Наверное, пришел черед поведать сокровенное. Тамарин, стоящий десять или двенадцать миллионов, молча слушал рассказы о тысяче и одном приключении, истинном или вымышленном, которыми делятся в час отдыха за сигарой и выпивкой.

Он вдруг заговорил хрипловатым голосом, и речь его перебивалась глубоким грудным кашлем, словно ему было трудно рассказывать нам свою историю.

— Вы думаете, что я заработал свое состояние на приисках Клондайка?

Конечно, я жил в этом белом аду среди снегов Крайнего Севера. В Доусоне я в драке получил удар ножом. Я видел смерть своих компаньонов во время яростного снежного урагана на перевале Чилкут. Я едва не погиб во время ледохода на Юконе. Я ощутил великое белое безмолвие, я видел в тумане призрачных карибу.

Я даже нашел там золото, которое оставил в руках танцовщиц, держателей баров и игроков.

Но свое состояние я сделал здесь, по соседству, где-то в районе Арденн…

* * *

Из своих путешествий я вынес стойкое отвращение к городам. И когда на четвертой странице одной провинциальной газетенки прочел объявление, что посреди лесных угодий продается маленькое поместье, я не стал откладывать дело в долгий ящик и тут же приехал на место.

У меня было немного денег — очень мало! — но с помощью дьявольской операции по страхованию жизни и сдачи в залог подписных акций, я стал владельцем отвратительной маленькой фермы с домом из серого камня, который стоял посреди леса, и двух гектаров заросшей кустарником земли, прилегавшей к огромной скале, покрытой лишайником. У ее подножия бил чистый источник ледяной воды.

Хотя цена была до смешного низкой, нотариус, человек честный, предупредил меня, что сделку удачной не назовешь, поскольку поместье не принесет ни гроша дохода.

Я всё же приобрел ферму, и, когда я поставил подпись в самом низу документа, сутяга пожал плечами, произнеся лапидарные слова Понтия Пилата.

Но я не был несчастлив. Мощный голос ветра в ветвях деревьев, невидимый бег мелких животных в кустарнике, капель клепсидры моего источника — всё это создавало вокруг меня напряженную жизнь в одиночестве, которая наделяет смелых мужеством, а они, в свою очередь, расплачиваются собственным существованием.

Я питался превосходным голубиным рагу с темными боровиками. В дни пира варил по таинственным древним индейским рецептам великолепных форелей, которых ловил в бурных горных потоках в тени громадных скал.

Если приходилось голодать, я пробовал тощее и горькое мясо соек и пил питательный бульон из ворон.

Летом я работал проводником для туристов. У меня всегда был тайный уголок, нечто «невиданное» — панорама темного ущелья — для показа самым щедрым. Этим я оплачивал патроны, табак и стаканчик рома.

Однажды, беспросветным зимним вечером, при сильном порывистом ветре с верхних ветвей соседних деревьев донесся стон.

— Филин дубовой рощи указывает мне на голубя, — пробормотал я.

А утром действительно обнаружил рядом с домом окровавленные перья голубя.

Расстроенный вторжением в свои скудные запасы еды, я решил при первой же возможности убить хищника, который обосновался на вершине большой скалы.

На следующую ночь в кустарнике послышался ужасный вой, завершившийся протяжным стоном.

Мой пес Сноу, огромный лабрадор, сопровождавший меня во всех моих бродяжничествах по Крайнему Северу, с которым мне никак не хотелось расставаться, яростно залаял, но не желал выходить наружу, что меня весьма удивило.

Ранним утром я нашел труп филина — его разодранные останки валялись в кустарнике.

— Сноу, — спросил я, — что за проклятый зверь любит пожирать вонючее мясо горного филина?

Но Сноу очень странно повел себя. Его поведение заинтриговало меня: он подбежал к скале, обнюхал ее, жалобно взвыл и вернулся ко мне, поджав хвост и уши.

Сноу, который на моих глазах загрыз волка на Аляске, Сноу, который в горах дразнил гризли, Сноу испытывал страх!

Порывистый ветер не покидал леса несколько дней, но в один из вечеров мое сердце наполнилось радостью. Ветви деревьев ломались, как сухой хворост, березы потрескивали от ветра. Вдали ревел перепуганный олень.

Я точил топор, сидя у огня очага, когда Сноу издал ужасающий вой и спрятался у меня в ногах, не опасаясь порезаться об острое лезвие.

Я поднял глаза и, думаю, также закричал от ужаса.

В темной рамке окна появилась исчадие ада.

Почти человечья голова, уродливая и абсолютно белая морда трехсотлетнего старика, огромные глаза никталопа светились зеленым огнем, мерцавшим в отсветах очага.

Рот с устрашающими черными клыками был открыт в беззвучном хохоте.

Видение исчезло в треске ломающихся веток, но я успел узнать чудище.

— Сноу, — воскликнул я, — это — Зверь. Белый Зверь!

* * *

Белый Зверь! Таинственное чудище неизведанных далей края белого безмолвия.

Индейцы ситки говорят о нем шепотом, прячась в своих юртах из оленьих шкур.

Эскимосы, живущие на самом Крайнем Севере, при упоминании его имени приобретают землистый цвет обычно бесстрастного лица, прячась в иглу с толстыми стенами из снега и льда.

Мужественные шахтеры в поисках кварца или самородков золота, которые спустились в мрачные бездны с бушующими на дне бурными потоками, никогда не возвращались из своих походов.

Иногда другие исследователи натыкались на их тела с разодранными глотками. Это Зверь, Белый Зверь убил их, — неведомое чудовище, которое Провидение в непонятных целях, быть может, поставило на охрану подземных сокровищ.

Один немецкий профессор, смешной человечек в рединготе и очках, который не искал желтый металл, удовлетворяясь жалкими булыжниками, не имевшими никакой ценности, да бесполезными растениями, рассказал нам однажды о странных бледных существах с кошачьими глазами или совершенно слепых, живущих в глубинах земли, куда не доходит ни солнечный свет, ни тепло. Как-то у входа в пещеру нашли кирку и бинокль профессора, но самого его нигде не обнаружили.

Но что это дьявольское отродье делает здесь, в тысячах километрах от ледяных пустынь Аляски?

* * *

Я начал свои поиски среди скал и вскоре обнаружил узкую трещину в рост человека, которую ранее никогда не видел.

Из трещины шел холодный пещерный воздух, и я решил обследовать ее.

Я заполнил маслом фонарь и проскользнул в отверстие.

Трещина была глубокой, и я долго шел по узкому коридору, который постепенно расширялся и превратился в довольно обширную пещеру с тусклыми черными стенами.

Уже некоторое время до меня доносился неясный шум. Мне казалось, что я различаю бурлящий рев потока.

Почва — тонкий песок — шла под резким уклоном. Вдруг передо мной открылась бездна. Я наклонился, выставив перед собой фонарь, но жалкая желтая звездочка светила не дальше двадцати шагов в непроглядной тьме провала.

Ледяная сырость порывами поднималась наверх: быстрый поток, подземная река, укрытая вечной ночью, ревела на невероятной глубине.

Я скатил в пропасть большой камень и стал ждать. Прошли долгие секунды, пока я услышал далекое, едва различимое бульканье.

Грубый подсчет скорости падения камня и скорости звука определил глубину более чем в тысячу футов.

Я отступил от края бездны, ощутив головокружение, и вдруг мои глаза различили какое-то сияние.

Я, наверное, зашатался и закричал.

Это было золото!

Самородок миндалевидной формы, но такой громадный!

В шероховатой скале зажглись и другие желтые огоньки. Я бросился вперед… Мои пальцы кровоточили, а я выцарапывал самородки, едва утопавшие в коричневатом панцире стены.

Когда я выбрался на солнечный свет, то был обладателем двадцати двух самородков общим весом в два фунта.

* * *

Я приступил к лихорадочным поискам. Кирка вскрывала карман за карманом, и каждый был более или менее богат самородками.

В некоторые дни я добывал до пятидесяти фунтов желтого металла!

Это случилось, похоже, на двадцать восьмой день после моего открытия. Меня поразил отвратительный запах в коридоре. Он был так тошнотворен, что меня едва не вырвало. И внезапно я очутился перед Зверем.

Он отвратительно скалился, его морда была в паре футов от моего лица.

Я не мог сделать ни малейшего движения — он бросился на меня.

Прикосновение было чудовищным, неописуемым.

Представьте себе скользкий, мягкий труп непонятной консистенции, более холодный, чем бездна, который обхватил вас, словно боа-констриктор.

Почему я вспомнил в этот смертельный час о жалком трупе, найденном в долине по соседству и перевалом Чилкут?

Да! Стоило о нем вспомнить: вонь, ужасающая вонь разложившихся тканей! Эту вонь распространял вокруг себя Зверь. Вонь проникала в мои легкие, душила меня, убивала меня.

Чудовище двигалось неловко, и я понял, что свет моего фонаря, закрепленного на скале, слепил его.

Я нанес ему несколько ударов киркой, острие которого едва пробивало резиноподобную плоть.

Я вдруг отчаянно вскрикнул: свет фонаря удалялся, словно чья-то адская рука быстро уносила его прочь.

Я ощутил, что быстро качусь по склону в объятиях чудовища, которое с каждой секундой брало верх в этом мраке.

Из глубины ночи до меня донесся рев потока.

А я катился и катился вниз!

Сколько метров отделяли меня от фатального падения? Двадцать, десять, один?

Я собрался с последними силами, молясь Богу.

Мне казалось, что мои мышцы рвутся, но я вырвался из ужасающей хватки.

Вокруг меня царила полная ночь. Зверь меня видел, а я его нет.

Боже правый! Нет, я увидел его, ибо передо мной зажглись два ужасающих огня — глаза демона бездны!

К счастью, я не выронил кирку. Я собрался с силами и нанес сильнейший удар между двумя зелеными огнями.

Разнесся невероятный крик боли, почти человеческий стон, голос тоски, который умолял, умолял на неизвестном языке, жалоба раненой женщины, которая достигла моего сердца, которая разжалобила меня.

Рыдания, почти музыкальный голос, непонятный язык, в плаче слышалось что-то нежное, быть может, обещания…

Было ли это новым, последним оружием этого адского чудовища?

Огненные глаза еще сияли, но глуше, в них проскальзывали чудесные фиолетовые и золотые огоньки… Я стиснул зубы и нанес новый удар.

Глаза погасли, жалкий стон удалился, наступила тишина, затем в темной дали раздалось бульканье.

Я был в паре метров от бездны.

* * *

Когда я очнулся, Сноу лизал мои щеки.

Как я выбрался из пещеры? Не знаю.

Бледный луч зимнего солнца щекотал мои глаза.

О, как была прекрасна жизнь, меня переполняла радость!

Я собрал богатую жатву золота и решил больше не возвращаться в «шахту» — не стоит искушать существ подземной ночи.

Несколько зарядов динамита навечно закрыли загадочную трещину в скале, отрезав раз и навсегда доступ к погребенным богатствам, но одновременно — закрывая выход в мир солнца чудовищам мрака.