Увидев Мориса, он в испуге замер.

— Входите,— пригласил Морис —Телеграмму посылал я.

— Где мадемуазель Жубелин?

— Можете спокойно называть ее Валери. Если уж вы имеете ключ от ее квартиры, то разрешите себе и такую фамильярность.

Кулонж нахмурился и подошел ближе,

— Где она?

— У меня дома. Жан-Люк позаботится о ней. Когда она узнала, что мы нашли убийцу Морэ, то потеряла сознание.

— Убийцу Морэ...

— Конечно. Это вы. А Валери ваша сообщница.

Кулонж не стал ни протестовать, ни лгать. Но сильное тело его как-то разом обмякло. Он понял, что возражать бесполезно, и решительно взял на себя ответственность за преступление. Кулонж тихо запер дверь, повернулся и сказал:

— Морэ был последним мерзавцем.

Морис промолчал, ему нечего было возразить.

— Я полагаю,— немного иронически продолжал Кулонж,— что теперь вы охотно выслушаете мое признание.

— Если только вы не предпочтете говорить в полиции...

— Нет.

Кулонж достал сигарету из позолоченной коробочки. По тому, как он сделал это, стало ясно, насколько хорошо ему известно жилище Валери. Затем он уселся против Мориса на пуфик.

— Я вас очень ценю, месье Латель,— начал он, закуривая.— Если не возражаете, мне бы хотелось сперва побеседовать с вами, как мужчина с мужчиной. Потом вы сможете составить свое собственное мнение. Вы уже слышали о драме в Бьевре, не правда ли? Давид Шнеберг был клиентом в моем банке. Он всегда пользовался именно моими услугами. Года полтора назад он пришел в банк и обратился ко мне...

Это была простая история, даже разочаровывающая своей банальностью. Шнеберг вручил Кулонжу пакет ценных бумаг, которые тот должен был продать, и получил расписку. Шнеберг не заметил, что между ценными бумагами большого формата лежали маленькие. 

— Я это тоже потом обнаружил. Там завалилось восемь свободно продаваемых бумаг на общую сумму восемь тысяч четыреста франков, о которых Шнеберг не знал. Я получал всего, девятьсот франков в месяц, а Шнеберг был так богат...

— Значит, вы их присвоили.

— Да. Некоторое время я выжидал,— Шнеберг ни о чем не спрашивал — и в конце концов продал. Но как нарочно, через два дня он их хватился. Он проверил свой сейф, не нашел бумаг и спросил меня, не обнаружились ли они случайно среди других. Я обещал проверить наличность.

— Вы не боялись, ведь у него не было на них расписки?

— В принципе да, но номера бумаг при операциях фиксируются. Если провести официальное расследование, то можно установить факт продажи их на бирже. Тогда бы мне не удалось спастись. Я признался во всем Валери.

— Вы уже были с ней знакомы?

— Да, около трех месяцев. Срок небольшой, но это не имело никакого значения. У нас всегда все было в порядке.

Эти слова поразили Мориса в самое сердце. Он сунул в рот сигарету и стал возиться со спичками.

Говоря о Валери Кулонж как-то успокоился. С прояснившимся лицом он продолжал:

— Может, вам смешно, но мы с Валери действительно были как две разделенные половинки, отыскавшие друг друга.

Но Морису было не до смеха. Он вздрогнул и резко произнес:.

— Ну, рассказывайте о девятнадцатом июля.

— В воскресенье после обеда я сидел у Морэ и беседовал с ним о криминальном романе, который тогда писал для него. Валери в тот день поехала к Шне-берту в Бьевр.

— Это вы ее послали?

Кулонж возмущенно выпрямился.

— За кого вы меня принимаете? — Затем пожал плечами и продолжил: — Верите или нет, но Валери отправилась, даже не предупредив меня. Она надеялась уговорить Шнеберга взять за бумаги деньги и на этом дело закончить. Однако ей ничего не удалось. Он был пьян, и, наверное, хмель ударил ему в голову. Во всяком случае, он начал приставать к Валери, и ей пришлось защищаться. Она ударила его тяжелой лампой, стоявшей на камине...

Остальное нетрудно было представить: Шнеберг упал с проломленной головой, а Валери запаниковала...

— Она от Шнеберга позвонила мне к Морэ. Я разволновался и доверился ему.

— И он отвез вас в Бьевр на своем «ягуаре». Но почему свидетель видел его одного в машине на заправочной станции?

— Он сперва высадил меня возле дома Шнеберга. Мы не знали, что Шнеберг умер, думали, просто потерял сознание. Надеялись, что из страха перед скандалом он не станет доносить на Валери. Но он был мертв: несчастный случай. Валери лишилась чувств, она вообще подвержена этому. Я тоже был сам не свой и не знал, что предпринять. Тогда я позвал Морэ, который ожидал нас перед домом.

Кулонж сделал паузу и заговорил опять:

— В тот раз Морэ впервые увидел Валери. С этого все и началось. Нам приходилось выполнять любые его требования, Морэ не советовал звонить в полицию, так как Никто не знал о присвоении бумаг и о визите Валери к Шнебергу. Они тщательно протерли лампу и поставили ее снова на камин, потом уехали в Париж.

Сначала я был очень благодарен ему, И только позже понял, что он поступил так не из благородства, а совсем по другим мотивам. Ну, вы представляете. За последние два года все его романы писал я. Морэ уже выдохся, он ничего не мог придумать. Морэ, мастер криминальной литературы, был мною. Но об этом ни» кто не знал, кроме тетушки...

— Я не могу на нее злиться,— с нежностью продолжал он.— Она желала мне добра, но, если бы не ее поступок, вы бы не услышали о моем существовании и не приехали в предместье Сен-Мартин. Валери, между прочим, попала туда впервые, как нарочно, когда вы были там.

Шаг за шагом Морис получал подтверждения всем своим предположениям.

— Но почему она так поступила? — спросил он.— Это ведь было легкомысленно. -

— Она приехала из-за черного «пежо», который преследовал вас. Он ее очень обеспокоил, и Валери непременно пожелала поговорить со мной. К сожалению, у меня нет телефона.

  — Кстати о телефоне,— заметил . Морис.— Вы, уже потом, задним числом, вызвали туда остальных, чтобы появление Валери не показалось подозрительным, не так ли?

— Да, я это сделал, когда вы с Валери сидели в комнате тети. Я опустил в ящик конверт.

— Другие письма писали тоже вы?

— Да,— стыдливо признался Кулонж и тут же добавил:— Само собой разумеется, я не имел ни малейших намерений делать что-нибудь плохое вашей дочери.

— Зачем же вы угрожали ей?

— Я хотел снова направить полицию на поиски Дюпона. Валери позвонила мне в банк тотчас после вашего звонка.

— Итак, вернемся к Морэ.

— Вы понимаете, почему он выручил нас из затруднительного положения? — спросил Кулонж.— Потому что прежде всего преследовал свою выгоду. Он держал меня в руках с тем, чтобы я работал на него. Я был вынужден всю свою жизнь оставаться тайным автором, вкалывающим за другого. С этим я бы примирился и мог примириться еще со многим, если бы он не перенес свое вымогательство на Валери. Угрожая ей полицией и тюрьмой, он заставил ее сделаться его любовницей.

Кулонж встал. С высоты своего почти двухметрового роста он прибавил:

— Да, такой свиньей был ваш друг.

Морису невольно пришла на ум параллель: Валери и Изабель. Одну он запугал, другую заполучил посредством лживых обещаний.

— Валери много месяцев терпела и молчала,— продолжал Кулонж сдавленным голосом.— Но потом не смогла больше выдержать и все мне рассказала. Мы пришли к выводу, что он должен умереть.

Теперь рассеялся остаток тумана, и Морис неожиданно понял всю правду.

Сначала он видел все в ложном свете, поскольку не учел очень важного психологического момента, а именно — профессии главного действующего лица. Как убийца, так и жертва были авторами криминальных романов. Кулонж решительно заявил: «Морэ, мастер криминальной литературы, был мною».

Теперь стали понятны и слова Валери, испуганной появлением фальшивого Дюпона.

— Дюпона не существовало,— сказал Морис.— Вы его просто придумали, чтобы направить полицию по ложному следу.

Морис не нуждался ни в каких подтверждениях Кулонжа. Он теперь точно знал, что рукопись Даниеля была обыкновенной липой.

 — Вы написали рукопись, а Валери нарисовала портрет. Встреча Морэ с Дюпоном была лишь плодом вашей фантазии.

Кулонж кивнул.

— И когда вы очень искусно перемешали выдумку с правдой,— продолжал Морис,— несуществующее стало казаться еще более вероятным. Морэ сам прибегал к обману, разговаривая со мной и спрашивая о Дюпоне. Вероятно, он делал это по просьбе Валери?

— Да. Тогда она еще сидела дома. Она заявила, что ей требуется эта информация для рекламного агентства. Конечно, Морэ не имел понятия, что сам подготавливает свою гибель.

В цинизме Кулонжа не было и тени раскаяния. Он добавил деловым тоном адвоката, объясняющего условия контракта:

— Мы предварительно обо всем договорились.

— Но все же Валери очень рисковала,—заметил Морис.

Он имел в виду рукопись, портрет и все прочие пункты, в которых она была сообщницей.

— Вы ее — или она сама себя — поставили в опасное положение.

— Нападение — лучший способ защиты,— пожал плечами Кулонж..

— Все же для нее было, безопаснее совсем не впутываться сюда.

— Практически это было невозможно. Рано или поздно полиция обратила бы внимание на ее связь с Морэ.

Морис неохотно согласился с ним. Когда он передал рукопись комиссару на набережной Орфевр, тот объяснил, что вызвал бы Валери уже на следующий день. Не имей комиссар других отправных точек, он, естественно, стал бы расследовать возможность столкновения между любовниками.

— Полиция должна была с самого начала увериться в том,— вновь с воодушевлением заговорил Кулонж,— что это дело рук сумасшедшего.

Его глаза опять наполнились жизнью, и в них сверкнуло нечто похожее на гордость: видимо, он позабыл, в какой ситуации находится:

— В этом отношении начало получилось удачным. Все пошло как по маслу.

Морис должен был воздать ему должное. Все было мастерски запланировано и точно выполнено. Его невольно восхищали блестящая идея и мастерски разработанный план, оригинальность которых, как специалист, он вполне мог оценить. Для него происшедшая драма на какое-то время утратила человеческий аспект и стала интеллектуальной, спортивной задачей высочайшего класса.

— Где и когда вы напечатали текст? — спросил Морис.

— У Морэ, на его «Смит-короне». В ту последнюю, ночь, что он провел у Валери.

— А где вы взяли ключ от квартиры?

— Об этом позаботилась Валери. У нее был свой. Утром она позвонила мне на квартиру Морэ и сообщила, что Морэ звонил вам по поводу Дюпона, а также передала содержание вашего разговора. Она звонила из автомата, едва выйдя из дому, оставив там Морэ.

— Вы не опасались, что вас могли застать в его квартире?

— Я знал, что по утрам уборщица туда не ходит.

— А если бы Морэ вернулся раньше, чем предполагалось?

— Тогда Валери предупредила бы меня по телефону. Он должен был потратить на дорогу не менее получаса. У меня было достаточно времени, чтобы сделать все необходимое.

— А именно?

— На всякий случай я приготовился: я собирался застрелить его, как только он войдет.

— А если бы он долго не возвращался домой?

—Тогда бы нам пришлось все отложить.

Кулонж говорил совершенно равнодушным тоном, но капли пота на лбу выдавали его волнение.

— Знаете,— продолжал он,— самое худшее заключалось не в убийстве Морэ. Гораздо тяжелее было ночью, когда я сидел в его квартире.— И в сильном возбуждении он пояснил:— Для Валери и меня эта ночь была кошмарной. Он лежал в ее кровати... А я, полумертвый от ревности, торчал за машинкой и перепечатывал рукопись.

Кулонж посмотрел Морису в глаза твердым, непреклонным взглядом.

— Я не раскаиваюсь.

— Этого я бы не стал говорить на суде,— заметил Морис.

Кулонж повернулся и взял сигарету из позолоченной коробочки. Он курил ее быстрыми затяжками. Несмотря на кажущееся спокойствие, было заметно, что нервы его на пределе.

— Последняя сигарета кандидата на смертную казнь,— сказал он.— Я ведь заслужил ее, не правда ли? В конце концов, я совершил идеальное убийство.— С горькой иронией он добавил: —Ну, значит/я не так умен, как думал. Морэ был прав: убийца не может быть интеллигентным человеком.

Он попытался улыбнуться, но его улыбка больше походила на гримасу.

— Чего же вы ждете? Почему не звоните в полицию?

Морис не шевельнулся. Его чувства приобрели удивительную ясность. Он не узнавал самого себя. Молодой человек, сидевший напротив него, умышленно убил человека, но, несмотря на это, он не сердился на него и не презирал. Вопрос оставался открытым: кто был больше виновен, преступник или жертва?

Морис встал и тихо сказал:

— Если кто-нибудь добровольно является в полицию, то на суде это засчитывается как смягчающее вину обстоятельство.

Париж проснулся со всевозможными звуками дневной жизни. Стуча и гремя, проехала внизу молочная повозка. 

«Любимый папа!

Прости меня за горе, которое я тебе причинила, но я не могу больше жить. Я ни в чем не виню тебя, это не из-за пощечины и не из-за твоих упреков...»

Письмо пришло с утренней почтой. Изабель уже была дома, тем не менее, слова дочери глубоко потрясли Мориса. 

«...Я не думаю больше о прошлом, но Жан-Люк такой порядочный и такой чистый юноша. Надеюсь, он не узнает ни о чем. Что он обо мне подумает? Я не смогу теперь смотреть ему в глаза, мне до смерти стыдно...» 

Разве могло быть что-то более волнующее, чем это детское признание? Трагедия чуть было не совершилась. Ни Морис, ни его дочь не упомянули ни словом о случившемся после того, как Жан-Люк доставил Изабель на улицу Кошуа в своей машине.

Морис дважды перечитал письмо, затем положил его на решетку камина и поджег спичкой. Милорд внимательно смотрел на яркое пламя, охватившее бумагу, Из соседней комнаты доносилась джазовая музыка. Изабель и Жан-Люк слушали пластинки. На первой странице газеты было помещено фото «несчастливой влюбленной пары». Кулонж и Валери стояли рядом выпрямившись и смотрели на зрителей. В их спокойных лицах, казалось, было какое-то облегчение.

— Да, я уже говорил тебе, мой малыш,— пояснил Морис коту,— что скоро мы останемся одни, два старика.

Из комнаты раздался смех, перекрывший звуки музыки. Это был смех беззаботной юности.

И Морис тоже улыбнулся.