Клуб-хауз был пуст. Лист бумаги, прикрепленный к дверям, извещал, что доступ на поле закрыт на целый день, поскольку следует рассыпать чернозем и обильно полить траву.
Старейший член клуба в одиночестве сидел в баре с самого утра и, поскольку бармен Джим отсутствовал, сам себе наливал безобидный для здоровья напиток. Такое одиночество не раздражало старого игрока, ибо он мог немного помечтать.
Погода стояла чудесная, бриз, легкий, словно касание нежных губ, колыхал траву; лежащий рядом с клуб-хаузом пруд блестел в утреннем солнце, как зеркало; ласточки выделывали в воздухе тысячи акробатических кульбитов.
— Как жаль, — вслух подумал старейший член, — что сегодняшние работы отняли у гольфистов такой славный день.
Он видел, как уехал тренер, с какой радостью разошлись кэдди — все они были в воскресных одеждах и направлялись на праздник в соседнюю деревню.
Сегодня не с кем поговорить, даже не будет дебютантов, чтобы попросить у него совета.
Ба!.. Старейшему члену клуба было уже за восемьдесят, он перестал орудовать драйверами и паттерами в семьдесят пять, но у него осталось множество воспоминаний о гольфе, чтобы день не прошел впустую.
Он снова налил себе, но добавил крепкого спиртного, благо доктор Глуми, отличный врач, но посредственный игрок, верный клубу, отсутствовал и не мог наложить запрет.
Он отпил глоток, нахмурил брови, сделал еще один… Напиток был приятным, но вкус у него был иной, чем он ожидал. Он посмотрел на напитки, которые использовал для коктейля — джин, вермут, персиковое бренди, лимонный сок. Он не ошибся.
— Будь здесь Глуми, — пробормотал он, — он сказал бы, что в моем возрасте вкусовая ошибка извещает о появлении кучи смертельных недугов. К счастью, его нет, но мне все же не по себе…
И вдруг его лицо прояснилось; зря он обвинял утренний коктейль; просто в воздухе носился какой-то непривычный запах.
— Явный признак, что я остался гольфистом, — усмехнулся он. Когда-то он прочел в одной весьма ученой статье, что у тех, кто играет на открытом воздухе, особенно в гольф, развиваются вкус и обоняние, и частенько странно дополняют друг друга. Он вспомнил, что Хольшэм (за три года шесть побед, в том числе Кубок Девона и Чемпионат Шропа) утверждал, что у шампанского появляется вкус никотина, если кто-то за столиком курит трубку.
Запах плавал в воздухе. Это был не аромат и не вонь; это была смесь того и другого.
И тут старый игрок заметил, что обычно закрытая дверь в коридор, ведущий к раздевалкам, приоткрыта. Он тут же отклонил предположение, что запах доносился из мужской раздевалки, где всегда стояла тяжелая вонь табака, резины и кожи — он буквально скапливался у пола, как углекислый газ в гротах Капри.
— А что у леди, — начал он философствовать. — Их раздевалка должна быть столь же пуста, как и поле, и меня не смогут обвинить в нескромности, хотя в моем возрасте… А вообще, кто знает…
Однако он колебался. Что-то раздражало его в этом запахе.
— Думаю, он мне напоминает… — пробормотал он. — Но что именно?
Он снова сел, принялся размышлять, по лицу его пробежала тень.
— Странный механизм у памяти, — ворчал он.
Он обернулся к стойке и стал тщательно изучать бутылки. «Хольшэм, почтивший своим присутствием либо рай, либо ад, однажды изобрел коктейль под названием „Любовь и Гольф“. Почему он так назвал его? Ведь в нем не было ни грана сентиментальности. Однако напиток получился неплохим. Странно, что именно сегодня я вспомнил его состав — виски… мадера… Гран-Марнье… Интересно, буду ли я чувствовать этот проклятый запах после такого огненного напитка?»
Он опустошил стакан, но запах не проходил.
— К счастью, напиток придал мне мужества, ибо оно необходимо, чтобы… отправиться на разведку в женскую раздевалку!
Но он никак не мог решиться. На висках его выступил пот, и ему показалось, что сотрясавшая его дрожь происходила от подспудного и странного ужаса.
Он схватил бутылку крепкой канадской хлебной водки, обдиравшей небо и обжигавшей внутренности, и поставил ее перед собой. Двойная порция показалась ему безвкусной.
— Да, теперь я вспоминаю и знаю о чем… Хм… еще стаканчик, чтобы втянуться в процесс…
Прошли минуточка, полвека, быть может, больше… Джуди, прекрасная Юдифь Кларендон только что была представлена в Клубе. Ей было двадцать лет, она приехала из Индии, где ее отец занимал важный пост в свите вице-короля.
Говорили, что она несравненная гольфистка… А она была мазилой. Но как она была прекрасна!
Леди Рэншо, жена президента, однажды спросила ее, какими духами она пользовалась.
— Это не духи, — ответила Юдифь, — а запах редкого животного, розового питона, который передается тому, кто его содержит.
— Питон? — переспросила леди Рэншо, ибо была невеждой.
— Змея, которая водится в болотах Гоа. Она живет у меня. Красивое, доброе и верное животное, ничем не хуже пуделя.
— Запах змеи! — леди Рэншо зло усмехнулась. — Как-нибудь обойдусь…
— Кроме того, змея должна быть самкой, — продолжила мисс Кларендон, — а они встречаются еще реже самцов, которых убивают после любви.
Я молча выслушал этот короткий разговор. Но, несмотря на его скоротечность, успел влюбиться в Джуди… в мисс Юдифь Кларендон.
Старейший член налил себе бурбона; рука его дрожала, а пот стекал струйками по щекам.
— Неделю спустя я попросил ее руки.
Она расхохоталась мне прямо в лицо и сказала, что уже сделала свой выбор среди гольфистов и остановилась на Пиффи.
Пиффи! Жалкий красавчик, игравший в гольф из снобизма и орудовавший драйвером, как зонтиком!
Целый месяц я не появлялся на поле. Однако влечение было слишком сильным. Я вернулся, чтобы погонять мячик.
Направился к клуб-хаузу, где надеялся найти тренера, но вдруг меня окружил странный запах. Тренера не было, но была Джуди; она выглядела очень веселой.
— Злюка, — сказала она мне со смехом, — я вас не видела целую вечность. И собиралась посылать вам письмо, чтобы сообщить дату бракосочетания с Пиффи!
Вечерело. Последние игроки покидали поле, а кэдди сдавали клюшки старшему кэдди.
— Прогуляемся? — предложил я.
Мы обогнули высокие холмики и уселись рядом с огромным препятствием, глубоким илистым прудом. Позже его засыпали.
По небу лениво бежали низкие облака; вдали прогремел гром; над пустынным полем опустилась почти ночная тьма.
Я предложил Джуди уйти, но она отказалась.
— Сади принимает ванну, я должна дождаться ее.
— Сади?
— Мой чудесный розовый питон… Кстати, вот и он.
Около берега из воды высунулась отвратительная плоская голова.
— Иди ко мне, красавица! — крикнула Джуди.
Змея наполовину выползла из воды, посмотрела на нас ужасным взглядом, но не пожелала идти на зов.
— Из-за грозы, — заявила мисс Кларендон.
И в то же мгновение рептилия вылетела из воды, словно чудовищная стрела, обвилась вокруг талии Джуди и увлекла ее в пруд. Я решительно бросился в воду, но завяз в иле и водяных растениях.
Ни Джуди, ни змея так и не выплыли на поверхность.
— Боже, эта водка — настоящая гадость… И бутылка вроде бочонка? И что это я перед ней исповедуюсь… А запах так и не уходит…
Так вот! Я ничего не сказал. Я слишком боялся, что в мой рассказ никто не поверит, ведь все знали, что я безумно ревновал ее к этому глупцу Пиффи.
Тело мисс Кларендон нашли, но не нашли питона, и коронер решил, что смерть наступила от несчастного случая.
Старейший член рывком вскочил с места и бросился к раздевалке с криком:
— Хватит разговоров… На запах!.. На запах!
На столе осталась пустая бутылка.
— Он воспользовался тем, что остался один, чтобы напиться, хотя это было ему строжайше запрещено, — заявил доктор Глуми, возвращаясь с похорон старейшего члена. — Но зачем ему понадобилось умирать в женской раздевалке, ведь истинный джентльмен и ногой туда не вступит?
— Кстати о раздевалке, — сказал президент. — Мы воспользовались этим, чтобы провести генеральную уборку.
И знаете, что нашли? Мумифицированное тело какого-то розового питона, который сдох там десятки лет назад!
— Меня это не удивляет, — усмехнулся доктор. — Если хорошенько поискать в любой клубной раздевалке, там отыщется немало экспонатов для археологического музея!
— Это — добрая традиция, — кивнул президент. — А вы знаете, на что мы наткнулись в деле нашего бедняги старейшего члена? На письмо полувековой давности, написанное неким Пиффи, который обвинял нашего друга в убийстве некой Юдифь Кларендон.
— Это лишний раз доказывает, что сумасшедших полно повсюду, — философски промолвил доктор. — Они есть в министерствах, на университетских кафедрах. Почему бы им не быть на полях для гольфа?