— В любой момент могут позвонить, — сказал Дэн Блэкмор серьезной светловолосой женщине, которая стояла рядом с ним. — Вчера вечером Мэйсон предупредил меня по диску, что мой отдых закончится до полудня.
На секунду он отвернулся, ощущая приступ того щемящего чувства, которое испытывает большинство людей, когда им требуется внезапно отвлечься от всего, на миг освободиться от власти Времени.
— Но мы провели хорошие солнечные дни — мы были абсолютно свободны от напряжения, — добавил он, сжав ее руку. — Правда, дорогая?
— Полагаю, ты можешь и так сказать, Дэн, — ответила его жена. — Но иногда я думаю, что мы единственные люди в мире, которые точно знают, что может означать такая свобода.
Это был первый отпуск Блэкмора за четыре года, и он не мог избавиться от чувства, что этот отпуск мог стать последним.
Хорошенько покопавшись в памяти, он мог вспомнить более ранний отдых, который казался бодрящим, но только потому, что тогда Блэкмор был удивительно молод: он мог заниматься спортом на свежем воздухе десять или двенадцать часов подряд и заниматься опасными видами спорта. Например, он забирался на отвесные скалы, увлекался серфингом и подводным плаванием с аквалангом на Багамах, долгими прогулками по пересеченной местности, стрельбой из лука и дартсом, которые могли быть опасными, если ты ослабишь бдительность, а твой соперник останется настороже.
В тридцать четыре года он все еще мог сойти за студента университета, и мог так же сопротивляться физической усталости, как и в молодости. Но однажды ты переходишь предел — и забываешь о прежнем авантюризме ради своего собственного блага; тогда формируются запреты, которые уже трудно преодолеть.
Наверное, все это было связано с тем фактом, что он больше не был на Багамах и что большинство молодых людей, разделявших его веру в то, что убийство копьем акул и барракуд — это самый сложный подводный вид спорта, давным-давно сдались и разъехались по домам.
Нечто подобное могло случиться, если бы доска для серфинга, на которой ты стоял, перевернулась там, где уровень прибрежного загрязнения не был определен заранее. В таком случае можно просто захлебываться и задыхаться какое-то время, ощущая резкий вкус во рту. Но гораздо более вероятно, что человек окунулся бы в опасное подводное течение, настолько опасное, что потом пришлось делать пересадку кожи.
С другой стороны, все не так уж сильно изменилось за эти годы. Юноша, которым он был, и он теперешний, оба занимались экологическими исследованиями по правительственному проекту, порой ловя себя на мысли, что у экологии много общего с брошенным щенком, яростно тявкающим вслед людям и мечтающим о несбыточных вещах.
Тогда Блэкмор, движимый беспокойством, вопреки собственной воле подобрал щенка и пошел с ним дальше, а щенок в его руках превратился в дикобраза — чудовищного зверя с огромными иглами и острыми, как бритва, когтями. Это было почти так же опасно, как дергать тигра за хвост.
— Когда ты достиг главного, великого прорыва, — услышал он собственные слова, — возникает чувство, что абсолютная победа может быть вполне достижима; и ради этого можно снова положить голову на плаху и легче принять такую смертельную угрозу.
Ответ Хелен Блэкмор прозвучал не сразу; у Дэна была возможность еще раз осмотреться вокруг и насладиться величественной красотой окружающего мира.
Каким прекрасным все казалось ему, каким далеким от распада и разрушения, охватившего все прочие места! Аквариум с морской водой, который стоял на возвышении посреди застекленной террасы, был таким же очаровательным, как и вид через панорамное окно, напротив которого он возлежал в кресле с мягкими подушками.
За окном тянулась полоса открытой местности, которая отдаленно напоминала море, так как бесчисленные золотые колосья качались на ветру, и в отдалении был виден маяк. Океаническая перспектива простиралась на мили, до самого почти безоблачного летнего неба.
Но еще больше напоминал океан (пусть и небольшого размера) сам аквариум, так как, казалось, он переносил море прямо на террасу, несмотря на тот, что сосуд был невелик и Блэкмор мог охватить его руками, как будто заключая в объятия; точно так же он держал в объятиях жену всего несколько минут назад.
В круглой стеклянной чаше, среди колышущихся ветвей и миниатюрных коралловых рифов, рыбки фантастических форм и размеров резвились в точности так, как будто они были созданы в самом море — великом «Родителе тайн» и, конечно, самого человечества.
Блэкмор чувствовал слабый приступ вины всякий раз, когда цитировал Суинберна, но только в глубине души, потому что ему нравилось думать о себе как о человеке, свободном от эмоциональных расстройств, распространенных в викторианскую эпоху. Но великие поэты, в конце концов, не старели, и, несомненно, это была его привилегия — вызывать в памяти бессмертные строки, от Спенсера до Одена и Роберта Грейвса.
Конечно, не следовало забывать и Шелли, у которого было несколько чудесных вещей о голубом Средиземном море, единственном море, которое оставалось на две трети незагрязненным и которое Блэкмор мог все еще представить себе, так как однажды он пролетал высоко над ним на реактивном самолете.
«Почему так случилось?» — спрашивал он себя тысячу раз. Защищали ли его каким-то непостижимым образом древние боги? Это казалось маловероятным, так как на берегах этого самого моря слуха древних людей впервые коснулся отчаянный крик «Великий Пан мертв!»
Затем заговорила Хелен Блэкмор, по-видимому, отвечая на те слова, которые он произнес минуту назад.
— Мейсону и остальным не нужно закручивать гайки, в чем ты их обвинял. Я точно цитирую твои слова. Неужели они не достаточно проницательны, чтобы понять: что человек, который посвятил лучшие годы своей жизни проведению тщательных исследований, носит в себе своего собственного встроенного надсмотрщика?
Она на мгновение умолкла, а затем продолжила сердито:
— Как они представляют тебя? А себя? Они просто благонамеренные, но сильно напуганные мужчины, или они — тайные палачи, которые чувствовали бы себя как дома в Лондонском Тауэре семь, восемь или десять веков назад? У меня всегда было плохо с датами. Трудно сказать, во всяком случае, когда они начали систематически отрубать головы людям за неудачи в достижении невозможного.
Ее голос звучал все резче:
— Закручивание гаек! Голову на плаху! Если такие средневековые идеи приходят тебе в голову, мне можно начинать беспокоиться о том, что может произойти с вдовой приговоренного мужчины. Они сравняют его с землей, не так ли? И выставят его жену и детей на продажу?
Если бы в этот самый момент на месте Блэкмора сидел кто-то другой, он бы не захотел отводить взгляд от панорамного окна. Но Блэкмор сейчас повернулся и обратил внимание на другой очаровательный вид, которым многие готовы были бы любоваться на протяжении лучших дней жизни, не считая, что они приносят какую-то жертву.
Определенно, время и внешние перемены, говорил он себе, никогда по-настоящему не могли затронуть внутреннее великолепие — да и также зримое великолепие — такой прекрасной женщины; понятие «старение» не имело отношения к ней.
— Ты судишь их слишком строго, — сказал Блэкмор. — На них возложены обязательства, с которыми они не могут справиться без посторонней помощи. Они просто рассчитывают, что я уберегу их от катастрофы, когда все за ними наблюдают. Ты знаешь, что может произойти в ином случае. Сейчас не стоит паниковать.
Хелен Блэкмор выдержала небольшую паузу, а затем сказала:
— Сколько у нас есть, Дэн? Пятнадцать лет? Двадцать? Все выглядит так безнадежно.
Она указала на панорамное окно, словно ветер, который дул над пшеничным полем, беспорядочно наклоняя стебли вправо и влево, вызывал в ней такие же сильные сомнения. Надежда и страх, надежда и страх — опасные качели.
— Эти акры золотого зерна — твой личный успех, Дэн, — сказала она. — Но это был самый дорогостоящий экологический проект, который когда-либо устраивали. Потребуется столетие и объединенные ресурсы всех людей на Земле, чтобы продублировать его в большем масштабе. Даже в ограниченном масштабе, здесь, в Соединенных Штатах, потребуется много времени. И кто осмелится сказать одним деморализованным людям: «Вы получите достаточно еды, чтобы обеспечить свое выживание», а другим: «Вы не получите еды, и вам придется погибнуть». Это приведет к хаосу — и открытым военным действиям.
Прежде чем Блэкмор успел что-то сказать в ответ, резкий треск прокатился эхом от стены до стены террасы, и маленькая черная дырочка появилась в центре панорамного окна; оно раскололось по всей длине.
Аквариум разлетелся на куски. Когда разбитое стекло звякнуло о пол, вода хлынула вперед мощным потоком, неся с собой рыбок и свернувшиеся комки ярко-зеленых водорослей.
Мгновение рыбки трепыхались на полу, силой вырванные из очищенного микрокосма, который имитировал коралловый риф на каких-то далеких, солнечных Азорских островах.
Потом снова послышался треск, и Блэкмор услышал крик жены, охваченной безумным испугом:
— Дэн, отойди от окна. О Господи…
Лишь на миг Блэкмор неподвижно застыл, его глаза сфокусировались на разбитом аквариуме, как будто нечто, чем бы оно ни было, превращающее террасу во взрывающийся кошмар, сконцентрировалось там, в центре худшей из всех возможных катастроф.
Затем он одеревенел от внезапного ужаса, осознав, что уничтожение аквариума был наименее значительным последствием случившегося. Теперь его жена поднялась на ноги; она вцепилась в руку Блэкмора, стараясь оттащить его в сторону.
Он мгновенно очнулся, подхватил ее и упал на колени, потянув Хелен за собой; они почти тотчас скрылись под подоконником.
Посмотрев вверх, Дэн обнаружил, что от оконного стекла не осталось ничего, кроме нескольких зазубренных осколков, выступавших из рамы, которая, казалось, почернела от дыма. Было сложно все рассмотреть из-под подоконника, с такой неудобной точки. Но казалось, легкое движение — что-то вроде ожившей синевы — можно было уловить краем глаза. Возможно, просто ветер раскачивал стебли пшеницы. Нельзя было сказать наверняка.
— Пригнись! — предупредил он, сжимая плечо жены. — Ты не заметила его?
— Нет, — выдохнула она. — Только движение колосьев.
— Как далеко от окна?
— В пятидесяти или шестидесяти футах. Дэн, будь осторожнее. Теперь он может быть ближе, ожидая, пока ты не сделаешь что-то безрассудное.
— Не люблю оставаться в неведении, — прошептал Блэкмор. — Если он появился, он так просто не уйдет — если он пришел сюда, чтобы убить меня.
Несколько раз в жизни Блэкмором овладевало такое сильное безрассудство, что он отбрасывал всю свою осторожность, и подвергался почти смертельному риску. Но в такие моменты его разум не полностью бездействовал, поэтому обычно он мог двигаться вперед, усваивая то, что ему удавалось почерпнуть из опыта.
Когда опасность была неминуемой и очень серьезной, часто лучше предпринять необычные действия, серьезно рискнуть и положить конец неопределенности. Если же человек колеблется и робеет, скорее всего, ему суждено проиграть, а не выиграть.
За разбитым стеклом мог прятаться хладнокровный убийца с оружием наготове — ожидая, пока медленно поднимающийся человек не покажется на виду. Он даже мог надеяться, что Блэкмор станет легкой мишенью, поднявшись в полный рост.
Дэн, вполне естественно, рассматривал это как невероятное проявление глупости. Но он не позволял себе думать о подобных вещах. Это было, несомненно, самое опасное, что он мог сделать. Но также это был лучший и самый быстрый способ выяснить, насколько серьезной была опасность.
Если в него не выстрелят в упор и если пуля не попадет в него с большого расстояния (а для этого требовалась поразительная точность и ловкость стрелка), то у Дэна останется время, чтобы снова нырнуть под подоконник так же быстро, как он встал. Он останется в поле зрения не более одной-двух секунд и враг просто не успеет прицелиться. Больше он никак не мог осмотреть все пшеничное поле.
Возможно, ему снесут голову. Но это было не хуже, чем ожидать, пока на террасе прогремит выстрел; убийца может перепрыгнуть через подоконник и встать посреди комнаты, переводя дуло ружья с Дэна на Хелен и обратно.
Может, подождать и попытаться поставить подножку предполагаемому убийце, схватив его за ноги, когда он войдет? Нет, шансы на поражение в таком случае будут достаточно велики. Человек, почти несомненно, предугадает такую энергичную попытку и будет настороже, чтобы отразить атаку. В яростной борьбе у вооруженного мужчины огромное преимущество. Даже если у него выкручены руки, и он вынужден стрелять наугад, то выстрел все равно может нанести непоправимый вред.
Блэкмор резко вскочил на ноги, не обращая внимания на испуганный вздох жены. Он тотчас сделал два быстрых шага назад, чтобы держаться от окна как можно дальше, но не выпускать пшеничное поле из вида. С большего расстояния он мог видеть его почти полностью, но только не те жизненно важные двадцать пять акров, которые находились прямо под окном.
Не одна, не две, а двадцать секунд прошли с тех пор, как Блэкмор посмотрел вдаль, его тело застыло, как тотемный столб. Но если голова на вершине тотема могла оказаться лучшей из всех возможных мелких целей, то человек, которого увидел Блэкмор, больше не мог осознать это.
Он находился, по крайней мере, в восьмидесяти футах и спасался бегством, его тело было гротескно наклонено, а руки крутились. Он расчищал себе путь на бегу, уничтожая растительность, как безумное испуганное животное, которому угрожал приближающийся неумолимый охотник.
Но Блэкмор не был вооружен и, определенно, не бежал по пшеничному полю. Он не мог внушить такой ужас. Но когда убегающий мужчина обернулся, чтобы посмотреть назад, и Блэкмор увидел, насколько тот похож на скелет, — тогда страх, который обуявший стрелка, стал понятнее.
Голод, или нечто близкое к голоду, могло сотворить такое с человеком, могло натянуть его нервы и заставить его обратиться в бегство, ища спасения от собственного акта насилия. Как будто сотворенное зло само по себе стало обвинением, неустанно преследующим преступника.
Внезапно пшеница сомкнулась вокруг человека, и он исчез из вида. Но длинноствольное ружье, которое служило ему для того, чтобы раздвигать колосья, и неистово рассекающие воздух руки еще несколько секунд виднелись над пшеницей. Руки и ствол ружья вздымались прямо, как перископы подводных лодок.
Затем Блэкмор нагнулся и помог жене подняться на ноги. Когда Дэн рассказал Хелен об увиденном, в ее глазах отразилось потрясающее облегчение. Но голос ее дрожал, и она продолжала держаться за мужа, чтобы не упасть.
— Должно быть, он потерял самообладание, — сказала она. — А, возможно, он просто хотел напугать тебя, просто хотел, чтобы ты знал: ошибочно думать, что ты здесь в безопасности, в то время как другие люди голодают.
Блэкмор покачал головой.
— Он пришел, чтобы убить меня. Я в этом не сомневаюсь. Если бы он лучше стрелял, его первый выстрел разбил бы аквариум. Но сначала пуля прошла бы сквозь меня.
— Дэн, неужели они так видят тебя? Владыка жизни и смерти с золотым ключом от урожая, болтающимся на запястье?
— Боюсь, что так, — сказал Блэкмор. — И это значит, что мне придется последовать за ним. Он первый мародер, который появился на этом участке береговой линии. Пока он не пойман, мы не узнаем, распространилась ли ненависть здесь так же быстро, как и на Западном побережье.
— Но здесь, в Новой Англии, еще не было настоящего голода.
— Это зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «голод», — сказал Блэкмор.
Внезапно Блэкмор повернулся и зашагал к противоположной стене террасы. У него промелькнула мысль: коммуникационный диск находится в середине стены, он окружен концентрическими катушками проводов, и такое ощущение, что перед ним мишень. Возможно, это была абсурдная мысль. Но если наблюдатель сосредоточится на объекте, который так выделяется в окружающем мире, то пристальное внимание будет обеспечено.
— Ему потребуется, по меньшей мере, тридцать минут, чтобы выбраться из пшеницы, — сказал он. — Нейтронные заграждения, которые я установил, заставят его бежать только вперед, пока он не достигнет дамбы. Я могу подобрать его через десять минут с астросамолета. Итак, у нас осталось достаточно времени, чтобы попытаться еще раз на него взглянуть. Из восемнадцати механизмов передачи изображения, разбросанных по всему полю, будет несложно активировать тот, что находится ближе к нему. Я хочу, чтобы ты увидела, как он выглядел, когда повернулся — как он был истощен. Потом мы еще поговорим о голоде — и истощении, если ты захочешь. Ты можешь и не захотеть.
Блэкмор щелкнул по диску, и подождал, пока он не засветится, прежде чем начать какие-то быстрые манипуляции с циферблатом дистанционного управления. Он знал, что до появления картинки пройдет целых две минуты, даже если ему повезет, так как активированному механизму передачи требуется уловить тепло тела убегающего мужчины и уточнить текстуру его кожи, мускулов и костей, прежде чем он сможет подняться в воздух и последовать за ним.
Понадобилось больше времени, чем он ожидал, почти четыре минуты. Но был важен и компенсационный фактор, так как механизм передачи стабилизировался с помощью рычагов; наконец зернистые помехи на v-образной трубке превратилась в свет, звук и цвет.
Сначала на светящемся диске возникли затылок и плечи убегающего человека, а затем и его лицо; оно виднелось с близкого расстояния.
Хелен Блэкмор вскрикнула и слегка покачнулась. Но она махнула мужу рукой, когда он начал пересекать комнату, чтобы подойти к ней.
— Все в порядке, — сказала она. — Выключи это. Я видела достаточно.
Блэкмор не выключил прибор. Иногда, просто изучая лицо человека, сложно сказать, является ли он жертвой психического заболевания, особенно если это худое, изможденное лицо голодающего. Удрученный, скрытный, безнадежный вид, вкупе с упадочной меланхолией обычно был опасным признаком. Но взгляд, близкий к маниакальному, казался выражением чего-то иного. Только сильнейший страх мог породить его, чувство, что ты попал в ловушку, и вся надежда на спасение пропала.
Нейтронные поля, которые защищали пшеничное поле на севере и юге, могли удержать мужчину на ограниченной территории, как указал Блэкмор; тому приходилось бежать только в одном направлении. Если бы он слишком сильно отклонился от курса, удар, сопровождаемый мышечным спазмом, мог бы подбросить его вверх, а потом свалить на землю. Этот опыт был болезненным — тут никаких сомнений не возникало.
Блэкмор был уверен только в одном. Ни у одного живого существа не могло быть таких ввалившихся глаз, таких выступающих скул, тонкой, как пергамент, натянутой кожи. Его глаза не просто лихорадочно блестели. Это были словно дыры в черепе, наполненные светящимся мерцанием.
Блэкмор едва ли надеялся, что жена простит его. Но он продолжал смотреть на экран еще минуту, испытывая и чувство глубокого сострадания, и злость, которая была ровной и безличной. Дэн мог бы простить мужчину за то, что тот пытался его убить, и не испытывать к нему недоброжелательности как к отдельному человеку. Но то, что пытался сделать человек, было угрозой, которую нельзя игнорировать, так как она била прямо по тому, что для Блэкмора представляло большую ценность, чем его собственная жизнь. По сравнению с этой угрозой опасность для жизни казалась просто ничтожной.
В течение нескольких оставшихся секунд — он почти дотянулся до диска, чтобы выключить его — устройство визуальной передачи продолжало следовать за бегущим по полю мужчиной, падающим и парящим, словно кружащая летучая мышь с аномальным зрением, не способная видеть в солнечном свете так же ясно, как в темноте.
Затем убегающий скелет на миг исчез, и показалось широкое пространство открытого неба. Высоко вверху висела одинокая птица с темным оперением. Она была похожа на грифа, но также могла оказаться и вороной. Блэкмор предпочитал думать, что это либо ворона, либо ястреб.
В ту секунду, когда диск потемнел, он слегка подрегулировал циферблат дистанционного контроля, чтобы он не охладился слишком быстро, и пересек комнату, вернувшись к разбитому панорамному окну.
— Извини, — сказал Блэкмор.
— За то, что сразу не выключил его? Я и не ожидала, что ты это сделаешь, правда. Это было бы безумием. Просто…
Она заколебалась, ее взгляд был обвиняющим.
— О, я не знаю. В этот раз все обошлось. Но, кажется, ты всегда в конечном итоге делаешь то, что хочешь. То же было прошлой ночью, когда мы обсуждали новости о цензуре. Ты знал: я подозревала, что ты что-то скрываешь от меня. Но ты не хотел, чтобы я знала о Нью-Йорке, Балтиморе и Чарльстоне. Поэтому ты начал говорить, уклончиво, о новостных отключениях в общем — как полезны они иногда.
— Хорошо, — ответил Блэкмор. — Поставки овощей и молочной продукции из районов, не охваченных голодом, становятся все меньше, особенно в Нью-Йорк. Но там еще не наступил голод. То, что ты только что сказала о Новой Англии, заставило меня подумать: тебе нужно увидеть, что голод может сделать с человеком, который, возможно, местный.
— Так ты выждал, пока он попытается тебя убить, прежде чем решил, что я могу узнать правду. Зачем, Дэн?
— Есть слово, которое может помочь все объяснить, — ответил Блэкмор. — «Экстраполировать». Это значит, конечно, взять известное и сделать на его основе какое-то важное открытие. Я решил пощадить тебя, потому что тебе тяжело временами принимать то, что кажется достаточно простым. Если предпосылка — базовые данные, — с которой ты начинаешь экстраполировать, необоснованна, то картина, которая у тебя складывается, определенно искажает реальность.
Хелен Блэкмор, казалось, внезапно решила больше не сердиться на мужа; ее обвинительный взгляд бесследно исчез.
— Дэн, послушай меня, — сказала она почти умоляюще. — Я хотела бы, чтобы ты сказал мне, как конкретно я искажаю реальность. Мне не придется напоминать тебе, что заболевания растений усложняются и становятся почти неизлечимыми. Если бы это было только истощение почвы — прогноз не был бы не мрачнее, чем, скажем, в 1980-м, когда опасность казалась огромной, и только человеческое упрямство помешало среагировать на происходящее… определенным образом… отрицательно.
— Это была не столько отрицательная реакция, сколько капитуляция, основанная на простой инерции, — сказал Блэкмор. — Кажется, такое всегда происходит, когда усилия продолжаются слишком долго, и шансы на благоприятный исход уменьшаются. Начинают действовать гедонистические побуждения, то же повторяется и на других уровнях.
— В гедонизме нет него плохого, до определенного момента, — сказала Хелен Блэкмор. — Он может сделать людей более терпимыми и щедрыми; они пожелают посвятить свои жизни обретению нового опыта и облегчению человеческих страданий.
— Согласен с тобой, — ответил Блэкмор. — Но камень преткновения, инерция, довольно сильно отличается от принципа удовольствия. На самом деле никому не нравиться признавать себя до такой степени побежденным. Человеческая природа не такова. Но когда подобное случается, возникает склонность смешать это с диким восторгом приятного развлечения; человек хочет спокойно перейти через холм к веселой ферме.
— Но неужели, Дэн, все это никак не связано с тем, о чем я только что сказала? Шансы на спасение стали ничтожными. Радиоактивные утечки из «мирно» используемых термоядерных реакторов растут, смертельные ядохимикаты все еще загрязняют реки и ручьи, и это через полвека, число устойчивых к антибиотикам организмов увеличивается с пугающей быстротой год за годом, ужасные бедствия в Восточной Европе, Индии и Китае, и — пять миллиардов голодных ртов, ждущих еды.
— Радиация не достигла критического уровня, — сказал Блэкмор. — Мы все еще можем с этим жить.
— Как чудесно! Выходит, ситуация нормализовалась хотя бы в одном отношении. И если киты и дельфины избегают Северной Атлантики до самого Северного Полярного Круга, то человеку не о чем беспокоиться. У него есть крылья, и Париж так же прекрасен весной — если ты можешь не обращать внимания на полуголодных детей.
— Я мог бы перечислить еще дюжину вредных факторов, — сказал Блэкмор. — Но голод — все еще первостепенная проблема, и действительно большая. Если бы здесь мы добились успеха…
Он посмотрел прямо на Хелен.
— Есть еще кое-что, о чем, по-моему, тебе уже известно. В Массачусетсе люди собирались на Мысе почти месяц, жили в лачугах на пляжах и ставили ловушки на омаров. Все съедобные водоросли на скалах собрали, а травы, растущие на склонах, в это время года ядовиты. Но из-за них казалось, что еды очень много, все больше и больше людей ели их. Потом люди начали умирать.
Потрясенная Хелен Блэкмор вздрогнула от ужаса.
— Полагаю, не надо тебе говорить, — продолжал Блэкмор, — что может случиться, если все это распространиться по пляжам Коннектикута. Вся моя пшеница может сгореть в пламени.
— Но, Дэн, это чепуха! С чего кто-то захочет сжечь ее? В этом не будет смысла.
— Боюсь, что будет. Все, что понятно, имеет смысл, и не важно, насколько искажены причины. Почему этот человек пришел убить меня? Если, как ты только что сказала, я стал символом сохранения разумного изобилия еды, то случившееся может показаться жестоким издевательством. Тлеющее негодование такого рода часто ведет к разрушительному насилию — и никакой заботы о последствиях.
— Но он мог дойти до отчаяния из-за простой нужды…
Блэкмор покачал головой.
— Я так не думаю. Он мог убежать с несколькими стеблями, не рискуя так сильно. Должно быть, его ненависть усилилась. И мне в любом случае необходимо выяснить, выражает ли эта разрушительная ярость и ненависть позицию одного ненормального человека, или зараза начала распространяться. Есть несколько решительных мер, которые можно предпринять…
— Но что ты сможешь выяснить, если его схватят? — усомнилась Хелен Блэкмор. — Что ты будешь делать? Проведешь несколько тестов, чтобы определить, насколько он ненормален?
— Это может помочь, — ответил Блэкмор. — Это будет гораздо лучше, чем позволить ему убежать. Но насколько заразной может стать такая эмоциональная нестабильность, будут выяснять люди более искусные, чем я. Серьезные психологические исследования сегодня находятся в стадии становления, несмотря на возврат к инфантилизму в ситуации фоновых структурных групп, которые действуют согласно обстоятельствам.
— Техника сравнительных схем никогда меня сильно не впечатляла, Дэн. Дедушка так же относился к гипотезе Фрейда, еще до того, как ее опровергли.
Блэкмор никогда не видел, чтобы она стояла так неподвижно и чтобы в глазах ее отражалась такая боль. Она снова устремила взгляд на пшеничное поле, и ее голос, когда она продолжила, был спокойно проницательным. Это было, по крайней мере, обманчиво, так как он знал, какую борьбу Хелен ведет, чтобы оставаться внешне спокойной.
— Эта пшеница могла бы помочь нашим потомкам — через сто лет, — сказала она. — Но — у нас их не будет, Дэн. Зачем притворяться? Свет погаснет — это только вопрос времени.
— И я все еще отказываюсь в это верить, — ответил Блэкмор. — Мне надо тебе кое-что сказать. Ты, может, меня не поймешь. Это по поводу пшеницы и по поводу того, чего мне стоило ее вырастить.
Блэкмор раскинул руки, как будто этим широким жестом изображал, как обнимает весь вид за окном.
— Ты можешь быть во многом права, — сказал он. — Но я продолжаю верить, что надежда на выживание людей уменьшится, если что-то случится хоть с одним стеблем пшеницы. В экспериментальном тестовом проекте важен каждый стебелек. Все еще нужно провести тесты со зрелым материалом, и истинный размер моего успеха — или неудачи — будет определен в соответствии с ценой эксперимента.
— Но ты еще думал и о чем-то другом, не так ли, Дэн? О чем-то, чего, по-твоему, я могу не понять.
Блэкмор кивнул.
— Это не просто объяснить. Но — что ж, когда человек заплатил высокую цену за что-то, о чем он не может позволить себе думать, будто все, сделанное им, может оказаться бессмысленным. Возможно, это и так. Но это означало бы предать самого себя — позволить мимолетному чувству отчаяния ослепить тебя только потому, что все туманно, что события в будущем могут развиваться совершенно иначе и они могут кардинально изменить тенденции, явленные в настоящем. Никакой катастрофы нельзя избежать; в истории все работает не так.
На приятном лице Блэкмора время оставило свои следы, он выглядел преждевременно постаревшим, но иногда размышления придавали ему вид чувствительного и ученого философа, который опирался на вековую мудрость человечества, но также не гнушался обсуждением некоторых из тех приказов, из которых он черпал жизненный опыт.
— Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил, — сказал он. — Только ненавистью к самому себе…
— Ненавистью к себе? Что ты имеешь в виду, Дэн?
— Что ж — тысячи лет символические обряды и церемонии ассоциировались с земледелием и сбором урожая. «Приношение снопов» был чем-то вроде символа торжества, чего-то, чем человек должен гордиться. Обряд берет начало в эпохе неолита. Но были времена, когда я возмущался всякий раз, когда мне приходилось приносить жертвы на этот алтарь. Я возмущался, что это стоило мне спокойствия духа и времени, которое я мог провести, занимаясь с тобой любовью.
— Пожалуйста, Дэн. Это необходимо?
— Думаю, да. Или ты не согласна?
— Ты же знаешь, что я не то имела в виду. Я говорю, что тебе необходимо притвориться, будто мы когда-то чему-то помешали… Дэн, почему ты представляешь все хуже, чем оно на самом деле есть? Я точно знаю, чего тебе это стоило в другом смысле.
Блэкмор ничего не сказал в ответ. Вместо этого он шагнул вперед, и обнял Хелен так быстро, что она не смогла бы возразить, даже если бы захотела. Он целовал ее волосы, губы, глаза, сначала легко, а затем так страстно и так требовательно обнял, что они оба застыли, перестав дышать; потом они с трудом, неохотно оторвались друг от друга.
Дэн видел, как сияют ее глаза, он понимал, что она снова бы притянула его в свои объятья, если бы он выбросил все прочие мысли из головы и просто подчинился бы ее желанию. Но он заставил себя встряхнуть головой и удовольствоваться простым созерцанием.
— Я представляю все слишком хорошо, — сказал он. — Он будет у дамбы через пятнадцать минут.
— Все в порядке, Дэн, — откликнулась Хелен. — Но будь осторожен.