говорить:

– И не надо, не надо так себя принижать. Это я вам насчёт «первого встречного»… Разве я всем предлагаю? «Первый встречный»… зачем же так о себе некрасиво?… Вы же видите сами – отбор… А зачем же я здесь, извините, сижу? Вы когда ко мне вошли, я сразу, как увидел вас, так и подумал: по-моему, наш. И, как видите, не ошибся.

– Спасибо, – поблагодарил я за комплимент. (Харитон Константинович доброжелательно улыбался. То, что я член Союза писателей, было мною, разумеется, скрыто.)

Мы попрощались.

На улице я пересчитал деньги. Вместе с премиальными выходило одна тысяча девятьсот. Ну вот, подумалось, сотенки до двух не хватило.

Однако что же это было такое? Что же это всё означает, однако?

А ничего. Ничего не означает. Ничего особенного. Не надо.

Просто я поступил на службу.

1992