Как только пробило полночь, в мою комнату вошел призрак.

Я сидел спиной к двери, лампа затухала, и только бутылка виски сияла богатым, чистым и радостным светом в этом тараканьем логове.

Сердце мое ощутило гостя из мрака.

— Тень Питеркина Додда, матроса, которого я прикончил на Эйронделл-стрит в тот вечер, когда он обозвал меня дамским пуделем, — возгласил я вслух, — но я не боюсь ни Питеркина Додда, ни его отвратительную тень. Разве можно обзывать джентльмена дамским пуделем?

Я не осмеливался повернуть голову, но ничто не шелохнулось.

— Может, ты явился за восемью шиллингами, что завалялись в твоих карманах. А что бы ты сделал с этими деньгами после своей смерти? Если настаиваешь, я отдам их часть отцу Балкингорну, чтобы он помолился за тебя. Но так ли это нужно?

Гаснущая лампа множила за моей спиной тени.

Я не услышал хриплого голоса Додда и не ощутил тяжелого запаха прилива.

А тень позади меня давила на мою дрожащую плоть, как отчаяние на сердце.

* * *

Тогда я заговорил тише, и виски в глубине стакана с ужасом приняло в свою подвижную золотую плоть горький урожай моих слез.

— Ты ли это, — вымолвил я, — мой отец, чьи надежды я не оправдал; ты, для кого я так и являюсь маленьким розовым младенцем, который ломал игрушки и требовал другие, более красивые?

Ты, кому я без всяких угрызений совести причинял каждый день боль?

Иногда во сне, когда подстерегают суровые опасности, я был уверен, что встречу тебя. Еще вчера ты за руку вел меня через странное логово, где по канавам текла кровь, где человеческая плоть с воплями ужаса корчилась в страшных муках.

— Это ты?

Я не поворачивал головы.

Но никакой поцелуй не коснулся моих волос.

И я понял, что это не был мой отец.

* * *

— О! Она умерла…

Она?.. Кто?.. Я даже не знал ее имени — виски стерло его. Но я знал, что она любила меня со всей страстью своих двадцати лет.

Однажды она плакала надо мной, как плачет старая мать.

Я воздвиг между нами всё равнодушие своего сердца, всё забытье путешествий, все виски, выпитое в портах, куда заносили меня фантазия и манера поведения. И вот она умерла и явилась ко мне. Боже! Каким ледяным был мрак за моей спиной.

Лампа едва светила, и пламя смотрело в потолок.

Но ни одна ласковая рука не протянулась из мрака и ни один крик радости не донесся до меня.

Это была не она.

* * *

Огонек взлетел к небу, как крохотная душа ребенка-хориста.

И в ужасной ночи, окружавшей меня, появилась рука, которая схватила меня за горло.

Она дрожала, эта рука; она пахла луком и трубочным табаком.

И я понял с горечью и гневом, что это был гнусный Бобби Моос, явившийся похитить мое виски.