Ну да ладно ещё среду с четвергом, но вторник с пятницей… А когда ещё он и число позабыл, какое сегодня, и месяц, какой по счёту, и даже год, и дрогнула рука, и отворотил взгляд от бумаги, и посмотрел на Вику. Вика тогда ему так сказала:
– Двенадцатое ноль седьмого восемьдесят восьмого. Олег Юрьевич.
Он дату поставил.
В сию же минуту позабыл Олег Юрьевич, подписал что, – а то было ходатайство. Ходатайство кол-ва экспериментального УПО-2 (филиал) перед профкомом Ленпромбумсбыта о переводе зем. уч. садовод. товарищества «Восход» под номером 323, принадлежащего ст. экспедитору и так далее, на имя его дочери и так далее, сотрудницы экспериментального и так далее, словом, то, что забыть немедленно следует, пока голова не треснула, и мы вслед за Олегом Юрьевичем это тоже забудем и больше вспоминать никогда не будем, – нам-то тем более это не надо… А до того, – такая уж у него общественная работа, месяц как профорг[28], – подписал Олег Юрьевич, если вспомнить, однако, открытое письмо коллективное в их газету отраслевую их столовой директору – плохо кормят народ. И тоже забыл. А ещё раньше – и тоже забыл – поздравительный адрес в честь юбилея Черносвитова. И ещё что-то. И то забыл. Вон, вон из памяти! И только то, что день какой был в тот день, позабыл, – вот это Олег Юрьевич хорошо запомнил.
– Нет, Жень, представь, – сокрушался он вечером, – я думал, пятница, а ещё вторник!..
День в тот день был вторник ещё.
Вечер.
Она же ему рубашку гладила.
Вторник был. Вечер был, Олег Юрьевич у плиты стоял и варил пельмени. О работе больше не думал. Хорошая женщина Жень, насмешница только.
– А? Ты что-то сказала?
– Да я так. Ничего.
– Нет, ты что-то сказала.
– Я сказала, ты скоро имя своё позабудешь.
– Своё?
– Своё, своё. Моё ты и так путаешь.
– Я думал, ты что-то сказала.
Сел на стул, ноги вытянул вперёд. Вице-президент Буш выразил удовлетворение… Он сказал, что гласность и демократизация… Она ж к нему, как будто с дежурства когда, – по вторникам, – по вторникам, значит.
… в Советском Союзе…
… открывают возможность…
– Выключи ты это Би-би-си ненормальное, сколько можно.
– Это не Би-би-си. Это «Маяк».
О забывчивости. – Имя Олег Юрьевич, нет, своё – хорошо, а вот возраст… с возрастом часто… Не желает мириться отчего-то сознание с тем, что зубы неспроста теряются и печень прихватывает, а кто скажи: время дальше не так пойдёт, куда ж дальше? – ведь, смех смехом, правда, поверит. Такой человек Олег Юрьевич. После сорока лет у него будто обратный счёт годам открылся (потому, наверное, что новый десяток разменял в год общественного подъёма), – исполнилось сорок один, а самому кажется, что тридцать девять; сорок два исполнилось, а кажется, будто тридцать восемь; скоро сорок три, а ждёшь, как тридцать семь – пушкинское, роковое. Черта!.. Ну почему черта обязательно? Чему черта? Ничему не черта. Никому ни черта он не должен. Работать, работать надо. Время такое.
Молод князь – молода и дума. А годы, они всё-таки годы… Как жить дальше-то будем? Опять же, о времени:
– … – вздох.
Вот правда об Олеге Юрьевиче: он был художником.
Самым настоящим – с кисточкой и палитрой.
Это на службе он служащим был (хоть и работал у них всего три месяца, а уже – чем не карьера? – профорг), но дома и в душе – был он художником. Да, был художником. Именно так. Пусть не кончал академий, но был художником (… или училищ…) – писал. И не Малевича он почитал, а Шишкина (тайно) и (тайно!) Саврасова, чем бы мог общественный вкус эпатировать зло, кабы не природная скромность… Трудно быть реалистом. Сегодня. Колонковая сегодня кисточка денег стоит. А ты сам по себе. Без диплома, без связей. Не член. Труд и способности.
– Ну-ну.
Камамбер.
(Впрочем, нам-то какая разница – художник он или музыкант, или фокусник, или просто, скажем, книг по вечерам читатель, или зритель TV. Семьянин. Да нет, не семьянин уже. Бог с этим. Был бы человек хороший.)
Съели они в тот вечер пельмени, сели чай пить. Вдруг Женя бац по лбу себя:
– Я ж сыр камамбер купила! – и в прихожую, где сумка висит.
Стали сыр камамбер есть. Дефицит плеснючий. Дорогой: четыре рубля тогда стоил. Олег Юрьевич говорит:
– После этого сыра надо зубы чистить, – и рассказывает он историю, как ещё при Андропове выкинули в их гастрономе сыр камамбер – в миг народ раскупил. Домой приносят, а сыр с плесенью. Все возмущены. Понесли в гастроном обратно. Продавцы быстро смекнули в чём дело. Давайте ваш камамбер, эва, плесень какая. Не дураки.
– Кстати, ты ничего не слышала, что они про закон о печати думают? Говорят, скоро.
– Кто они?
– Ну, правительство.
– Нет, – ответила Женя, – не слышала. Мне то же самое, знаешь про что? Про икру морских ежей рассказывали. Поступила икра в продажу, где, я не помню, неважно где – дефицит чудовищный. Не то что пельмени. Никто, конечно, не знает, с чем такую едят – не кетовая, но расхватали, конечно… Дома та же история, банки открыли – один йод, в рот не взять… В магазин, к заведующему… А те и рады стараться, всё назад принимают. Она полезная. Ты знаешь, какая полезная?
Олег Юрьевич знал. Он сказал:
– Мне ещё рано. Справляюсь.
Подбоченился.
– Это как посмотреть, Алик, оно никогда не поздно.
– Да ну? – не поверил Олег Юрьевич.
– А разве нет?
– А разве я что-то не так?
– А разве я что-то сказала?
Она ничего не сказала, но он задумался. Ненадолго.
– Я ничего не сказала.
Перестал думать.
– Этой икры, между прочим, я мог тонну приобрести.
– Ты?
– Я, – подтвердил не без гордости Олег Юрьевич. По правде сказать, он забыл совершенно, рассказывал или нет эту историю. – Я тебе не рассказывал, как в Томск ездил?
– Как в Томск – да. Про икру – нет.
– Странно.
Суть дела в следующем.
В апреле месяце побывал Олег Юрьевич в городе Томске, так получилось. И жил он там, так получилось, целых три дня в гостинице, и был ему соседом по номеру один молодой человек из Владивостока, – если посмотреть на карту, Томск будет между Владивостоком как раз и Ленинградом посередине. А звали того человека Александр Потапов, и приехал он на Дальний Восток осенью прошлого года. Так вот: в одном проживая гостиничном номере, Олег и Александр две ночи напролёт обсуждали перспективы развития нашего общества. Гласность, демократизация, соревновательность. Сталин, Бухарин, Нина Андреева. Бюрократия наступает. Сталинисты не спят. Но есть у нас «Огонёк» и «Московские новости»!..
Когда ж дошли до кооперации, её возможностей, Александр признался Олегу, что он как прораб перестройки имеет идею. Придумал даже название – «Исцелитель». Кооператив «Исцелитель», целебные снадобья Дальнего Востока. Трав у них на Дальнем Востоке – рви, не хочу – корни всякие, элеутерококка, например, – «дешёвое и эффективное средство для поднятия жизненного тонуса», или корни аралии, или китайского лимонника ягоды и семена… Но чего особенно много у них, так это морских ежей. Всё побережье, оказывается, усеяно морскими ежами. Их, ежей, миллионы! Ныряй – собирай! Плодятся как черти! И в каждом – страшно подумать – икра! Ну, не в каждом – во многих, но какая зато, икра, она уникальная! Столько в ней, в этой икре, биологически активных веществ содержится, что дух захватывает, когда поешь, – вот какая! Покупают её за валюту японцы, знают цену продукту. Иногда… да что «иногда»! – исключительно редко, почти никогда – в магазинах появится Владивостока – три рубля за сто грамм – незамедля раскупят!.. Александр сказал, что за месяц он смог бы с товарищем при хорошей погоде минимум тонну добыть, а когда бы ещё был в Европе надёжный у них человек, и когда бы в Европе он икру так рублей, ну, по шесть продавал, по цене, так сказать, ко-о-пе-ра-тивной… вот тогда бы… тогда бы… «Да за чем же дело тогда?» – возбуждённо воскликнул Олег Юрьевич.
В общем, стали они обсуждать – и в общем, и в частностях – план создания кооператива. Как перевозить, где хранить, как рекламировать… А как государство на этот проект посмотрит (ещё не освободившееся до конца от пут тоталитаризма)? Не испугает ли его слово «промысел»?… А нельзя ли из ежовых панцирей безделушки делать – будто бы основная работа, – а икру пустить как вторичный продукт?…
Решили: Александр Потапов на месте ещё раз подумает, побеседует кое с кем, посоветуется, купит маску и ласты, пойдёт в исполком, ну а двинется дело – сразу чиркнет Олегу письмо, запускай, мол, машину – пора! Тут же даст Олег объявление и откроет запись на очередь. А когда к нему Александр прибудет с первой партией этой самой икры – небольшой – килограммчиков так для начала где-нибудь до двадцати… – список будет готов, – раскидают икру за два дня, пока ещё свежая, и будьте здоровы, – здорово, да?
– Нет, не здорово, – Женя сказала. – Никуда не годится. Одно прожектёрство.
– А по-моему, просто здорово, – стоял на своём Олег Юрьевич. – Красивый план.
– Нет, одно прожектёрство.
– Очень, очень красивый…
– Ну а дальше-то что?
– Он письмо не прислал.
– Вот обманщик! – всплеснула руками.
Не понравилось это Олегу Юрьевичу. Он сказал назидательно:
– Не надо иронизировать, это во-первых. А во-вторых…
Тут Женя вставила:
– … обижаться.
– В-третьих, Женя, при чём тут обманщик? Сорвалось, ну так что же из этого? С кем не бывает… Значит, были причины. Всё-таки Дальний Восток, это край света, можно сказать, понимаешь?
– Он и замёрзнуть мог, – согласилась Женя, – столько нырять. Брррр.
– Японское море не Финский залив.
– А он спортсмен?
– Инженер.
– Ух ты!
– Да. Вот так. Так что видишь сама, план какой замечательный. Красивый план, изящный. С размахом. Нет, оцени: тонна икры целая!..
– Баночки бы хватило…
– Кому?
– Никому. Шутка. Ты зачем серьёзный такой?
– Все что-то делают.
Спят. Она спит, он проснулся. Он на потолок глядит – в темноту. Глупость какую вчера показали, про НЛО – бред. Не спится Олегу Юрьевичу. Не надо ему икры ежовой. Хорош. О Господи! Совсем забыл: вчера же вторник был – не сходил на комбинат (а на какой комбинат, ему одному известно, – столь глубоко в мысли Олега Юрьевича нам не дано проникнуть). Тьфу, пропасть!
Уснул по новой.
Утром чудо случилось.
Олег Юрьевич на работу собирается. Женя домой торопится, будто с дежурства, он открыл ей дверь, глядь: к нему почтальон поднимается.
Вот чудо. Говорит почтальон:
– Распишитесь.
Обомлел Олег Юрьевич – телеграмма-то из Владивостока.
ПРИЛЕТАЮ ЧЕТВЕРГ РЕЙСОМ 3935 АЛЕКСАНДР
– Быть не может!
Ан нет, ещё как может.
– О-ля-ля, – говорит весело Женя. – Успеха тебе, друг мой. А меня, извини, ждут. Сам выкручивайся.
– Почему он, подлец, письмо не прислал?!
На такой вопрос почтальон ответа не ведает – удаляется восвояси.
И стоит Олег Юрьевич, как перст, один – немая сцена для одного актёра.
Женя – хлоп, уходящая, дверью внизу, почтальон – хлоп, уходящий, и мяучит, как в издёвку, собака… то есть кошка, вернее.
До сих пор, признаться, лишь вступление было. Всё действие – впереди.
Плохо тот знает Олега Юрьевича, кто считает, что врасплох его застигнуть можно. Вовсе нет. Собравшись с мыслями, торопится на службу Олег Юрьевич, умственно обозревая потенциальных клиентов.
– Пал Саныч, ты вот что скажи мне… тут у меня по профсоюзной линии есть возможность… целебное, знаешь ли, средство… и очень редкое… ты как?
– Извините. Валентин Осипович, я к вам на минутку… может, не знаю, вам и не так интересно… но я список тут один составляю… тут, знаете, вышел кооператив на меня… один… с одним предложением…
– Товарищи! Икра морских ежей чрезвычайно полезная.
Так говорил Олег Юрьевич.
Никто не спорил. Слушали недоверчиво, но внимательно. Удивительны качества ежовой икры. Поражают они воображение. Чтобы так да влияло?
– Заливаешь, Олег.
– Правда, правда.
Но что характерно: отнеслись к предложению Олега Юрьевича как бы с юмором все. Если кто и записывался, то как бы шутя.
Всем нужна, казалось, икра, но казаться всем в ней нуждающимся никому не хотелось.
Олег Юрьевич по коридорам бегал, в комнаты заглядывал. Всё своё красноречие и такт, и упорство, и умение с людьми ладить, и убеждённость в правоте общеполезного дела – всё положил на алтарь просветительства. Но как нелегко найти покупателей, чтобы побольше!.. Удастся ли к завтраму на двадцать кило наскрести? Вот ведь задача…
После обеда Вика подходит.
– А ведь гроза будет, Олег Юрьевич.
– Да, – отвечает, – парит…
– Мне-то даром не надо, но есть у меня знакомые…
О молодость! Сто семьдесят пять грамм – что за цифра? Олег Юрьевич уговорил взять двести. Вика характеристику протягивает.
– Куда это?
– В правление садоводческого товарищества «Восход» по случаю перерегистрации… – «брысь, брысь, окаянная!..» – подмахнул и тут же забыл по своему обыкновению о существе документа.
«Весы!» – вспомнил Олег Юрьевич. У него весов не было.
Фёдор Львович обещал дать особую мензурку.
Геннадий Анатольевич сказал, что купит ещё, если всё хорошо получится.
– А какое действие у неё, – спросил Дмитрий Григорьевич, – единоразовое или надолго?
– К сожалению, единоразовое, – ответил Олег Юрьевич.
– А жаль, – сказала Маргарита Кирилловна.
В конце рабочего дня сел на телефон, стал знакомым названивать. Вот кому позвонил Олег Юрьевич. – Двум эмэнэсам из отраслевой лаборатории «Страстотерпцев и К°», художнику-прикладнику Терещенко, мастеру абажуров, Евдокимову из кинофикации, Черенкову Дмитрию Константиновичу, инструктологу (правда, пришлось говорить не с ним, а с его энергичной супругой, взявшейся представлять ещё и интересы некоего философа – свободного, было сказано, философа, – недавно выгнанного из вневедомственной охраны), позвонил Владимиру Петровичу Лодыгину, тоже учёному и к тому ж известному ловеласу, и одному на структурализме рехнувшемуся, наоборот, аскету, слывшему в узких кругах стиховедом, отчество которого Олег Юрьевич, к своему великому сожалению, совершенно забыл (а когда-то вместе в санатории были), как забыл, впрочем, и самое имя, от чего испытал щемящее чувство стыда, особенно понял когда, что перепутал фамилию. А ещё позвонил Сергею Филипповичу, институтскому другу первой жены, и знакомому маклеру позвонил, два года назад разменявшему со второй. (Со второй женой то есть.)
То есть со второй женой разменял маклер Олега Юрьевича.
Голова кругом.
Бардак кругом.
Круг знакомых у Олега Юрьевича был необычайно широк. А день жаркий был.
Натурально рабочий день исчерпал себя, когда содрали с Олега Юрьевича трёху на юбилей Черносвитова, – он пошёл домой с чистой совестью.
Но не смог не зайти в Дом культуры.
На втором этаже десятью работами имела состояться выставка его акварелей.
Олег Юрьевич поднялся на третий этаж.
Инициативная, как обычно, по средам (в комнате кружка мягкой игрушки) там заседала группа.
Двое – с виду личности одинаково яркие, но один ростом пониже, а другой ростом повыше – держали отчёт о субботних событиях.
– Власти прислали военный оркестр, – докладывал тот, кто ростом пониже. – Двадцать два музыканта с пюпитрами и дирижёром, они разместились между колонн. Ровно в шестнадцать ноль-ноль все уже были на месте. Я поднялся по ступеням собора и обратился к присутствующим со словами приветствия. Но дирижёр, пребывавший доселе в бездействии, вдруг неожиданно взмахнул палочкой, и грянула музыка.
– Они не дали нам говорить, – продолжил рассказ тот, кто ростом повыше. – Они играли так громко, что слов не было слышно. Когда же закончились «Амурские волны», я подошёл к дирижёру и попросил не мешать проводить митинг.
– И знаете, что он ответил? – продолжил было тот, кто пониже, но тот, кто повыше, сам сказал:
– Он ответил, что сегодня суббота, и им предписано создавать атмосферу праздника.
– При чём тут суббота? – не без желания обратить на себя внимание громко воскликнул Олег Юрьевич.
– Разумеется, ни при чём. Они исполнили «Прощание славянки»…
– А мы развернули лозунги…
– Но публика…
– Но прохожие…
– Но те, кто оказался рядом и ничего не знал про митинг…
– Они окружили оркестр и стали слушать…
– А мы…
– А мы смешались в толпе…
– Представьте себе, мы смешались в толпе, и так оно вышло, будто мы для того и пришли туда, чтобы музыку эту послушать…
– Братцы, братцы, – воскликнул Олег Юрьевич, – про что вы тут говорите? В вас столько энергии! У меня завтра икра морских ежей будет. Записывайтесь, кто хочет.
Он многих знал в этой комнате, хотя и не близко, и не казалось ему, что запанибратничает. А потому был несколько обескуражен вопросом:
– Вы, собственно, кто?
Секретарь инициативной группы, сидевший в углу за столом и думавший (а в прошлом преподававший лечебную гимнастику), бесстрастно представил:
– Это художник-любитель Олег Егоров. У него вернисаж на втором этаже.
Олег Юрьевич не успел обидеться на «любителя».
– Ах вот оно что, – подошёл и заглянул в глаза Олегу Юрьевичу среднего роста человек подозрительно обыкновенной наружности. – Так вы, как я посмотрю, член общества «Память».
Олег Юрьевич испугался не на шутку.
– Господь с вами. С какой стати?
– Говорите прямо: вы за или против многопартийности?
– За, за! – заспешил Олег Юрьевич.
– Так это ваши берёзы?
– Где?
– Внизу!
– Там не только берёзы. Разве там только берёзы?
Но тут человек среднего роста и подозрительно обыкновенной наружности обнаружил потеплением взгляда рост своего благорасположения к Олегу Юрьевичу. Он сказал:
– Всё правильно. Я так. Весьма даже реалистично. Не люблю вычурности.
Олег Юрьевич оправдывался:
– Я и другие деревья пишу… Не только берёзы… Я вообще природу люблю…
– Ну ладно, ладно…
– Сосны, к примеру…
– Почём икра?
– Шесть рублей сто грамм.
– Отойдёмте в сторонку.
Дома, когда домой пришёл, дома-то совсем голова рассохлась. Чердак трещит – крыша плывёт. Олег Юрьевич надумал душ принять, но вот казус: под душем стоя, поймал он себя на том, что не помнит, как то называется, чем голову моют (да не мыло же!.. не мыло… на мыло, к слову сказать, талоны чуть позже ввели…). Шампунь! Скоро вспомнилось, и надо же… Хватило заминки трухнуть: никак начинается?
В порядке самоуспокоения рекультивировал Олег Юрьевич в своём утомлённом сознании ряд слов типа той же «рекультивации» и «дайджеста», и всё бы хорошо было, но отключили горячую воду. Больше искать слова не пришлось, они сами собой попрыгали с языка, да такие ёмкие, не в пример тем, родные, что Олег Юрьевич вконец успокоился.
За столом сидя, список просматривал – считал-пересчитывал, складывал, что перемножил, и брал от суммы процент, а выходило разное… Поесть захотел – не купил по дороге батон (вот ведь память!..) – с чем теперь камамбер есть, когда батон не куплен?
Пуст холодильник – и пусть, больше её поместится, но голова, голова, голова… головушка!..
Не говоря уже о политическом обозревателе.
Вот кто герой! Как он страдал, бедняжечка! И выстоял, выстоял – не сломился!.. Оказывается, в годы застоя их принуждали (это обозревателей-то политических) искать в зарубежной печати нужные отклики на советские инициативы, – они не хотели, сопротивлялись, а их заставляли насильно, а откликов было с гулькин нос; теперь же никто не заставляет, но откликов так много и такие они все хорошие, что он и сам, без приказов и распоряжений, рад обозревать их по зову совести.
Олег Юрьевич переключил на другую программу. Всё правильно: так он и думал. Тут Олега Юрьевича совсем скривило. «Пожелай, красавица, мне приятного аппетита, сегодня в нашей стране День Общепита».
Вроде как припев:
– Я скажу вам всем: я сегодня всё съем. Съем. Съем. Съем. Рушится образ врага.
Индюк. Его Индюком зовут, автора текста и лидера группы. Кликуха такая – Индюк. «Индюк ты индюк! Индюк, индюк, – скрежетал зубами Олег Юрьевич. – Индюк! – сам себя заводил. – Индюк!»
Он выключил телевизор.
– Женю будьте добры, – но тут же опомнился. – Прости, Валера, прости, не узнал. Долго жить будешь. Ты что делаешь?
– Привет, Олег. Бельё стираю[29].
– А Женя чего?
– Ничего. Спать легла. У неё сегодня дежурство было.
– Ну да, – произнёс Олег Юрьевич. – Извини, пожалуйста, – произнёс и растерялся вдруг – от того, что извиняться надумал, и ещё растерялся больше – от того, что растерялся именно от этого.
Хотел трубку повесить, но Валера остановил:
– Подожди, вопрос к тебе есть.
– Какой?
– Деликатный.
– Ну, – приготовился, – какой деликатный?
Тот медлил. Чувствуется, слова подбирает.
– Олег. Ты про икру морских ежей ничего не слышал?
– Как не слышал – слышал. Ну. Икра. Тебе, что ли, надо?
– Нет. Я тебе хотел предложить.
– Мне?… Ты?…
– По секрету, Олег. У Женьки моей, видишь ли, связи появились… кой-какие… Она говорит, может достать, сколько хочешь. Хочешь?
– Не хочу, – сказал Олег Юрьевич. – До свидания.
Настроение испортилось окончательно. Олег Юрьевич к соседу по лестничной площадке пошёл – за банками (надо же будет её расфасовывать), а тот, даром что купит для пробы сто грамм, стал канистру навязывать. «Берите, берите, она для воды питьевой». – «Зачем?» – «В аэропорту пригодится». – «Да что я с ней делать буду?» – «Надо ёмкость иметь». – «Обойдёмся, не надо». – «Обязательно надо. Вы не знаете, в чём привезут. Может всё что угодно случиться».
И убедил.
И взял.
«И возьму!» – сказал себе Олег Юрьевич, поставив канистру в ноги, и медленно, будто ещё не всё обдумал, под одеяло полез.
Спать лёг – звонит Черносвитов.
– Не стыдно? Говори, совсем не стыдно? Или всё-таки стыдно немножко? Знаю, знаю, не стыдно. Эх вы… Хоть бы попомнил хоть кто-нибудь… Списали – забыли. А я!.. А я ещё… А меня!.. А меня уже…
Олег Юрьевич не сразу понял, что надобно Черносвитову.
– Я, Владлен Константинович, не пойму, вы про что?
– Про что, про что… Про то! Сколько её хранить можно?
– А… её… В холодильнике месяц. Наверное.
– Так… так… так… – повторял, прикидывая, Черносвитов, – ну что ж, ну что ж, голубчик ты мой Олег Юрьевич, организуй-ка ты мне, старику, килограммчик…
– Сколько? Сколько?! Ого! – восхитился Олег Юрьевич. – Да, это я понимаю. Это да. Но, Владлен Константинович, она дорогая. Ничего? Не смущает?
– В моём возрасте грех, – сказал Черносвитов, – деньги… деньги считать… на хорошее.
– И хорошо, – порадовался за Черносвитова Олег Юрьевич, – просто здорово!
– Но одно меня беспокоит, – поделился тревогой своей Владлен Константинович, – не скиснет ли она, зараза… Ведь гроза начинается.
– Я не слышу грозы.
– Это ты на Гражданке ещё не слышишь, а у нас на Плеханова, слышишь, грохает? Во. Слышишь, грохнуло? Во!
Прислушался Олег Юрьевич.
– Что-то тихо, не слышу… – но тут и до них докатился раскат. – Верно, грохает!..
– Во.
– Ну так что же теперь?
– Боюсь…
– Вы не бойтесь, не скиснет… Не молоко… Если рейс не отменят…
– Если рейс не отменят…
– Не отменят…
– Отменят…
– Отменят…
И пошёл этой ночью он в лес по грибы, а в лесу кроме сосен растут берёзы. Под берёзами подберёзовики растут, и растёт мухомор на пригорке. И другие растут растения, в полный рост растут. Нет Жени, а глас есть: «Не в коня корм пошёл!» – и вздохнул Олег Юрьевич, тяжелея сердцем, – этой самой икрою морских ежей обожрался он вусмерть.
Да и нам, по правде, приелось.
Оставим же Олега Юрьевича в покое и весь этот взбрыкивающий психологизм, тоску по предприимчивости, и всё такое – выеденного яйца всё это не стоит по сравнению с громом небесным и крушащей стихией. Что было, то было, но всё прошло. Что сегодня вспомнит герой по прошествии времени? Про икру-то, про ту, поди, всё забыл. А как тогда в канун встречи к окну подошёл, проснувшись, и всколыхнулось пространство…
И казалось ему, что мог он понять, но не знал что – не готов был к озарению.
А гроза в самом деле грозная – свирепая была, буйная, яростная. Поломало деревья. Были жертвы тогда: двух человек убило напротив Публички (и читатели книг и журналов потом рассуждали, почему не послужил громоотводом памятник императрице…). А ещё в «новостях» сказали, что случилось на Невском проспекте: проникла в магазин «Охота и рыболовство» шаровая молния и попала в металлический аппарат кассы. Только тут нам след и себя укорить, – что-то с памятью нашей тоже стало: то же днём было, а не ночью. В другой раз. Перепутали малость. Ну, ладно.
Известной доли надуманности не избежит ни одно правдивое повествование.
Встреча так состоялась.
Он у эскалатора ждал, а они, удачно приземлившиеся, ехали, ехали, ехали – сначала японцы, потом спортсмены, а дальше просто дальневосточные жители. Вглядывается Олег Юрьевич в их лица – ищет, ждёт, готовится – и вдруг – о Господи! – сердце как в пропасть – знакомое! Как он увидел Александра, так и потемнело в глазах. И онемели члены его. А тот себе едет на эскалаторе – в одной руке сумка, другой – знак подаёт.
Было время опомниться.
– Санька, ёлки зелёные… Ты, Санька… Александр… А… А… Александр, даёшь…
Александр ему руку протягивает.
– Здорово, батя. Ты что? (А сам баском, баском, вот, мол, взрослый какой…)
– Да откуда же ты?
– Из Владивостока.
– Это я понимаю, из Владивостока… Вы же в Хабаровске живёте…
– Какой «в Хабаровске»! Ты что, «в Хабаровске»… Мы уже год во Владивостоке. Я тебе писал, ты что?… когда полковника дали…
«А ведь верно, писал», – вспомнил с тоскою Олег Юрьевич (и как сам на каникулы звал в гости приехать, также вспомнил).
– Скоро мамка твоя… так дело пойдёт… генеральшей станет…
– Не. Не станет.
– Возмужал, вырос…
– А ты-то чего худеешь? Работа изводит? Ты держись, батя. Ты чего? Ты как будто не меня встречаешь?
Олег Юрьевич уже совсем очухался.
– Тебя, тебя, – произнёс он уверенно, – кого же как не тебя?… Тебя, конечно.
Он посмотрел на канистру.
– Тебя!
Обнялись.
1988