Ну, наконец, вы здесь! Далекий путь,

Граф Изолан, вам служит извиненьем.

Мы не с пустыми прибыли руками!

Нам дали знать вблизи Донаувёрта,

Что по дороге движется обоз —

Шестьсот повозок шведских с провиантом...

Мои хорваты завладели им;

Он в лагере.

И это очень кстати —

Мы угостим высокое собранье.

Как шумно стало в Пильзене.

О да!

В церквах — и то солдаты на постое.

А в ратуше, как вижу, вы недурно

Устроились... Ну что ж! Коль ты солдат,

Сумей найтись во всяком положенье!

Здесь командиры тридцати полков.

Вы встретите у нас и графа Терцки,

И генералов Гёца, Гиннерзама[222],

Марадаса, Колальто, Тифенбаха,

Тут Пикколомини, отец и сын, —

Вы свидитесь со старыми друзьями.

Лишь Галласа и Альтрингера нет.

А Галласа и ждать не надо!

Как!..

Макс Пикколомини? Скорей к нему!

С десяток лет назад — отлично помню —

В горячей схватке с Мансфельдом в Дессау[223]

С моста он в Эльбу бросился верхом,

Чтоб своему отцу помочь в беде,

И через волны бурные пробился!

Макс юношей безусым был тогда,

А ныне он — герой, бывалый воин.

Сегодня вы с ним встретитесь. Он послан

В Каринтию за герцогиней Фридланд;

Она с принцессой будет здесь к полудню.

Как! Герцог вызвал и жену и дочь?

Здесь соберется тьма гостей!

Тем лучше!

Я ждал, что нас попотчуют речами

О битвах, наступлениях — и только.

А герцог и о том еще подумал,

Чтоб красотой порадовать наш взор.

Кто вам сказал, что Галласа не будет?

Он и меня хотел отговорить.

Но вы тверды, не правда ль?

Честный Бутлер!

Я так обязан герцогу за милость,

Недавно мне оказанную...

Вы — генерал-майор! Я поздравляю!

К тому ж в полку драгун, который герцог

Ему в награду дал? И где, как слышно,

Он начал службу рейтаром простым?

Какой пример для армии, когда

Заслуженного старого вояку

Так возвышают!

Все же я смущен:

Могу ли принимать я поздравленья?

Ведь государь еще не утвердил.

Смелей!..

Он мощной вознесен рукой,

Она его удержит вопреки

Министрам, императору.

Что, если б

Мы все таким сомненьям предавались?

Нам император не дал ничего,

Лишь герцогу обязаны мы всем.

Мой друг, я вам рассказывал, что герцог

Мои долги согласен уплатить?

Он сам желает быть моим кассиром,

Лишь только б я стал путным человеком!

И то сказать, уже не первый раз

С таким великодушьем королевским

Он честь мою спасает от позора.

Будь только воля герцога, он нам

И крепостных и земли раздавал бы!

Но как ему подрезывает крылья

И связывает руки венский двор!

Вот взять хотя бы новые приказы,

Что Квестенберг привез!

Слыхал и я

Об этих императорских приказах...

Но, полагаю, герцог не уступит

И в этот раз решительно ни в чем.

Он не уступит прав, но пост... пожалуй.

Вам что-нибудь известно? Не пугайте.

Тогда мы все разорены!

Молчите!

Фон Квестенберг идет, и с ним старик

Граф Пикколомини.

Боюсь, все это

Бедою обернется против нас.

Как, снова гости? Согласитесь, друг мой!

Не будь войны, причины моря слез,

Не собралось бы в этот лагерь столько

Венчанных славой доблестных мужей. —

Кто злом привык считать войну — держись

От лагеря фридландского подальше.

Но бедствия войны я позабыл бы,

Когда бы тут господствовал порядок.

Ведь как ни разрушительна война,

Ее величье — в строгом послушанье.

А вот два мужа, равные отвагой.

Они героев замыкают строй:

Граф Изолани и полковник Бутлер...

В них мастерство войны воплощено:

Полковник — мощь, а граф — отважный натиск.

И между ними — мудрость полководца.

Фон Квестенберг, министр и камергер.

Он прибыл к нам с приказами монарха.

Мы в нем, достойном госте, почитаем

Отца и покровителя солдат.

Общее молчание.

Не первый раз вы, господин министр,

Нам делаете честь своим приездом.

Знамена эти видел я однажды.

Напомнить вам, где видели вы их?

В Моравии, недалеко от Знаймо.

Вы умоляли герцога в то время[224]

Возглавить императорское войско.

Я — умолял? Так далеко не шли

Мой долг посла и личное усердье.

Ну, принуждали, если вам угодно.

Граф Тилли был тогда разбит на Лexe[225]...

Перед врагами путь лежал открытый

В Баварию... никто им не мешал

Поглубже в сердце Австрии проникнуть.

Вы с Верденбергом[226] в лагерь наш явились

И были так настойчивы, что даже

Опалою грозили Валленштейну,

Когда бы он не тронулся бедой.

Понять нетрудно, господин министр,

Что данное теперь вам порученье

Вас побуждает позабыть о прежнем.

Но я не вижу здесь противоречья!

Ведь мы тогда спасали от врагов

Богемию, которую теперь

Мы от друзей коварных ограждаем.

Мы этот край отбили у саксонцев

Своею кровью — и за это нас

Торопятся скорей изгнать отсюда.

Одну беду зачем сменять другой?

Страна разорена, и для нее

Друзья ль, враги — равно ужасный бич.

Э, нынче урожай, и мужичка

Вновь можно стричь.

Но если вы, фельдмаршал,

Так о стадах и пастбищах печетесь...

Война живет войной. Когда крестьяне

Разорены, они бегут в солдаты.

И подданных становится все меньше!

А мы то что, не подданные разве?

Да, но крестьянин ревностным трудом

Всечасно наполняет свой амбар,

Солдаты же — его опустошают!

Меч разорил империю дотла,

И только плуг ее обогатит.

Казна была бы не бедна, но к ней

Придворные пиявки присосались.

И вижу я, дела не так уж плохи:

В монетный двор тут есть что отослать!

От ловких рук хорватов ваших, граф,

Хвала творцу... хоть что-то ускользнуло.

Славату и Мартиница, к досаде

Всех лучших, благомыслящих богемцев,

Наградами осыпал император...

Они всех видных граждан изгоняют,

Имуществом завладевают их

И собирают жатву слез народных,

Всем бедствиям страны противоставив

Кичливое богатство фаворитов.

Они зажгли злосчастную войну, —

Заставьте ж их нести ее издержки!

А также тех придворных блюдолизов,

Чьи ноги вечно под столом монаршим,

Искателей доходных должностей,

Что так и смотрят, где прижать солдата,

Кусок последний вырвать изо рта.

Я в жизни никогда не позабуду:

Лет семь назад я спешно прибыл в Вену

Коней, одежду, сабли получить.

Но как меня гоняли по передним

Да заставляли ждать в толпе льстецов, —

Как будто я пришел за подаяньем!

И что же? Мне прислали капуцина[227]...

Ну, я подумал, что святой отец,

Чтоб отпустить грехи мои, явился!

Смешно сказать, мне предложили с ним

О саблях и конях договориться!

Так я ни с чем и выехал оттуда.

Потом в три дня мне герцог выдал все,

Чего я там и в тридцать не добился.

Да, да! Нашлась по смете эта сумма,

И мы ее обязаны вернуть.

Жестоко, страшно ремесло солдата.

Он кротостью, пощадой не добьется

Того, что в долг поставлено ему.

Не может дожидаться он поры,

Когда вы в Вене меньшее из зол

Укажете, — враг заставляет драться:

Смелей, вперед, схватил — не выпускай!..

Да, люди таковы, что лучше им

Тяжелую обязанность исполнить,

Чем взвешивать и делать горький выбор.

Нам выбора не оставляет герцог!

Для наших войск он как родной отец.

А чувства императора мы знаем.

Монарху все сословия равны,

И ни одним он жертвовать не станет.

Он хищников насытить хочет нами,

Чтоб сохранить своих овечек милых.

Сравненье это — ваше, не мое!

Раз мы такие, как считает двор,

Опасно было нам давать свободу.

Она была взята, а не дана.

Пора надеть узду на своеволье.

Что ж, обуздайте дикого коня!

Искусный всадник справится и с ним.

Кто укротил, тот пусть на нем и ездит.

Нет, с укрощенным сладит и ребенок.

Известно мне — ребенок этот найден[228].

Не в этом дело — долг важней всего!

Большое войско держит император

В подвластных землях, господин министр.

В Богемии стоит нас тысяч тридцать,

В Силезии шестнадцать наберется,

На Рейне, Майне, Везере — с десяток.

Шесть — в Швабии. В Баварии — двенадцать

Удерживают бурный натиск шведов.

И это не считая гарнизонов

Имперских пограничных крепостей.

А во главе всех этих грозных сил

Поставлены фридландцы-командиры.

Они в одной воспитывались школе,

Их всех одним вскормили молоком,

И воле одного они послушны.

Для них, пришельцев из чужих краев,

Их служба — все: отечество и дом.

И не любовь к стране, не император

Ведут их в бой; здесь больше половины

Сбежавших к нам из-под чужих знамен, —

Им все равно: что лилии Бурбонов,

Что шведский лев иль ваш орел двуглавый.

Но сдерживает всех стальной уздой

Единственный, любимый, грозный вождь,

В один народ сплотив могучей волей.

Как молния уверенно и быстро

Громоотвод железный пробегает[229] —

Летят приказы герцога к посту,

Где Бельт[230] ревет вблизи песчаных дюн,

Где Эч[231] поит цветущую долину,

Или к отряду, что стоит на страже

У входа в императорский дворец.

В чем краткий смысл такой пространной речи?

Доверие, любовь и уваженье

Нас привязали к герцогу, и мы

На ставленника венского двора

Перенести не можем эти чувства.

И знайте, мы еще не позабыли,

Как герцог наш командованье принял.

Быть может, император дал ему

Готовые войска, которым только

Начальника, вождя недоставало?

Войск не было, их создал Валленштейн.

Он их от императора не принял,

А сам поднес ему! Не император

Нам в полководцы Валленштейна дал.

Так не было. Напротив, Валленштейн

Над нами императора поставил,

И только он нас связывает с ним.

Я вам напомню, господин министр,

Что вы попали к воинам, в их лагерь.

Отвага и свобода им под стать.

Солдат, что смело действует в бою,

Не может разве высказаться смело?..

Вот этот наш достойный офицер

Который понапрасну горячится,

Спас Прагу императору, когда

Восстал ее мятежный гарнизон, —

Его отвага все тогда решила.

Издали доносится военная музыка.

Я слышу, стража отдает салют.

А это значит: герцогиня здесь!

И сын мой Макс. За ней и за принцессой

Он послан был их в лагерь провожать.

А не пойти ль нам вместе, ей навстречу?

Пойдем! Полковник Бутлер, поскорей!

Не забывайте, с этим господином

Мы встретимся у герцога сегодня.

Что выслушать мне в лагере пришлось!

Разнузданность какая! Что за речи!..

Ну, если в войске это общий дух...

Три четверти здесь думают, как он.

Беда! Где ж нам найти другое войско,

Чтоб это усмирить?.. Но мысли Илло

Опасней, чем его слова. А Бутлер,

Тот даже скрыть не может озлобленья.

Раздражена в нем гордость... но не больше!..

Для нас еще полковник не потерян,

И гнев его нетрудно укротить.

Да это ведь гораздо хуже, друг мой,

Чем мы могли себе представить в Вене!

Там блеском трона мы ослеплены

И видим всё глазами царедворца.

Нам при дворе и в ум не приходило,

Как Валленштейн средь лагеря могуч.

Иное дело здесь!

Тут нет монарха — герцог тут монарх.

По лагерю пройдя сегодня с вами,

Последнюю надежду я утратил.

Опасно поручение двора,

Которое вы мне передаете...

И щекотливой станет роль моя.

Чуть подозренье в нем насторожится —

И со свободой, с жизнью распростись!

К тому ж мы можем подтолкнуть его

Скорей исполнить замысел свой дерзкий.

Как мы могли безумцу власть доверить!

Самим вложить в такие руки меч?

Нет, слишком сильным было искушенье

Для духа, столь доступного соблазнам, —

И лучшие могли б не устоять!

Исполнить императора приказы

Откажется он, в этом я уверен...

Откажется, раз в силах отказаться..*

И наша слабость явной станет всем.

Не правда ли, ведь в лагерь неспроста

Жену и дочь как раз тогда он вызвал,

Когда возобновляется война?

Он верности последние залоги

Берет назад, — и это означает,

Что скоро-скоро разразится бунт.

Беда! Как нам противостать грозе?

Уже все небо тучи обложили.

Швед у границ австрийских. На Дунае

Хозяева-союзники его...

В стране — набат крестьянских мятежей[232]

И возмущенный ропот всех сословий.

А войско, что опорой было нам,

Забыло дисциплину, одичало,

Враждебное стране и государю,

Безумное, с вождем своим, безумцем;

В его руках оно — разящий меч,

Послушное орудье вероломства.

Не будем, друг, в отчаянье впадать!

Слова всегда отважней, чем поступки.

В усердии слепом иной готов

На крайности ужасные решиться,

Но, смотришь, совесть пробудилась в нем,

Когда злодейство названо злодейством.

И, право, мы не так уж беззащитны.

Граф Альтрингер и Галлас, как известно,

Свои полки в повиновенье держат

И с каждым днем становятся сильней.

Не может он застигнуть нас врасплох.

Он действует в кольце моей разведки:

Чуть сделал шаг — и мне уже доносят.

Да и со мной он часто откровенен.

Вблизи себя врага не замечать —

Непостижимо это.

Я снискал

Доверие его отнюдь не лестью,

Не лицемерьем вкрадчивым, не ложью,

Я не играл заученную роль.

Рассудок мой и долг пред государем

И перед всей империей велят мне

Мой образ мыслей от него скрывать.

Но до сих пор гнушался я обманом!

Тут очевидна милость провиденья.

Не знаю я, но он какой-то силой

Ко мне и к сыну моему прикован.

Он — старый друг и брат мой по оружью.

Привычка и опасности войны

Друг к другу рано привязали нас...

Но помню день, когда он как-то сразу

Доверчив стал и сердце мне открыл.

То было утро люценского боя.

Взволнованный зловещим сном, пошел я

Сказать, чтоб он коня переменил

Перед началом битвы. В стороне

От лагеря под деревом он спал.

Я разбудил — тревогой поделился.

Он долго мне в глаза смотрел с волненьем

И обнял вдруг порывисто меня.

Пустячная услуга, но с тех пор

Чем больше я ему не доверяю,

Тем больше доверяется он мне.

Вы посвятили сына в нашу тайну?

Нет!

Не хотите вы ему открыть,

В какие он попал дурные руки?

В неведенье пусть лучше остается.

Он искренен, ему притворство чуждо.

Непосвященный, он свободен духом,

А иначе — себя он может выдать.

Почтенный друг! В моих глазах высоко

Полковник Пикколомини стоит...

А все ж... вообразите... если...

Мне рисковать приходится... Тсс! Вот он.

Ах, вот он где! Привет тебе, отец.

Ты, вижу, занят? Я мешать не стану.

Стой, Макс, ты к гостю присмотрись поближе!

Внимание он заслужил — как друг,

Почет — как императорский посол.

Фон Квестенберг! Привет вам, если в ставке

С благою целью вы.

Не отнимайте,

Граф Пикколомини, своей руки!

Я жму ее не только от себя.

Поймите же, что я хочу сказать.

Октавио и Макс Пикколомини!

Спасительные это имена!

От Австрии не отвратится счастье,

Пока таких две благостных звезды,

Храня от бед, над нашим войском светят,

Ры роль забыли, господин министр*

Не для похвал вы прибыли сюда,

А чтобы нас бранить и порицать, —

Быть исключеньем мне бы не хотелось.

Он от двора* где менее, чем здесь —

Вдали от Вены, герцогом довольны,

Но чем он провинился вновь пред вами?

Не тем ли, что решает сам дела,

Которые всех лучше понимает?

Пусть так! Он прав — и будет вечно прав...

Да, им нельзя вертеть туда-сюда,

Покорность, мягкость не в его натуре,

Не может он сгибаться раболепно.

Душою прирожденный властелин,

Он здесь по праву всем повелевает.

И хорошо, что войску он глава.

Не многие повелевать умеют

И разум свой разумно применять...

Нет, благо всем, что вождь такой нашелся!

Для многих тысяч средоточье он,

Надежная опора, та колонна,

К которой смело можно прислониться!

Вот он каков. И если венский двор

Другого рад возвысить, то для войска

Нам нужен лишь такой.

Для войска — да!

Нам радостно смотреть, как всех вокруг

Умеет он сплотить, одушевить,

И вызвать в каждом скрытые в нем силы,

И все дары извлечь на божий свет,

Оберегая их своеобразье,

И до предела их развить. — да так,

Чтоб оставался ты самим собою.

Он лишь следит, чтоб каждый на своем

Был месте. Так способности других

Он незаметно делает своими.

Не спорю, он людей отлично знает

И пользуется ими мастерски.

Но этот вождь слугою быть не хочет,

Как будто он родился властелином.

А разве нет? Он силой наделен

Сверх меры, чтоб веление природы

Исполнить и развить свой мощный дар

Властителя, поднявшись до всевластья,

Выходит, лишь по милости его

Мы кое-что собою означаем!

Великому — великое доверье;

Он цель найдет, лишь дай ему простор!

У нас уже есть опыт.

Вы все те же!

Любая вас пугает глубина,

Лишь мелкое таким, как вы, по духу.

Сдавайтесь-ка скорей, почтенный друг!

Вам ни за что его не переспорить.

В беде зовете духа вы на помощь,

Но только он покажется — вы в страхе.

Великое и все, что необычно,

Обыденным путем должно свершаться, —

Так вы хотите. Но на поле боя

В минуте — все! Сумей найтись, будь зорок!

Да, полководец должен обладать

Всей силой человеческого духа.

Так пусть, его величью соразмерно,

Он и живет! Он сам себе оракул,

С живой душой, и дела нет ему

До мертвых книг, порядков и законов.

Законов старых ты не презирай!

Их узы драгоценны: человек,

Обуздывая прихоти тиранов,

Законом своеволье их связал.

Невыносим, ужасен произвол.

Но путь закона, как он ни извилист,

Он — не окольный путь. Полет ядра

И молнии полет неудержимый —

Вот путь прямой и быстрый, но зато

Они ведь все разят в своем полете

И губят все, чуть завершат его.

А жизни, сын мой, путь благословенный

Теченью рек подобен, — он обходит

Поля и виноградники, храня

Чужих владений межи; он поздней

Приводит к цели, но зато надежно.

Ах, слушайте же, слушайте отца,

Ведь он — герой и мудрый муж совета!

Ты лагеря питомец, милый сын.

Пятнадцать лет война тебя растила,

И никогда ты мира не видал.

Но воинские доблести — не всё.

Да и война не для войны ведется.

Не подвиги внезапные насилья,

Не храбрости мгновенной чудеса —

Залог довольства, мира и покоя

И прочная основа нашей жизни.

Поспешно, кое-как возводит в поле

Солдат свой легкий город холщевой.

На улицах движение и шум,

На рынке многолюдная толпа,

Вдоль берега стоят суда с товаром, —

Но день проходит — свернуты палатки,

И двинулась в далекий путь орда.

Все опустело, будто на кладбище;

Людьми, конями вытоптан посев,

И в этот год не жди здесь урожая.

Пусть император заключает мир!

С восторгом я отдам кровавый лавр

За первую, весеннюю фиалку —

Душистый дар воскреснувшей земли.

Но что с тобой? Чем ты взволнован, Макс?

Я — мира не видал?.. Нет, видел, видел!

Старик отец, ведь я сейчас оттуда...

Я только что был там... Мой путь лежал

Через края, куда еще война

Не проникала... В жизни чары есть,

Каких мы не изведали, отец!

Прекрасной жизни голое прибрежье

Объездили мы, будто те пираты,

Которые на тесном корабле

Жизнь буйную проводят в буйном море

И знают из всего материка

Лишь бухты, где тайком пристать дерзают,

А все великолепие долин

Внутри страны — оно нам незнакомо,

От нас его скрывала наша жизнь!

Ты это все узнал теперь, в пути?

Ах, это первый в жизни был досуг!

Скажи, где цель и где моя награда

За тяжкий труд, что всю расхитил юность,

Опустошил мне сердце и коснеть

В невежестве оставил пылкий дух?

Ведь этот лагерь — шум и брань солдат,

Сигнал горниста, ржание коней,

Размеренный порядок на ученьях,

Треск ружей, сабель звон, слова команды —

Что это все для жаждущего сердца?

Бездушное ничтожество! Но есть

Иное счастье, радости иные!

Ты многому в дороге научился!

Блажен тот день, когда бездомный воин

Вернется к жизни прежней, человечной!

Со знаменем развернутым идут

Под мирный марш веселые солдаты,

И зеленью украшены их шлемы —

Последнею добычею с полей!

Без помощи петарды, сами настежь

Ворота городские распахнулись;

А на валу ликующий народ

Приветствиями воздух оглашает,

И колокольный звон благовестит

По дне кровавом мирную вечерню.

Из городов, и сел, и деревень

Бегут к солдатам радостные толпы

И замедляют им их путь домой.

Старик отец, счастливый тем, что жив,

Жмет руки возвратившемуся сыну;

Тот, как пришлец, вступает в д:ш родной,

Давным-давно оставленный; широко

То дерево раскинулось над кровлей,

Что некогда тростинкой изгибалось.

Вот, покраснев, идет навстречу дева —

Она тогда была еще младенцем.

О, счастлив тот, кому откроют дверь

И распахнут любовные объятья...

Все это о грядущем, о далеком...

Не завтра это будет, не сегодня!

А кто виной, когда не вы там, в Вене?..

Я вам скажу открыто, Квестенберг:

Когда я вас сегодня увидал,

Негодованье сжало сердце мне.

Помеха миру — вы, и только вы!

Так пусть хоть воин вас к нему принудит.

Жизнь герцогу давно вы отравили,

Черните вы его, а почему?

Да потому, что благом всей Европы

Он озабочен, а не тем, чем вы, —

Вам только б земли Австрии умножить!..

Мятежник он у вас, бог знает кто —

Лишь оттого, что он щадит саксонцев,

Доверья добиваясь у врага,

В доверии дорогу видя к миру.

Да, пусть война скорей убьет войну!

А иначе как нам добиться мира?

Любя добро, я вас возненавидел.

И вот клянусь торжественно пред вами:

Я до последней капли хоть сейчас

Всю кровь свою пролью за Валленштейна,

Чтоб он не пал, а вы не ликовали!

Вот до чего дошло!

А мы ему в подобном ослепленье

Позволили уйти, мой друг,

И не зовем его тотчас обратно —

Открыть ему глаза?

Мне самому

Открыл глаза он шире, чем хотелось.

Что с вами, друг?

Проклятая поездка!

Как? Что такое?

Поскорей! Мне надо

Взглянуть на этот злополучный след

И самому все увидать. Пойдемте.

Зачем? Куда вы?

К ней!

К кому?..

Да к герцогу! Пойдем! Боюсь всего!

Попался Макс в раскинутые сети, —

Вернулся он иной, чем уезжал.

Но объясните...

Как же это я

Не смог предвидеть? Помешать поездке?..

Не говорил с ним?.. Квестенберг, вы правы,

Я должен был предостеречь... Но поздно.

Что поздно? Что? Опомнитесь, мой друг!

Загадками со мной вы говорите.

Пойдемте вместе к герцогу, пойдемте.

Уж близок час, что он назначил вам!

Пойдемте же к нему!..

Поездку эту трижды проклинаю!

Живей! Пора кончать! Слышна команда

«На караул!» Они сейчас войдут.

Но почему оставлен красный зал,

Там наверху, где свету много больше?

Да вот наш математик[233]. Он считает,

Что красный зал бедой грозит нам.

Вздор!

Зачем людей морочить? Зал есть зал.

Ну разве место может много значить?

Знай, в мире все исполнено значенья.

И главное во всех делах земных —

Запомни это, сын мой! — час и место.

Не связывайся с ним, Натанаэль!

Ему порой сам герцог уступает.

Одиннадцать! Недоброе число.

Двенадцать надо! Так, как в зодиаке.

В нем пять и семь — священных два числа.

Хочу спросить: одиннадцать чем плохо?

Одиннадцать греховно, ибо выше,

Чем десять божьих заповедей.

Вот как!

А почему священна цифра пять?

Пять — символ человеческой души.

В ней смесь добра и зла; так и в пяти —

Впервые чет и нечет видим вместе.

Дурак!

Оставь его! Я рад послушать Сэни.

Иной раз он задуматься заставит.

Идут! Эй, живо, в боковую дверь!

Так вы проездом в Вене побывали?

Представились венгерской королеве?[235]

Императрице также[236]. Допустили

Они к руке меня и нашу дочь.

Как смотрят там на то, что я зимой

Жену и дочь в свой лагерь вызываю?

Сказала я, как вы мне предписали:

Что вы решили дочери судьбу

И захотелось вам, чтоб до похода

Ее увидел будущий супруг.

А выбор мой пытались там узнать?

Хотят, чтобы жених не чужеземец

И чтобы он не лютеранин был.

А вы кого желали б?

Я, как всегда, во всем согласна с вами.

Как показался вам прием двора?

Герцогиня молчит, потупившись.

Что б ни было, прошу вас, не скрывайте.

О мой супруг!.. Не все благополучно —

Большая к нам заметна перемена.

Вам отказал в былом почете двор?

Нет, дело не в почете. Весь прием

Достойным был, исполненным приличья.

Но прежние доверие и милость

Сменились церемонным этикетом.

Ах, даже в обходительности их

Сквозила жалость — не благоволенье.

Но мой отец — граф Гаррах благородный,

Супруг мой — герцог Альбрехт Валленштейн,

И не такого я ждала приема!

Бранят, что я не так себя повел?

О, если бы бранили!.. Я привыкла,

Вас защищая, умиротворять

Всех недовольных вами... Но никто

Не порицает вас, — тем отчужденней

Они в своем торжественном молчанье.

Ах, тут не просто недоразуменье,

Не преходящая обида, нет, —

Непоправимое произошло несчастье...

Звала меня, бывало, королева

Венгерская своей сестрою милой,

Бывало, на прощанье обнимала...

Теперь не то?

Хоть обняла меня,

Но лишь тогда, когда, с ней распростившись,

Я к выходу направилась уже.

Она, как бы опомнясь, торопливо

Меня к груди прижала, но в порыве

Не ласки, не любви, а состраданья.

Мужайтесь!.. Как вас встретил Эггенберг?

А Лихтенштейн?[237] А прочие друзья?

Я не видала никого.

А граф,

Посол испанский, давний мой заступник?[238]

Он в вашу пользу слова не промолвил.

Что ж, если нам светила те не светят,

Пусть озарит нас собственный огонь!

Но если... Герцог мой, ведь при дворе

Друг другу шепчут то, что громогласно

Твердит молва, на что придворный патер

Всем намекал...

А, Ламормен[239]! Ну что он?..

Вас обвиняют в дерзком превышенье

Всех высочайше данных полномочий,

В презренье к императорским приказам.

Испания, баварский гордый герцог

Уже готовят жалобы, и. скоро

Гроза над вами может разразиться

Куда сильней, чем та, что в Регенсбурге[240]

Обрушилась на вас. Он говорит...

Н повторить не смею... ах!

Ну, что же?

О новом...

Новом...

Более позорном...

Смещении...

Ах, вот как?

О, тогда

Меня толкнут на страшное решенье!

О, если время не ушло... и если

Покорностью, супруг мой милый, можно

Предотвратить несчастие — смиритесь,

Сдержите сердца гордые порывы,

Он император — надо уступить!

И пусть людская злоба никогда

Коварной, ядовитой клеветою

Стремлений ваших чистых не чернит.

Скорей же, силой правды облеченный,

Клеветников бесстыдных посрамите!

У нас так мало истинных друзей.

Стремительно нас вознесла удача,

Но ненависть подстерегает нас.

Не вся ль опора наша — император?

Ты о делах беседуешь, сестра,

И, кажется, не очень-то веселых?

Порадовался б он сперва на дочь!

Не для печали — первый миг свиданья.

Отец, любуйся дочерью своей!

О да, моих надежд прекрасны всходы!

Я вижу в них залог большого счастья.

Она была еще совсем ребенком,

Когда войска пошли вы собирать.

Потом, из Померании вернувшись,

Вы не застали Тэклу — в монастырь

Уж отдали ее на воспитанье.

И вот пока мы для нее мечом

Величие земное добывали,

Природа-мать средь монастырских стен

Свои дары божественные щедро

Ей расточала и, ее украсив,

Блистательной судьбе ведет навстречу,

С надеждами моими заодно.

Нe правда ли, отца ты не узнала б?

Ребенком, лет* не более восьми,

В последний раз ты видела его.

И все ж узнала сразу... Мой отец

Не постарел — он жил в моей душе

Таким цветущим, как сейчас пред нами.

Какой ответ и тонкий и разумный!

А я еще винил свою судьбу,

Что сына мне она не подарила,

Наследника по имени, по счастью,

Что славной, гордой линией князей

Я быстротечной жизни не продлю.

Как видно, я винил мой рок напрасно...

Я на ее цветущую головку

Венок победной славы возложу

С надеждой, что когда-нибудь его

Корона королевская заменит

И чистое украсит ей чело.

Вот паладин, защитник наш в пути.

Привет тебе! Ты приходил всегда

Ко мне как вестник радости прекрасной.

Ты, Макс, подобно утренней звезде,

Всегда о солнце жизни возвещал мне.

Мой генерал!..

Тебе давал награды

Моей рукой доныне император.

Отец счастливый пред тобой в долгу, —

И Фридланд сам тот долг тебе уплатит.

О герцог! Ты торопишься с уплатой.

Неловко мне; я, право, огорчен.

Лишь только я вернулся, мать и дочь

Тебе в объятья только передал я —

Уже ведут мне из твоей конюшни

В богатой сбруе кровных скакунов

В уплату за труды мои и службу.

Да, да, в уплату. Значит, то, что я

Считал великой милостью и счастьем,

Простым трудом, простою службой было.

Нет, я не ждал, что счастие мое

Окажется одним служебным долгом!

Какая ж это плата? Награждает

За радость он — вот как смотреть вам надо.

А он, как герцог и как Валленштейн,

Быть щедрым должен и великодушным.

И я могла б его любви не верить, ->

Он щедро одарил меня; а сердце

Отцовское лишь нынче я узнала.

Его призванье — счастьем одарять!

Я всем ему обязан, для меня

Так много значит это имя — Фридланд!

Оно меня пленило навсегда!

Все счастье, весь расцвет моих надежд

Я с Фридландом навек соединил.

Меня судьба, как бы в волшебном круге,

Во власти держит имени его.

Зять хочет быть один, пойдем отсюда!

Мой вам привет еще раз, герцогиня.

Прошу возглавить наш походный двор.

Ты, Макс, пока при них еще останься.

А мы сейчас займемся тут делами.

Я о собранье вам напоминаю!

Она права: другие сообщенья

Вполне с ее словами совпадают...

На этот раз решенье Вены твердо,

И мне уже преемник там назначен;

Король венгерский, юный Фердинанд,

Сын императора — вот их спаситель,

Вот новое светило! А со мной,

Там думают, покончено, и мне,

Опальному вождю, наследник найден.

А потому терять не будем время!

Граф Альтрингер приносит извиненья,

И Галлас тоже. Это неспроста.

Еще помедли — все тебя покинут.

В Тироле граф, на горных перевалах.

Отдать ему приказ, чтоб из Милана

На север он испанцев не пускал...[242]

Сезин, моим доверьем облеченный,

От графа Турна в лагерь возвратился,

С чем прибыл он?

Граф Турн[243] уведомляет,

Что с шведским канцлером он в Гальберштадте[244]

Свидание имел, и Оксенштирн

Открыто заявил, что он устал

И больше дел вести с тобой не хочет.

Как!

Он словам твоим не доверяет,

И будто цель твоя — морочить шведов,

За их спиной с Саксонцем сговориться

И, денежной отделавшись подачкой,

Вон выпроводить.

Канцлер ждал, что я

Им целый край отдам на разграбленье![245]

Выходит, мы уже не господа

На собственной земле? Нет, шведы, прочь!

Прочь, прочь! Таких соседей нам не надо.

Ты хоть клочок земли им уступи.

Ведь не свое! Лишь выиграй игру,

А кто заплатит — не твоя забота!

Пусть прочь уйдут!;. Никто сказать не смей,

Что продал я Германию пришельцам,

Что раздробил ее, врагам в угоду,

Себе кусок изрядный оторвав.

Пусть чтут во мне защитника страны,

Имперским князем назовут, чтоб был я

В достоинстве князьям имперским равен.

И никакой сторонней силе я

В Германии не дам укорениться.

Особенно же им, бродягам-готам[246]

Завистливым, что хищно жаждут благ,

Которыми богаты наши земли.

С их помощью я своего добьюсь,

Но ничего они тут не добьются.

А честно ль ты с саксонцами поступишь?

Они терпенье могут потерять —

Извилистыми ты идешь путями.

К чему все эти маски? Объясни!

Друзья в сомненье. Оксенштирн и Арнгейм

Не понимают, почему ты медлишь.

В конце концов я прослыву лжецом, —

Ведь я посредник меж тобой и ими,

Хоть подписи ты не дал мне своей.

Я подписи, ты знаешь, не даю.

Как отнестись к намереньям твоим,

Когда дела не следуют за словом?

Ведь все твои сношения с врагом

Ты так повел, что оправдать их можешь

Намереньем, достойным одобренья:

Обманывать врага.

А если я и впрямь решил врага

Обманывать? И не его лишь — всех вас

Обманывать? Ты так во мне уверен?

А я тебе еще не поверял

Всех тайн моих!.. Да, император дурно

Со мною обошелся!.. И ему

Жестоко я сумел бы отомстить.

Как радостно такое чувство силы!

Прибегну ли я к ней, об этом ты

Не больше остальных осведомлен.

Вот вечно так — знакомая игра!

Ну, что?.. Сумел ты их уговорить?

Они стоят всецело за тебя.

Известны им все требованья Вены,

И ропщут все.

А что граф Изолани?

Душой и телом твой с тех пор, как ты

Вернул его к игорному столу.

Но Тифенбах, Колальто, Деодат?

Вполне ль на них мы можем положиться?

Как Пикколомини, так и они.

И я могу дерзнуть на дело с ними?

Да, если Пикколомини поддержат.

Я убежден — они со мной всегда.

Быть начеку с Октавио-лисицей

Я, как всегда, советую тебе.

Мне ль их не знать! Ведь я шестнадцать раз

Со стариком предпринимал походы.

К тому ж я гороскоп его составил:

Мы под одной звездой с ним родились,

И быть со мной... (таинственно) судьба ему велела.

Так если ты уверен в остальных...

Они в одном вполне единодушны:

Главою войск ты должен быть, как прежде, —

И с тем к тебе направят депутатов.

Но если я условья их приму —

Пусть примут и мои.

О да, конечно.

Я слова жду, я жду от них подписки,

Что мне служить клянутся безусловно.

А почему бы нет?

Как, безусловно?

Ведь Австрия и клятва государю —

Вот оговорки их.'

Нет, безусловно.

Они — мои, без всяких оговорок.

Мне мысль пришла... Ведь, кажется, сегодня

Граф Терцки нам дает банкет, не правда ль?

Все генералы мной приглашены.

Ты можешь мне свободу действий дать?

Я клятву генералов раздобуду,

Как ты хотел.

Лишь подписи доставь!

А как добиться их — твоя забота.

Но если я тебе доставлю клятву

Собравшихся в наш лагерь командиров

В слепом повиновении тебе —

Что ж, ты решишься счастья попытать?

Отважишься ль, скажи!

Доставь присягу!

Обдумай все и взвесь перед началом!

Исполнить императора приказ

И войско разделить, чтоб часть полков

Отдать испанцам, ты никак не можешь,

Иначе — с властью распростись навек!

А все ж нельзя и пренебречь приказом, —

Приказ от императора исходит;

Нельзя искать лазеек, проволочек, —

Ведь это будет означать разрыв!

Решайся же! Опережать ли двор,

Отважившись на дело, иль, промедлив,

Дождаться крайних мер?

Помедлить надо,

Когда ты сам готов пойти на все!

Не упусти решительной минуты!

Так редко в жизни наступает миг

Значительный и истинно великий.

Чтоб вызрело решенье, много нужно

Порою самых редких совпадений

И обстоятельств, что, разрозненны,

Как нити счастья, вдруг сойдутся вместе

И жизненный вмиг образуют узел, —

В нем завязь плодоноснейших начал.

Событья властно, будто некий рок,

Тебя принять решение толкают.

Все лучшие собрались командиры

Вокруг тебя, высокого вождя,

И твоего все ожидают знака.

О, не давай им снова разойтись!

Пока идет война, ты не увидишь

Всех вместе их и столь единодушных.

Морской прилив снимает с берегов

Тяжелые суда, — так и в потоке

Людской толпы у многих крепнет дух.

Пока они еще твои, но вскоре

Война их по Европе разбросает,

И в мелочных заботах, интересах

Рассеется единодушье их.

Кто нынче, увлекаемый потоком,

Готов на все, самозабвенья полн, —

Один, свое бессилие почуя,

На путь привычный трезво повернет

И, в колее обыденного долга,

Скорей к надежной кровле поспешит.

Еще не время.

Вечный твой ответ.

Когда ж оно настанет?

Я скажу.

Пока ты часа звездного дождешься,

Земное время ускользнет. Поверь мне,

В твоей груди — твоей судьбы звезда!

Решимость, вера в собственные силы —

Твоя Венера! Противостоит ей

Сомнение — зловещее светило.[247]

Так понимаешь ты? Но сколько раз

Я объяснял... Юпитер, светлый бог,

Склонялся вниз в час твоего рожденья.

Проникнуть в эти тайны ты не можешь.

Ты мрачно, слепо роешься в земле,

Как бог подземный, что свинцовым светом

Твой час рожденья тускло озарял.

Ты видишь только пошлое, земное,

Умно связуешь близкое с ближайшим, —

Тут на тебя я смело положусь.

Но все, что в недрах, в тайниках природы

Упорно для величья создается,

Та лестница из сей земной юдоли,

Что тысячью ступеней в звездный мир

Устремлена, — и сонмы горних сил

По ней снуют, творя неутомимо, —

И те круги в кругах, что, все сужаясь,

Собой объемлют главное светило, —

Все незапечатленными очами

Зрят светлые Юпитера сыны.

Небесные светила вызывают

Не только день и ночь, весну и лето,

Не только указуют срок посева

И жатвы срок. Деянья человека —

Ведь тоже некий роковой посев,

Они — в земле грядущего — зерно,

Что мы судьбе с надеждою вверяем.

Здесь тоже надо знать и час посева

И выбрать положение светил,

Обследовать небесные чертоги,

Не притаился ль где-нибудь в углу

Враг роста и губитель процветанья...

Мне нужно время! Делайте свое!

А я на что решусь, еще не знаю.

Но уступать я не хочу. Нет, нет!

Сместить меня им тоже не удастся,

Ручаюсь вам!

Здесь генералы.

Попроси войти.

Присутствовать ты приглашаешь всех?

Пусть оба Пикколомини войдут,

Марадас, Бутлер, Форгач, Деодати,

Караффа, Изолани — и довольно.

Терцки выходит вместе с камердинером.

Ты приказал следить за Квестенбергом?

Он тайно не беседовал ни с кем?

За ним следили зорко. Он с одним лишь

Октавио наедине был.

Мне хорошо известно, Квестенберг,

Зачем вы в ставку прибыли. Все взвесив,

Я к твердому решению пришел.

Но пусть от вас услышат командиры

Веленья императора. Прошу вас

Высокому собранью доложить,

В чем состоит цель вашего посольства!

Охотно. Только попрошу всех помнить,

Что воля императора моими

Гласит устами, я — его посол.

Ненужное вступленье!

Император

В тот день, как дал он доблестным войскам

Испытанного славного вождя, —

Я герцога особу разумею, —

Был радостно уверен в том, что скоро

К нам возвратится счастье на войне.

Вначале так и было. От саксонцев

Богемия очищена была,

Победный натиск шведов остановлен,

И ряд земель свободнее вздохнул.

Тут герцог Фридланд смело на себя

Стянул врага рассеянные силы;

И выступили против наших войск

Все — Рейнграф[248], Бернгард[249], Баннер[250], Оксенштирн

И сам король, не знавший поражений,

Чтоб под зубчатой нюрнбергской стеной

Решить исход войны великой битвой.

Прошу вас, ближе к делу!

Новым духом

Прониклось все при новом полководце.

Он с яростью слепой не отражал

Слепую ярость: в правильном сраженье

Он хитрости противоставил твердость,

Он истощал отвагу мастерством.

Напрасно враг выманивает в поле —

Все больше герцог лагерь укрепляет,

Как будто в нем навеки поселился.

В отчаянье король идет на штурм,

В кровавую резню бросает войско,

Которое и голод и чума

С неистовством ужасным истребляют.

За частокол, где поджидает смерть,

Грозя ему несчетными стволами,

Король стремится путь себе пробить.

Штурм был неистов — стоек был отпор,

Подобных битв на свете не знавали.

И что ж, король уводит с места боя

Разбитые войска, — земли ни пяди

Ценой кровавых жертв он не добыл.

К чему сейчас реляции о том,

Что сами мы так тяжко пережили?

Я послан был сюда для обвинений,

Но по сердцу мне больше похвалы.

Король простился в Нюрнберге со славой,

Под Люценом — простился с жизнью он.

Но, к удивленью всех, как побежденный,

Театр военных действий бросил герцог,

В Богемию поспешно отступив;

А Бершард, юный веймарский герой,

Франконию прошел и до Дуная

Легко дорогу проложил себе,

Чтоб, к ужасу католиков примерных,

Остановиться лишь под Регенсбургом.

Тогда, бедою страшною теснимый,

Баварский герцог стал просить подмоги.

Семь верховых гонцов шлет император,

И подданного молит повелитель,

Чтоб тот скорей Баварию спасал.

Все тщетно! Только застарелой злобе,

Да ненависти к давнему врагу,

Да чувству мести внемлет герцог Фридланд,

И только в этом он находит радость, —

Так Регенсбург был сдан!

Скажи мне, Макс, когда все это было?

Я что-то не припомню.

Мы в то время

В Силезию отправились в поход.

Какая ж цель была того похода?

Изгнать оттуда шведов и саксонцев.

Ах, так! Я ход войны совсем забыл,

Внимая Квестенбергу.

Продолжайте!

На Одере могли б мы возместить

Позорные потери при Дунае.

Все ждали удивительных событий

На этом новом поприще войны —

Сам герцог Фридланд вел войска в поход!

Искусный вождь, соперник короля,

Имел он против — Арнгейма и Турна,

Вояк неважных. Что ж, войска сошлись.

Для битвы? Нет, для дружеских пирушек!

Когда все изнывало от войны —

Мир воцарился в стане Валленштейна.

Кровавых схваток ищет юный вождь,

Чтобы свои победы приумножить,

Но опытный вождь может пренебречь

Тем иль другим ударом, — всем известно,

Что он умеет в битвах побеждать.

В бою с каким-то Арнгеймом удача

Не изменила б мне, но я сдержался —

Другая цель для нас куда важней:

Союз расстроить шведов и саксонцев,

Германии он гибелью грозит.

Не вышло, и опять возобновилась

Кровавая игра. Тут герцог Фридланд

Себе былую славу возвратил.

Под Штейнау оружие сложили

Пред нашим войском шведские войска.

В числе других, по воле провиденья,

Мятежник давний в руки нам попался,

Проклятый факел нынешней войны —

Маттиас Турн, достойный лютой кары.

Но герцог поступил великодушно:

Дарами был осыпан и отпущен

Заклятый враг страны и государя.

Я помню, помню — в Вене нанимали,

Где только можно, окна и балконы,

Смотреть, как Турна повезут на казнь.

Я битву мог бы проиграть позорно,

Но никогда мне венцы не простят,

Что я лишил их зрелища такого.

Силезию очистил враг. Теперь

Спасать в беде баварцев надлежало.

И герцог двинулся — неторопливо,

По самому далекому маршруту.

Но, не дойдя, вдруг повернул обратно,

В Богемию, на зимние квартиры —

Имперский край постоем разорять.

До жалости войска во всем нуждались.

Солдат разут, раздет; пришла зима.

Как государь заботится о войске!

Что ж, мы не люди? Как любой из смертных,

Мы не страдаем в стужу или в дождь?

Проклятая солдатская судьбина!

Солдат приходит — от него бегут.

Уходит — проклинают! Отнимать

Он вынужден. Ему по доброй воле

Никто не даст. Он — пугало для всех.

Вот генералы войск моих. Караффа,

Граф Деодати, Бутлер — говорите,

Как велика задолженность полкам?

Нам год не платят.

А солдату надо

Платить. На то зовется он: солдат![251]

Совсем другое приходилось слышать

Тому назад лет восемь или девять.

Да, сознаюсь, что тут моя вина.

Я императора избаловал. Лет девять

Тому назад я, в датскую войну,

Дал войско государю в сорок тысяч

И даже больше, и оно ему

Не стоило гроша. Война топтала

Саксонию; до скандинавских шхер

Я имени его пронес грозу.

В те дни во всей империи меня

Едва ль не до небес превозносили,

И Альбрехт Валленштейн в ее короне

Алмазом третьим был в те времена![252]

Но вот князья собрались в Регенсбурге —

И разразилась буря! Стало ясным,

Чьим кошельком распоряжался я.

И, верный императора слуга,

Проклятием народов заклейменный,

Какую заслужил я благодарность

За то, что вел войну за счет князей,

Когда лишь он был возвеличен ею?

Я жертвой стал их жалоб и наветов

И был смещен.

На том злосчастном сейме

Он в действиях стеснен был.

Черт возьми!

Я в силах был ему свободу дать.

С тех пор, как дурно обошлись со мною

За то, что я служил усердно трону

За счет империи, я думаю о ней

Иначе. Император дал мне жезл,

Но все же я — имперский полководец,

Для блага всех, во имя общей пользы,

А не для славы только одного!..

Но к делу, что вам нужно от меня?

Угодно государю, чтоб войска

Богемию очистили немедля.

Как, в это время года? А куда

Хотят направить нас?

Туда, где враг.

Угодно государю, чтоб до пасхи

Был Регенсбург свободен от врага,

Чтоб лютеран изгнали из собора

И светлое святое торжество

Нечистая не осквернила ересь.

Возможно ль это, генералы?

Нет,

Немыслимо.

Нет, это невозможно.

Полковнику Сюису император

Отдал приказ в Баварию идти.

Как поступил Сюис?

Да так, как должно:

Пошел.

Пошел! А я, его начальник,

Строжайший дал ему приказ, чтоб он

Не двигался. Так чтут мою команду?

И это — дисциплина, без которой

Нельзя вести войну? Вас, генералы,

Быть судьями прошу. Что заслужил

Тот офицер, что, позабыв присягу,

Начальника приказом пренебрег?

Смерть!

Вы, граф Пикколомини, скажите,

Что заслужил он?

По закону — смерть!.,

Смерть!

По уставу — заслужил он смерть!

Не я — закон его приговорил!

И лишь из уваженья к государю

Я милую полковника Сюиса.

Коль так, мне больше нечего сказать.

Когда я вновь командованье принял,

Моим условьем было, что никто,

И даже император сам, не станет

Распоряжаться войском. Если я

И головой и честью поручился

Победоносно завершить войну,

То дайте власть. Скажите, отчего

Неодолим, непобедим был Густав?

Он в войске у себя был королем!

Такого короля осилить мог бы

Лишь только тот, кто равен был ему.

Но к делу. Это все еще цветочки.

С испанским войском кардинал-инфант

Путь из Милана держит в Нидерланды.

И чтоб он мог спокойно пересечь

Германию, монарх повелевает

В прикрытье марша восемь дать полков

Из конницы, вам подчиненной, герцог.

Ах, вот как! Восемь дать полков? Недурно,

Недурно патер Ламормен придумал!

Не будь так этот замысел коварен,

Глупейшим я назвать бы мог его!

Лишь восемь тысяч всадников! Да, да!

Мне ясно все.

Напрасны подозренья!

Так долг и мудрость требуют — и только!

Как, господин посол! И замечать

Не должен я, что там устали видеть

Всю власть меча у Фридланда в руках?

Что под предлогом помощи испанцам

Мощь войск моих ослабить хочет двор,

Введя к нам неподвластную мне силу?

Ведь просто так меня нельзя отбросить —

Для этого я чересчур могуч!..

По договору все войска монарха

Подчинены мне одному повсюду,

Где только речь немецкая звучит.

О корпусах испанских да инфантах,

Которые к нам в гости приезжают,

Нет в договоре ровно ничего.

И что ж, его обходят втихомолку:

Ослабив нас, считаться перестанут,

А там со мной покончат без. труда.

К чему все околичности, министр?

Скажите прямо: государю в тягость

Наш договор, и лучше мне уйти.

Обрадовать его своей отставкой

Я до приезда вашего решил.

Но, правда, жаль мне наших командиров.

Не знаю, кто вернет им их затраты

И кто за службу их вознаградит.

Другой начальник — с ним другие люди,

Он может не признать былых заслуг.

В имперском войске много чужестранцев.

По мне бы, только воин был хороший,.

А до того, как молится он богу,

До древа родословного его

Мне дела нет. Теперь все по-другому

Пойдет. Но мне все это безразлично.

Спаси нас бог, чтоб до того дошло!..

Мятеж вдруг может в войске разразиться.

Я убежден — обманут император!

Нет, так нельзя! Нет, прахом все пойдет!

Да, верный Изолан, конечно прахом

Пойдет все то, что мы тут создавали.

Зато найдется новый полководец

И соберутся новые войска, —

Ударить только стоит в барабан.

Нет, выслушай, наш вождь! Нет, командиры*

Мы заклинаем, герцог! Не решай,

Пока мы не обсудим и тебе

Соображений наших не представим...

Идем! Не все потеряно, друзья!

Идем! Нас ждут в приемной остальные.

Уходят.

Послушайтесь-ка доброго совета:

Не попадайтесь на глаза солдат.

Иначе — от тяжелых оскорблений

И золотой ваш ключ вас не спасет.

Сильный шум за сценой.

Совет хорош. За безопасность гостя,

Октавио, ты предо мной в ответе.

Вам здравия желаю, Квестенберг.

Ни слова больше о проклятом деле!

Вы долг свой исполняли; я умею

От службы человека отличать.

Где тот, который герцога от нас...

Не может быть! Ты хочешь, генерал...

С тобою — жить, с тобою — умереть!

Фельдмаршалу моя известна воля.

Ну, как мы с командирами полков

За ужином достигнем соглашенья?

Мы с вами клятвы образец напишем,

Что герцогу и телом и душой

Все преданы и за него пролить

Кровь до последней капли мы готовы.

Заметьте! Без ущерба для присяги,

Которую мы дали государю:

Об этом в нарочитой оговорке

Напишем мы, чтоб совесть успокоить.

Так вот, мы эту клятву огласим

До ужина; и ясно, что никто

Не будет против... Слушайте же дальше!

Потом, когда туманный хмель вина

Сердца раскроет, а глаза сомкнет,

Подложный лист для подписи мы пустим,

И в нем уже не будет оговорки.

И думаете вы, их свяжет клятва,

Которую мы выманим у них

Путем нечистым , с помощью обмана?

Когда мы их поймаем — пусть они

Шумят, что их коварно обманули!

Их подписям поверят при дворе,

А не пустым словесным оправданьям.

Вступив на путь измены поневоле,

Сойти с него им будет нелегко.

Мне все равно, скорей бы только с места

Мы сдвинулись, — давно пора начать!

И, наконец, уж так ли это важно,

Что мы добьемся клятвы генералов?

Важнее Валленштейна убедить

В том, что они верны ему. Тогда,

Поверив в эту мнимую поддержку,

Он за собой их вскоре увлечет.

Как иногда в нем трудно разобраться!

Внимая увещаниям врагов,

Писать велит иль Арнгейму, иль Турну;

В присутствии Сезина откровенно

Нам раскрывает замыслы свои...

И думаешь — он твой; но вот из рук

Он выскользнул — и кажется опять,

Что цель его: бездействовать на месте.

Чтоб он от старых планов отказался,

Лелеемых во сне и наяву!

Он думает о них и день и ночь

И лишь о них гадает по планетам...

Известно ль вам, что он сегодня ночью

С астрологом своим запрется в башне

Светила наблюдать? Все говорят,

Что эта ночь особенною будет

И знаменья событий долгожданных

Покажет небо.

О, хотя б скорей!

Все генералы рвения полны,

Они пойдут на все, что нам угодно,

Чтоб только им вождя не потерять.

Ну вот, у нас и повод под рукой

Тесней против двора объединиться,

На вид совсем невинный: Валленштейна

Оставить просим на его посту!

Но вам известно, что в пылу борьбы

Порою забывается начало.

Уж я подстрою так, чтоб герцог видел,

Что за него пойдут на всякий риск,

Иль этому поверил бы. А после

И он уступит силе обстоятельств.

Как только будет сделан первый шаг,

Который не простят ему в столице,

События подхватят и его.

Ему решиться трудно, но в беде

Он обретет свой ясный ум и волю.

Враг этого и ждет, чтобы с войсками

Примкнуть к нам.

Ну, пойдемте ж! Наша цель-

В дня три-четыре двинуть дело дальше,

Чем удалось подвинуть в эти годы.

И если на земле нам повезет,

Планеты с этим тоже согласятся!

Пойдемте к генералам. Куй железо —

Оно раскалено!

Ступайте, Илло!

Графиню Терпки я тут подожду.

Мы с нею тоже праздно не сидим...

Одно сорвется — выручит другое.

Графиня как-то странно улыбалась...

В чем дело?

Тайна. Тсс!.. Она идет.

Она придет? Он жаждет этой встречи.

Я жду ее. Скорей за ним пошли!

Но будет ли нам герцог благодарен —

Я не уверен. Ведь еще ни разу

Об этом не высказывался он.

Меня ты убедила, но границы

Ты соблюдай.

Беру все на себя.

Не надобно тут вовсе полномочий...

Я, герцог, поняла тебя без слов...

И ясно мне, зачем ты вызвал дочь

И почему его послал за нею,

Ты отводи другим глаза помолвкой

С каким-то там безвестным женихом!

Я вижу все насквозь... В такой игре

Участвовать отцу не подобает...

Нет, нет! И ты искусству моему,

Я чувствую, все это предоставил.

Ну что ж... тебя сестра не подведет!

Все генералы в сборе.

Постарайся

Разгорячить ему воображенье

И так направить мысль... чтоб он недолго

Раздумывал над подписью своей.

Ступай к гостям! А мне пришли его!

Все дело в том, подпишет он иль пет.

Иди к гостям!

Ну, что же это, Терцки!

Все гости в зале. Только вас и ждут.

Сейчас!

Пусть долго здесь не остается...

Не то старик начнет подозревать...

Ненужные заботы!

Можно ль мне?..

Ее здесь нет. Но где ж она?

Ищите.

Быть может, спряталась вон в том углу,

За ширмой...

Вот лежат ее перчатки!..

Недобрая, смеяться надо мной

И радость находить в моих мученьях!

Вот благодарность за мои заботы!

Когда б вы знали, как мне тяжело!..

Смирять себя, рассчитывать слова

И каждый взгляд — мне это непривычно!

Вам привыкать ко многому придется!

Особенно настаивать должна я

На вашем послушании, мой друг.

Иначе я вам откажу в поддержке.

Но где принцесса? Скоро ли придет?

Вы мне должны довериться всецело,

Я больше всех желаю вам добра!

Никто, и даже ваш отец, не должен

Знать вашу тайну.

О, не беспокойтесь.

Нет человека здесь, кому б я мог

Открыть свое ликующее сердце...

Скажите, правда ли, что все на свете

Переменилось? Или я один

Так изменился? Мир вокруг стал чуждым,

И нет былых стремлений и друзей.

Куда исчезло все? Я недовольства

Не чувствовал, бывало. А теперь

Все кажется и пошлым и ничтожным!

Товарищи мне стали нестерпимы.

Отец... не знаю, что ему сказать.

А служба — только мишура пустая.

Так некий дух переживать бы мог,

Обитель вечной радости покинув

И к детским играм и земным делам,

К привязанностям прежним и привычкам,

К убожеству людскому возвратившись.

И все ж прошу взглянуть на этот мир.

Согласна я — он пошлый и ничтожный,

Но зреют в нем великие событья.

Здесь в самом деле что-то происходит;

Кругом необычайное волненье, —

Оно меня коснется в должный час!

Вообразите, где я был сегодня!

Но только без насмешек! Этот лагерь,

Толпа солдат, навязчивых знакомых,

Пошлейший смех, пустейший разговор —

От этого всего мне тяжко стало,

И сердцем я возжаждал тишины,

Обители для счастья моего.

Я в церкви был. Пожалуйста, не смейтесь!

Неподалёку тут есть монастырь,

Там я с самим собой сегодня побыл.

Пред алтарем висела богоматерь —

Посредственная живопись, но нынче

Я чаемого друга в ней обрел.

Ах, сколько раз я видел лик мадонны

И слышал жар молитв, к ней возносимых,

Но безучастен был, — лишь полюбив,

Впервые я познал благоговенье!

Что ж, наслаждайтесь счастьем! Забывайте

Весь мир вокруг! Тем временем друзья

О вашем благе печься не устанут.

Послушны только будьте, и они вам

Проложат к счастью самый верный путь.

Но где она? О время золотое,

Когда нас каждый день соединял

И только ночь в дороге разлучала, —

Часы молчат, не сыплется песок!..

И я тогда, блаженства полон, мнил,

Что вечный бег свой время прекратило.

О, тот низринут с высоты небесной,

Кто позабыть о времени не смеет!

Счастливые не слышат бой часов.

Когда же вы открыли сердце ей?

Осмелился сегодня поутру.

Сегодня лишь, за двадцать дней пути?

Вы нас нагнали возле Непомука,

И вскоре все — последний наш привал! —

В охотничьем остановились замке.

Мы в башенке стояли угловой,

Смотрели молча на 'пустое поле.

Вот проскакал отряд лихих драгун,

Которых герцог выслал нам навстречу.

Мне грустно стало перед расставаньем,

И я, дрожа, осмелился сказать:

«Все это мне о том напоминает,

Что должен я со счастьем разлучиться.

А вы... с отцом увидитесь вы вскоре,

И окружат вас новые друзья,

И я, в толпе затерянный, останусь

Навек для вас чужим». — «Поговорите

С графиней Терцки», — молвила она,

И голос дрогнул, вспыхнуло огнем

Прекрасное лицо, и тихо-тихо

Потупленные поднялись глаза...

И наши взоры встретились. Не в силах

С собою совладать...

...Я заключил

Ее в объятья смело и устами

Коснулся уст ее... Вдруг платья шум —

То были вы. Теперь вам все известно.

Вы так скромны иль так нелюбопытны,

Что и спросить о тайне не стремитесь

Моей?..

Какой? Какой, графиня Терцки?

Сейчас скажу. Я в комнату вошла,

И хоть одну племянницу застала,

Все ж в первый миг сердечного волненья

Она мне...

Дальше!

Тщетный труд, пусть лучше

Он от меня услышит все.

Вы здесь!..

Что рассказал я вам, графиня Терцки!

Давно он тут?

Да, и ему уйти придется вскоре.

Где вы так долго были?

Мать снова слезы льет. Она страдает.

Но я, увы, не в силах счастья скрыть.

Теперь я смею вновь смотреть на вас,

А поутру любимая исчезла

В сиянье драгоценнейших камней.

Глазами вы смотрели, а не сердцем.

Когда я нынче утром вас увидел

В кругу родных, в объятиях отца,

Я вдруг себя почувствовал чужим...

И в то же время как мне захотелось

Обнять его, отцом своим назвать!

Но строгий взгляд его повелевал

Сдержать прилив горячего волненья,

А блеск алмазов отпугнул меня:

Как звезд венок, они вас окружали,

Меня какой-то силой отстраняя.

И — ангела, как жертву, нарядив, —

Вам бремя сана кинули на сердце,

Что радостью ответною зажглось!

Любовь должна бороться за любовь,

Но лишь король к такому блеску смеет

Приблизиться.

Но это бремя я

Отбросила — то был лишь маскарад...

А он печален. Отчего бы это?

Не вы ль его смутили чем-нибудь?

Совсем другим он был со мной в пути!

Так беззаботен, весел, разговорчив!..

Хочу его всегда таким лишь видеть.

В объятиях отца и в мире новом,

Где вас боготворят, вы оказались:

Хоть новизной, но все вас тут пленяет.

Меня пленяет многое, не скрою:

Военной жизни пестрые картины

И милый образ, что так с ними связан,

С той правдой жизни, что совсем недавно

Предстала мне прекрасным сновиденьем.

А мне так счастье нынешнее — сон.

Все эти дни в заоблачном эфире,

Блаженства полн, на острове я жил.

Теперь на землю остров мой спустился,

И виден стал мне к прежней жизни мост —

Он ют небес меня отъединит.

Приятней жизни наблюдать игру,

Когда надежный клад хранится в сердце:

Ведь, насмотревшись, радостнее нам

К тому, чем сам владеешь, возвратиться.

Ах, сколько я за несколько часов

Неслыханного, нового узнала!

Но это все — пустяк, в сравненье с чудом,

Что этот дом таинственно скрывает.

Какое чудо? В этом доме мне

Известен каждый темный закоулок.

К нему дорогу духи преграждают,

На страже двое старцев там стоят.

Ах, знаю! Это башня звездочета.

Так в первые ж часы открылось вам

Святилище, хранимое столь строго?

Навстречу вышел седенький старик.

Он ласково заговорил со мною

И двери дружелюбно отворил.

Да это Сэни, герцогский астролог!

Он задавал мне множество вопросов:

Про день рожденья, месяц и число,

И час его — дневной или ночной...

Он гороскоп задумал вам составить.

И линии руки он изучал,

Задумчиво качая головою, —

Они ему не нравились, как видно.

Но как вам показался этот зал?

Я только мельком видела его.

Мне как-то странно стало на душе,

Когда внезапно из дневного света

Вступила я в глубокий мрак ночной,

Сияньем дивным слабо освещенный.

Вблизи меня стояли полукругом

Шесть или семь величественных статуй,

В руке у каждой скипетр, а чело

Украшено звездой. И свет в той башне,

Казалось, исходил от этих звезд.

Планеты это в образе царей,

Сказал мне проводник мой, ведь планеты

Судьбою управляют, как цари.

Старик угрюмый, злобный, с мутно-желтой

Звездою называется Сатурн;

А тот, что с краю, в воинских доспехах,

Весь в отсветах багровых, — это Марс, —

И от обоих мало счастья людям.

Но женщина прекрасная близ Марса,

Та, с кроткими лучами на челе, —

Венера это, радости звезда.

Налево был Меркурий окрыленный,

Посередине ж, с царственным челом,

Сребристое сиянье излучая,

Стоял, с Луной и Солнцем по бокам,

Юпитер — светлый муж, отца планета.

О, никогда не стану порицать

Я веру в силу духов или в звезды!

Не только наша гордость наполняет

Мир сонмом неких тайных сил и духов:

Нет, любящему сердцу тоже тесен

Обыкновенный, повседневный мир!

И в сказках часто больший смысл таится,

Чем в истинах, которым учит жизнь.

Лишь яркий мир чудес, лишь он способен

Восторженнее сердце утолить.

Он вечное пространство раздвигает,

Протягивая тысячи ветвей,

Чтоб душу нам любовно убаюкать.

Мир волшебства — родимый край любви!

Она живет как божество средь фей

И радостно чтит остальных богов.

Их нет уже, мифических* существ,

Ушло с земли их сказочное племя...

Все ж сердцу нужен свой язык, и страсть

К старинным прибегает именам:

Они сдружились с жизнью и с людьми,

Но в звездный мир от нас переселились

И любящим мерцают благосклонно.

Так в наши дни приносит нам Юпитер

Величие, Венера ж — красоту.

О, если вера в звезды такова,

Я всей душой принять ее готова!

Какая это радость сознавать,

Что где-то, в высоте неизмеримой,

Венец любви из искрящихся звезд

Сплетается до нашего рожденья!

Но небо не одни готовит розы, —

Блажен, кто терний в розах не нашел!

Венок, сплетенный благостной Венерой,

Планета бед — Марс — может разорвать.

Пора его владычества проходит!

Благословенно герцога усердье —

Он в лавр вплетет оливковую ветвь,

Он миром скоро осчастливит мир.

Великому чего тогда желать?

Довольно он для славы потрудился —

Пусть для себя, для близких поживет!

В свои поместья герцог возвратится,

В прекрасный Гитчин[253] или Райхенберг,

Где у него есть гордый замок Фридланд.

Вплоть до подножья высочайших гор

Там тянутся охотничьи угодья.

Он на досуге творческой душой

Достойному влечению отдастся —

Все отрасли искусства поощрять,

Быть красоте опорой и защитой.

Он может строить, насаждать сады,

За звездами следить, он может смело

Схватиться с мощью яростных стихий,

Теченье рек менять, взрывать пороги,

Чтоб новый путь торговле проложить.

А долгим зимним вечером рассказы

О подвигах былых и о походах...

Но я вам посоветовать хочу:

Не торопитесь меч на стену вешать.

Подобная невеста, право, стоит,

Чтобы ее с оружьем добиваться.

С оружьем — это было бы легко!

Что это?.. Мне послышалось, в столовой

Какой-то шум, как будто спор горячий.

Не верь, у них другое на уме.

Но неужели...

Верь тут мне одной.

Иная цель у них.

Цель? Но какая?

К чему надежды было подавать...

Не знаю. Только верь, что наше счастье

И наш союз их вовсе не заботят.

Нужны нам эти Терцки! Отчего

Нам к матери твоей не обратиться?

Она добра — доверимся, как дети!

Она тебя гораздо выше ценит,

Чем остальных, и любит, но отцу

Поведать эту тайну не посмеет.

И мы должны, ее покоя ради,

Молчать.

Скажи, к чему все эти тайны?

Ты знаешь, что мне надо сделать?.. Брошусь

Я в ноги твоему отцу, пусть он

Решает, быть мне иль не быть счастливым.

Он благороден, прям, нелицемерен,

Правдив и добр...

Но это ты, ты сам!

Сегодня только ты его узнала,

А я с ним прожил добрых десять лет.

И разве совершать ему впервые

То, что нежданно, что из ряда вон?

Ему, как богу, свойственна способность

Будить восторг и чувства поражать.

Кто знает, Тэкла, в это вот мгновенье,

Быть может, он признаний наших ждет,

Чтоб нас соединить... Молчишь? Не веришь?

Ну, что тебе не нравится в отце?

Мне? Что ты, Макс!.. Но он так озабочен.

Ему заняться нами недосуг,

О нашем счастье некогда подумать.

Смотри, не слишком людям доверяйся!

Мы этим Терцки будем благодарны

За их расположенье к нам, но верить

Не станем слепо, нет!.. А в остальном

На голос сердца надо положиться.

О, будем ли мы счастливы с тобою?

А что же, мы несчастны? Ты ведь — мой?

А я твоя, ведь так? В меня любовь.

Знай, мужество высокое вдохнула.

Мне сдержаннее следовало быть,

Таить любовь, как нам велит обычай.

Но разве здесь не от меня одной

Ты слово правды можешь услыхать?

Друг друга отыскали мы и вечно,

В объятье крепком, будем неразлучны.

Не этого хотелось им, поверь!

Но мы, как похищенную святыню,

Любовь друг к другу в сердце сохраним!

С высот небесных к нам она сошла,

Так будем только небу благодарны:

Оно, быть может, чудо совершит.

Мой муж меня послал. Пора. Пора.

Скорей, к столу...

Расстаньтесь!

О, не надо!

Минута лишь прошла.

Вы время перестали замечать!

К чему спешить?

Прочь, прочь! Вы там нужны.

Отец ваш дважды спрашивал о вас.

Отец? Так что ж!

Племянница, так нужно!

Зачем все это общество ему?

Там собрались иного круга люди —

Почтенные заслугами, летами.

Он молод и совсем к ним не подходит.

Вы рады завладеть им безраздельно?

Вы угадали. Безраздельно, да.

Пусть остается, а гостям скажите...

Да вы, принцесса, не в своем уме!..

Условия напоминаю, граф!

Мой долг — повиновение. Прощайте!

Что вы сказали?

Ничего. Идите!

Как я могу... Вы сердитесь...

Скорее!

Нас могут... Шум... Чужие голоса!

Дубрава шумит, а ночь темна.

По берегу дева бродит одна.

И плещет в берег волна за волной,

А дева поет во тьме ночной,

Поет, обливаясь слезами:

«Все в сердце мертво, померкнул свет,

И больше надежд и желаний нет.

К себе, благая, меня призови.

Я счастье земное познала в любви,

А ныне простилась с мечтами».

Племянница, что это значит? Фи!

На шею вы ему бросаться стали.

Дороже надо вам себя ценить.

Как, тетя, вас понять?

Не забывайте,

Кто вы такая и кто он. Об этом

Вы, кажется, не думали.

О чем?

О том, что герцог Фридланд — ваш отец.

Так. Что еще?

Вопрос довольно странный!

Тем, чем мы стали, был он от рожденья.

Макс из ломбардской, очень старой знати,

И сын принцессы он!

Вы что, в бреду?

Богаче вас невесты нет в Европе,

Но, вижу, нам еще просить придется,

Чтоб он своей рукой вас осчастливил.

Нет нужды в этом.

Да ведь риск велик!

Отец его не будет против. Граф

Октавио, я знаю, любит сына..'

Его отец! Его! А ваш отец?

Вы, кажется, его отца боитесь,

И потому-то от его отца

Таите все...

Принцесса, не лукавьте.

Обидела я вас? О, не сердитесь!

Вы рано торжествуете победу,

Племянница.

Ну, не сердитесь, тетя.

Успех не так велик.

Охотно верю.

Вы думаете, он свой славный век

В трудах войны провел, в тревогах ратных,

Лишенный наших радостей земных,

Сон отгоняя на походном ложе,

Заботами терзая ум, затем лишь,

Чтоб стали вы счастливою четой?

Тебя он вызвал из монастыря —

И первого, кто твой восхитил взор,

Он подведет торжественно к тебе?

К чему ж весь труд и бранные тревоги!

Он сеял, Тэкла, не затем, чтоб ты

Рукою детской сорвала цветок

Для украшенья только!

Прекрасные плоды могло б мне дать

И то, что он не сеял для меня!

Когда моей благой судьбе угодно

За жизнь отца, исполненную гроз,

Мне яркий праздник жизни приготовить...

Ты девочка влюбленная, не больше!

Но осмотрись вокруг. Припомни, где ты.

Тут не обитель радости, где стены

Украшены для свадебного пира,

А у гостей венки на головах.

Кругом — одно оружие сверкает

Иль тысячи здесь собрались затем,

Чтобы водить на свадьбе хороводы?

Нет, у отца задумчиво чело,

И плачет мать. Определится вскоре,

Великая судьба иль гибель ждет

Наш дом. Отбрось ребяческие чувства!

Желания пустые позабудь.

Достойной стань великого отца!

Мы, женщины, извечно не свободны,

Всегда к чужой прикованы судьбе;

И благо той из нас, что, сделав выбор,

С чужим уделом всей душой сроднится

И в подвиг сердца превратит его.

Все это мне в монастыре внушали.

Желаний я не знала, я была

Лишь дочерью великого отца,

Чьи подвиги во мне рождали чувство,

Что я судьбой назначена страдать

И в .жертву приносить себя ему.

Да, да, судьбой! И покоряйся ей,

Как я и мать родная покорились.

Судьбой мне предназначен тот, кому

Я радостно пожертвую собою.

Нет, не судьбой, дитя мое, а сердцем.

Влеченье сердца — это тот же рок.

Я вся его. Возлюбленного дар —

Та жизнь, что предо мной теперь открылась.

Я будто снова родилась на свет

И чувствую себя его созданьем.

Чем до него была я? Только он

Меня так поднял в собственных глазах.

Да, в меру счастья вырастают силы

И зреет дух наш; а душе глубокой

Глубины жизни далеко видны.

Я лишь теперь сама собою стала,

Я силу воли обрела в себе.

Ничто теперь меня сломить не может —

И я на все великое готова.

Неужто воспротивишься отцу?

Ведь у него совсем другие виды.

Согласья ты не вынудишь, нет, нет!

Недаром Фридланд он.

Я тоже Фридланд.

Он дочь во мне достойную найдет.

Как! Перед ним бессилен император,

А ты, дитя, дерзнешь бороться с ним?

Дочь вправе сметь там, где никто не смеет.

Вот как! Но Альбрехт этого не ждет.

Он, все сметавший на своем пути,

Неужто о препятствие споткнется,

Что дочерью воздвигнуто? Дитя!

Ты видела отца улыбку только,

Но в гневе не видала ты его.

И станешь ты ему противоречить?..

Лицом к лицу с ним ты не оробеешь?

Наедине легко ты произносишь

Цветистые, возвышенные речи

И кротость голубицы укрепляешь

Отвагой львиной! Да! Но ты попробуй

Стань под его неотразимым взглядом

И брось отцу в лицо, не дрогнув: «Нет!»

Погибнешь ты, как нежный лепесток

Под знойным зраком солнца погибает.

Но не хочу тебя пугать, дитя!

До крайности, надеюсь, не дойдет.

Притом его стремлений я не знаю.

Быть может, цель его и совпадает

С твоим желаньем. Но он не позволит,

Чтоб гордая дочь славы, как девчонка,

На шею бросилась тому, кто должен,

Коль суждена ему награда эта,

Своей отвагой заслужить ее,

Всем беззаветно жертвуя любви!

Спасибо за намек, он превратил

В уверенность недобрую догадку.

Так это правда! Преданных друзей

Здесь нет у нас... Никто нас не поддержит.

Суровая нам предстоит борьба.

Пошли нам крепость духа, о любовь!..

Она права, при знаменьях недобрых

Начался наш союз нерасторжимый.

Здесь, вижу я, надежде места нет.

Здесь лагеря воинственного шум.

Сама любовь, как в панцыре стальном,

На жизнь и смерть борьбу начать готова.

В наш дом вошел какой-то властный гений,

Нас погубить задумал мрачный рок.

На прошлое смотрю без сожалений —

Волшебник милый сердце мне зажег!

Меня манит небесное виденье,

Как ангел счастья, с силой неземной

Влечет меня, и тщетны все боренья —

Иду за ним, и бездна предо мной.

Издалека доносится застольная музыка.

Когда в огне погибнуть должен дом,

Над ним сберутся грозовые тучи,

И молния стрелою бьет по нем,

Из недр земли струится пламень жгучий, —

И вдруг само веселья божество

Кидает злобно факел свой в него.

Эх, братец! Где же ты запропастился?

Живей на место! Свой фамильный погреб

Сегодня Терцки распахнул пред нами

И все вверх дном, как в гейдельбергском замке[254].

Но лучшее ты прозевал, мой Макс.

Здесь за столом произошел дележ

Богемских ленов, княжеских корон.

Разобраны поместья Эггенберга

И Штернберга, Славаты, Лихтенштейна.

Поторопись хоть что-нибудь урвать.

Ступай же! Марш!

Граф Пикколомини!

Сейчас придет!.. Вот прочитай присягу.

Понравится ли, как мы написали?

Ее все по порядку здесь прочли

И как один подпишутся под нею.

«Ingratis servire nefas...»

Да это, вероятно, по-латыни...

А как по-нашему?

«Неблагодарному порядочный не служит!»

«Так как наш высокопоставленный полководец, светлейший герцог Фридланд, намерен был из-за неоднократно нанесенных ему оскорблений оставить имперскую службу и только по нашему единодушному настоянию остался при войске и впредь не покинет нас без нашего согласия, то мы, все сообща и каждый в отдельности, клятвенно обязуемся, как под присягой, служить ему верой и правдой, не покидать его и жертвовать ради него всем, вплоть до последней капли крови, — конечно, постольку, поскольку это позволит присяга, данная нами императору.

Равным образом, если кто-либо из нас, вопреки настоящему обязательству, отступится от общего дела, мы объявим его клятвопреступником и предателем и будем ему мстить, не щадя ни добра его, ни жизни. В подтверждение всего вышесказанного ставим свои подписи.»

Согласен ты бумагу подписать?

Еще бы нет! Как честный офицер,

И может он и должен... Эй, чернил!

Нет, раньше ужин!

Ну, пойдем, пойдем!

Ты копию принес? Давай скорее!

Достаточно ль сходна, чтоб подменить?

Я слово в слово все переписал.

Лишь оговорку пропустил, как ваше

Сиятельство мне утром приказали.

Ты копию подсунь, а ту бумагу

Скорей в огонь! Она ведь отслужила.

Ну что, как с Пикколомини?

Пожалуй,

Неплохо. Макс не сделал возражений.

Лишь он один доверья не внушает.

Да и отец!.. Следить за ними в оба!

Терцки.

Как за столом у вас? Я полагаю,

Разгорячить гостей вы постарались?

О да! Они совсем как будто с нами.

И стало все по-моему: уже

Им мало, чтобы герцог возглавлял нас.

Нет, думает Монтекукули[255], раз уж

Мы собрались тут все, то отослать

Условия должны мы государю,

Не церемонясь, в Вену. И, поверьте,

Что, если бы не эти Пикколомини,

Вполне б мы обошлись и без обмана.

Тсс... Бутлер к нам идет!

Не беспокойтесь!

Фельдмаршал, я вас понял превосходно.

Желаю вам удачи... На меня

Вы положиться можете.

Вполне?

Без оговорки, с нею ль — все равно!

Понятно вам? И герцогу скажите,

Пусть испытает преданность мою!

Я офицер имперский до тех пор,

Пока наш герцог-генерал имперский.

Но и тогда я Фридланда слуга,

Когда над ним не станет властелина.

Обмен пойдет на пользу вам. Не скряга,

Не Фердинанд в долгу пред вами будет.

Я верностью, граф Терцки, не торгую.

И я не посоветовал бы вам

Назад полгода предлагать мне то,

К чему сейчас пришел я добровольно.

Я герцогу себя и весь мой полк

Вручаю твердо, — и не без последствий

Окажется, поверьте, мой пример.

Все войско знает, что полковник Бутлер

Ему всегда — блестящий образец!

Фельдмаршал, вы так думаете? Значит,

Не зря я верность сорок лет хранил,

Когда мне имя доброе мое

Для полной мести в шестьдесят послужит!..

Прошу моим словам не удивляться!

Не безразлично ль, как пришел я к вам?

Хоть вы-то вряд ли ждали, что легко вам

Мой нрав прямой удастся обойти...

Тем более что ни горячность крови,

Ни ветреность не могут старика

С дороги чести сбить, ему привычной.

И все ж я тверд в раз принятом решенье,

Хоть ясно вижу, с чем я расстаюсь.

Кем вас считать, вы нам скажите прямо.

Считайте другом! Вот моя рука.

Я ваш вполне, со всем, чем я владею:

Не только люди — деньги вам нужны.

Я герцогу обязан состояньем.

Так все ссужу ему; а если он

Меня переживет — он мой наследник.

Я одинок на свете и не знаю

Ни чувств супруга к дорогой жене,

Ни чувств отца к своим любимым детям.

Умру — и даже имя позабудут.

Но дело не в деньгах — такое сердце

Дороже всех сокровищ на земле!

Я в Прагу из Ирландии попал.

Но господин мой умер, и высоко

Из конюхов простых я вознесен,

Чинами и деньгами одаренный

Фортуны прихотливою игрою.

Наш Валленштейн — дитя удачи тоже,

И мил мне путь, подобный моему.

Родные — все, кто силой духа схож.

Великое пришло, фельдмаршал, время.

Оно благоприятствует отважным.

Как мелкая монета, переходят

От одного к другому города

И замки разбежавшихся владельцев.

Старинные гербы и имена

Сменяются неведомыми прежде.

Никем не званный северный народ

В Германии обосноваться хочет;

Принц Веймарский могучую державу

Создать на Майне силою стремится;

А Мансфельд с Христианом не успели —

За смертью только — стать у нас князьями.

Но кто ж из них сравнится с Валленштейном?..

Нет крепостной стены, куда б не мог

Отважный воин лестницу приставить.

Вот доблести прекрасные слова!

Согласьем итальянцев и испанцев

Вы заручитесь. А шотландца Лесли

Я на себя беру. Пойдем.

Где кравчий?..

Эй, настежь погреба! Сегодня праздник!

Отборных вин! Дела идут отлично.

Отборных вин!.. Когда б графиня-мать

Покойная на эту жизнь взглянула,

Она перевернулась бы в гробу!..

Да, погибает Терцких славный род...

Все вкривь и вкось идет! И благодати

Не видно в том, что этот герцог нам

Роднею стал.

Да что ты, бог с тобой!

Как раз теперь наступит процветанье.

Ну нет. Я с этим мненьем не согласен.

Бургундского на тот, четвертый, стол!

Семидесятая бутылка, ротмистр!

Там этот немец, Тифенбах, сидит,

Ему все мало.

Слишком высоко

Хотят они забраться, с королями,

С курфюрстами сравняться в мотовстве.

Чуть герцог что завел, туда же графы.

Подслушивать? Вот я вам по шеям!

К столам, к бутылкам — марш! Пред графом Пальфи[256]

Уже давно стоит пустой стакан!

Там спрашивают кубок золотой

С фигурами и чешскими гербами.

Вы знаете какой, — так граф сказал.

Наверно, тот, что мастер Вильгельм сделал

Ко дню, когда был коронован Фридрих[257]?

Роскошней нет во всей добыче пражской.

Да, да! Его хотят пустить по кругу...

Чтоб в Вену было доносить о чем!

Вот это кубок! Ах, какая роскошь!

Тяжелый и работы преотменной,

И как хитро фигурами украшен!

Ах, дайте-ка поближе рассмотреть!

Вот амазонка на коне сидит.

Копытами конь попирает посох,

Епископские митры топчет он;

У девы — трость, на трость надета шляпа,

И рядом знамя, с чашею на нем.

Что ж это означает?

В гордой деве,

В ее коне неукротимом, в шляпе

Воплощены Богемии права

На вольное избранье королей.

Того, кто шляпу вынужден снимать

Пред императором иль королем,

Не назовешь свободным человеком.

А чаша на хоругви девы?

В ней

Воплощена свобода чешской церкви, —

У чехов церковь некогда была

Отдельной. Наши прадеды-гуситы —

Оружием завоевали право[258]

У пап на причащение из чаши

Для всех мирян, — им пользовались прежде

Священники одни. Для утраквистов

Всех благ других превыше это право[259], —

Они его своей добыли кровью.

А этот свиток, что вверху парит?

То грамота о вольности отчизны.

У Рудольфа вооруженной силой

Сей драгоценный вырван маестат[260];

Он подтверждает право новой церкви

На звон свободный и на песнопенья.

Но с той поры, как правит Фердинанд,

Всему конец; а после Пражской битвы,

Когда наш чешский трон утратил Фридрих,

Мы кафедры и алтаря лишились,

И многие из чехов повернулись

Спиной к своей отчизне, а пергамент

Собственноручно Фердинанд изрезал.

Вам все известно. Да, родной страны

Вся летопись отлично вам знакома.

Ведь я прямой потомок таборитов.

Прокоп и Жижка были их вождями[261];

За правое они боролись дело!

Мир их костям!.. Ну, а теперь несите!

Позвольте на другой щиток взглянуть!

Не правда ли, ведь это Пражский замок?

Вот головами вниз летят из окон

Наместники Мартиниц и Славата[262].

А вот граф Турн, виновник этой сцены.

Слуга уносит кубок.

Ни слова мне о двадцать третьем мая!

То было в восемнадцатом году

Столетия, в котором мы живем,

Но в памяти все живо так, как если б

Беда стряслась лишь нынче над страной.

А между тем уже шестнадцать лёт

Земля не знает мира и покоя...

Как там шумят!

Что? Веймара здоровье?

Враг Австрии.

Ну да, и лютеранин!

Когда за императора здоровье

Пил Деодати, все окаменели.

Ну, мало ль что бывает за вином.

Слуге но след все это замечать.

Ты, Иоганн, мотай на ус! Потом

Мы патеру Квироге всё доложим:

Он обещал нам отпустить грехи.

Я для отвода глаз за стулом Илло

Как только можно дольше хлопотал.

Чудные речи произносит он.

А кто тот черный генерал с крестом,

Что с графом Пальфи дружески болтает?

Один из тех, кому они сверх меры

Доверились, — испанец дон Марадас.

По-моему, не только от испанцев —

От всех южан не жди добра.

Ай, ай!

Не грех ли, кравчий, вам так говорить?

Нет генералов лучших в нашем войске.

Наш герцог их пред всеми отличает.

Терцки подходит к столу и берет бумагу.

За столом движение.

Октавьо Пикколомини встает.

И все встают. Отодвигайте стулья!

Колальто, доброй ночи!..

Генерал,

И вам желаю доброй ночи!.. Или,

Вернее, с добрым утром!

Пир на славу!

Пир королевский!

Да! Графиня Терцки

Отлично все устроила. Свекровь

Ее учила. Вот была хозяйка!

Свечей! Свечей!

Еще минутку, братец!

Вот подпиши-ка это.

Подписать?

Охотно! Лишь увольте от прочтенья!

Не стану затруднять — ведь это клятва,

Она известна вам. Один лишь росчерк!

Ну, все равно, кто прежде! Ранг неважен!

Позвольте попрощаться с вами, граф!

Постойте-ка... еще глоточек!..

Эй!

Нет, не могу.

Наперсточек!

Увольте.

Простите, господа! Не держат ноги.

Прошу вас, не стесняйтесь, генерал!

И голова свежа, совсем здоров,

А ноги отказались вот служить.

Да, вы их чересчур перегрузили!

Нет, это с померанского похода[263].

По снегу и по льду мы пробивались...

Теперь мне с ними мучиться весь век.

Швед воевал, не глядя на погоду!

Сдается мне, что оба мы, полковник,

К вакхическим пирушкам не склонны.

Шум битвы вам, я думаю, приятней,

Чем шум попоек?

Правду говоря,

Мне не по нраву сборища такие.

Я тоже их не жалую, поверьте...

Почтеннейший полковник Бутлер! Право,

Приятно мне, что мы сошлись во взглядах.

Полдюжины друзей, никак не больше,

За круглым небольшим столом... Стаканчик

Токайского... разумная беседа

С открытым сердцем — это вот по мне!

И я не прочь так время провести.

Ты, друг мой, где-то долго задержался.

Я... делом неотложным занят был.

Ты и теперь отсутствуешь, не правда ль?

Ты знаешь, как в толпе я молчалив.

Я знать не должен, где ты был, мой Макс?

Однако Терцки знает.

Что ж он знает?

Лишь он один не спрашивал, где ты.

Так, старина! Стремительней в атаку,

Чтоб не замел следов! Тут неспроста!

Все подписали? Все до одного?

Как видно, все.

Ну, кто не подписал?

Всех подписей должно быть ровно тридцать.

Проверь.

Тут крест стоит.

Крест этот — я!

Неграмотен он. Крест его, однако,

Равно евреи чтут и христиане.

Пойдем, полковник, вместе! Поздний час.

Один лишь Пикколомини стоит здесь.

Гость каменный еще не подписался, —

Он за вечер двух слов не проронил.

Чего вам? Прочь!

Не пейте больше, Илло!

Октавио, я и тебе принес!

Пусть вся вражда скорей в вине потонет!

Ты не любил меня... черт побери!..

А я тебя. Но прошлое забудем!

Безмерно ты мне люб, ты лучший друг мой!

Пусть это знают все! И кто тебя

Лисою назовет, тому придется

Иметь со мною дело.

Ты рехнулся!

Опомнись, Илло. Посмотри вокруг!

А что ж такое? Здесь кругом друзья.

Я радуюсь, тут вовсе нет каналий.

Прошу вас, Бутлер, уведите Илло!

Бутлер уводит Илло к столу с напитками.

Ну, братец, как? Ты изучил бумагу?

Что ж с этим делать?

Терцки и Изолани

Подписать — и все!

До завтра подождем! Ведь это дело.

Не место тут делам. Пришлите завтра!

Опомнись, Макс...

Подписывай!.. Скорей!

Ты всех моложе на пирушке этой —

И хочешь быть умнее всех, как видно.

Вот погляди, отец твой подписался,

И все до одного уж подписались.

Прошу вас, повлияйте! Образумьте!

Он совершеннолетний.

В чем тут дело?

Он отказался клятву подписать.

Я лишь сказал: до завтра, дело терпит.

Не терпит, нет! Мы подписались все.

Ты тоже должен, должен подписать.

Спокойной ночи, Илло!

Что? Ни шагу!

Кто друг ему, желает герцог знать.

Вокруг обоих собираются все гости.

О, герцог знает, как он дорог мне!

И знают все. К чему кривлянья эти?

Вот благодарность Фридланду за то,

Что он южан другим предпочитает!

Не слушайте, он это спьяну, так!

Что на уме у трезвого, то часто

Выбалтывает пьяного язык.

Кто не со мной, тот, значит, мой противник.

Спасают совесть! Чем же — оговоркой!..

Он вне себя, его не стоит слушать.

Они спасают совесть оговоркой.

Что оговорка? К черту оговорку...

Да что же тут опасного? Позвольте

Внимательней бумагу прочитать.

Что ты наделал, Илло? Ты нас губишь!

Пред ужином читали нам другое.

И я заметил.

Мне какое дело!

Все подписались. Чем я хуже прочих?

Пред ужином условие как будто

О службе императору там было.

Стыдитесь, господа! Не забывайте:

Вопрос ведь в том, удастся ль удержать

Нам герцога, иль мы его отпустим!

А к мелочам не стоит придираться.

А разве герцог сделал оговорку,

Когда тебе он вверил целый полк?

Или когда устроил вам подряд,

Что в год приносит тысячу пистолей?

Плуты хотят плутами нас представить!

Кто недоволен, прямо говори!

Ну, это только разговор!

До завтра!

Подписывай, Иуда!

Да что ты!

Шпагу прочь!

Пускай проспится!

Как только сын придет, просить ко мне!..

Который час?

Светает, скоро утро.

Свечу сюда поставьте... Мы сегодня

Не будем спать. Ступайте отдохните.

Октавио, ты на меня сердит?

Я, право, не виновен в этой ссоре...

Ты подписался — это я заметил.

А что тобой одобрено, должно бы

И мне казаться правильным... Но... знаешь...

Я своему лишь следую рассудку

В таких делах.

И следуй, сын мой, впредь!

Тобою он руководил сегодня

Куда вернее, чем пример отца.

Как мне тебя понять?

Сейчас скажу.

Да, после этой злополучной ночи

Меж нами не должно быть больше тайн.

Что думаешь ты, Макс, о той присяге,

Которую для подписи нам дали?

Особого в ней ничего на вижу,

Но я затей подобных не люблю.

И, отказавшись подписать ее,

Серьезнее не видел ты причины?

Я делом счел ее... Но был рассеян...

И с подписью решил не торопиться.

Будь откровенен, Макс. А подозрений...

Отец, в чем подозрений? Ни малейших!

Хвала творцу, тебя твой ангел спас!

От края бездны он тебя отвел.

Я не пойму, в чем дело.

Все узнаешь.

Мошенничество подписью своей

Скрепил бы ты, и росчерком одним

Ты изменил бы долгу и присяге.

Октавио!

Сядь! Выслушай меня.

Немало предстоит тебе узнать.

Годами жил ты в странном ослепленье,

А на твоих глазах меж тем сплетались

Коварнейшего заговора нити.

Твой светлый ум какой-то адской силой

Был отуманен... Долее молчать

Я не могу, и долг мой — с глаз твоих

Сорвать повязку.

Но сперва подумай,

Не лучше ли оставить при себе

Свои догадки, если речь о них...

Я хладнокровно слушать не смогу их!

Не хочешь видеть ты, боишься света?

Но тем важней глаза тебе открыть.

Ты чист умом и сердцем, и спокойно

Я до сих пор на них мог полагаться,

Сейчас, чтоб сердце уловить твое,

Коварные расставлены тенета...

Ты тайну скрыл, так я свою открою.

Узнай же, ты обманут!.. Здесь бесчестно

Тобой играют, да и всеми нами.

Для виду только герцог хочет лагерь

Покинуть, а на деле в это ж время

Он примет меры, чтоб у государя...

Отнять войска и передать врагу!

Все выдумки поповские, и я

Не думал их из уст твоих услышать!

Мои уста порукою, что ты

Не выдумки поповские услышишь.

Каким безумцем герцога считают!

Как может он вообразить, что войско,

Все тридцать тысяч преданных солдат,

Среди которых тысяча дворян,

Отбросив все — присягу, честь и долг! —

Объединятся для преступной цели?

Он подлости такой от нас не ждет,

И потому-то замыслы свои

Он именем невинным прикрывает:

Империи подарит Фридланд мир.

А так как императору такой

Мир ненавистен — он его принудит!

Расположить к себе он хочет всех,

А за труды — Богемию присвоить;

Она уже давно в его руках.

Октавио, неужто заслужил он,

Чтоб мы о нем... так низменно судили?

Здесь вовсе не сужденья наши важны,

Здесь вопиют улики и дела!

Давно уж отношенья со двором

Испорчены у нас, ты это знаешь...

Но ты едва ль себе представить можешь

Исполненные злобы ухищренья,

Обман и ложь, при помощи которых

Надеялись посеять в войске смуту.

Те узы, что связуют офицера

С монархом, а солдата — с гражданином,

Разорваны. Защитник государства,

Присягу нарушая вероломно,

Вооруженным лагерем стоит,

Грозя свой меч против него направить.

Уж до того дошло, что император

Пред армией своей сейчас трепещет...

В столице... даже в собственном дворце

Он может ждать злодейского удара.

А маленьких внучат уж не от шведов

И лютеран — от войск своих он прячет!

Довольно! Я напуган, потрясен!

Напрасен страх мой, знаю, но и призрак

Порой рождает грозную беду.

Не призрак, нет!.. Гражданская война,

Что войн других опаснее на свете,

Вдруг может вспыхнуть. Надо помешать ей!

Полковники подкуплены давно,

И много подчиненных — ненадежны.

Колеблются полки и гарнизоны,

А крепости он вверил чужеземцам.

В Силезии командует войсками

Граф Шафгоч, — он доверья не внушает.[264]

Граф Терцки — командир пяти полков!

А Илло, Кински, Бутлер, Изолани

Отборные отряды получили.

Как мы с тобой.

Нас приманить хотят.

Нам обещают горы золотые.

Он княжества сулит мне — Глац и Загап;

И удочку я вижу, на какую

Тебя, мой Макс, хотят поймать.

Нет, нет!

Нет, говорю тебе!

Открой глаза!

Подумай, для чего нам приказали

Быть в Пильзене? Чтоб выслушать совет наш?

Когда в советах Валленштейн нуждался?

Он нас позвал, чтоб мы ему продались.

Откажемся — заложниками станем.

Вот почему граф Галлас не приехал...

Ты и отца не увидал бы тут,

Когда б он высшим долгом призван не был.

Он не скрывал, что вызвал нас сюда

По собственному делу. Он открыто

Признался, что поддержки нашей ждет.

Для нас он много сделал, а теперь

Пришла и нам пора ему помочь.

А знаешь, в чем должна быть наша помощь?

Об этом Илло спьяну проболтался.

Обдумай все, что ты слыхал и видел!

Подложный лист, без важной оговорки,

Решающей в таком серьезном деле, —

Да разве это может быть к добру?

История с листом прошедшей ночью,

По-моему, отец, проделка Илло.

Людишки эти в рвении своем

Порой легко до крайностей доходят:

Заметили, что герцог не в ладах

С двором, — и что ж, они стараться рады

Как можно больше углублять разрыв,

А Валленштейн об этом и не знает!

Мне больно, что доверие к нему,

Как будто столь заслуженное им,

Разрушить я обязан без пощады...

Но торопись решение принять.

Я ничего не скрою от тебя.

Знай, все, что я... тебе сейчас поведал...

И что находишь ты невероятным...

Сам герцог мне сказал.

Не может быть!

Он сам открыл мне тайну... о которой

Я разузнал совсем иным путем.

Да, к шведам он задумал перейти

И во главе соединенных войск

Заставить государя...

Он горяч,

А двор так тяжко оскорбил его! .

Он мог легко забыться на минуту...

Порыву гнева уступить — и только.

Нет, хладнокровно сделал он признанье.

И, приняв изумление за страх,

Он, чтоб его рассеять, показал мне

От шведов и саксонцев письма, где

Они ему поддержку обещают.

Не может быть! Не может быть! Нет, нет!

Ты видишь сам, что это невозможно!

Ведь отвращенья ты скрывать не стал бы

И образумил бы его — иль ты

Живым передо мной здесь не стоял!

Я высказал ему свои сомненья

И убеждал настойчиво, серьезно...

Но мыслей сокровенных я не выдал

И отвращенье подавил в себе.

Ты можешь так лукавить? Нет, на это

Отец мой не способен! Я не верил,

Когда ты дурно говорил о нем,

А ведь сейчас ты на себя клевещешь!

Я тайну у него не вымогал.

Но он доверьем заслужил доверье.

Он недостойным правды стал моей.

Ну, а тебя обман был недостоин!

Поверь, мой сын, что не всегда возможно

Столь детски-чистым в жизни оставаться,

Как учит совесть в глубине души.

В борьбе вседневной против хитрых козней

И честному правдивым быть нельзя.

Ведь зло еще и тем, мой Макс, ужасно,

Что неизменно порождает зло.

Я не хитрю — я исполняю долг,

Ведя себя, как двор мне предписал.

Да, было б лучше следовать за сердцем,

Но отказаться бы тогда пришлось

Нам от благих, порой прекрасных, целей.

Когда я императору служу,

Прислушиваться к сердцу я не вправе.

Я нынче не могу тебя понять

Тебе доверясь, Валленштейн открыл,

Что хочет он с дурною целью сделать, —

Ты ж обмануть его с благою хочешь!..

Я друга в нем не потеряю — нет!

Смотри, чтобы отца не потерял я!

Еще не все тебе известно, Макс.

Я большее открою.

Герцог Фридланд

Готов к борьбе. В свою звезду он верит.

Застигнуть он стремится нас врасплох.

Он мысленно корону золотую

Схватил и держит твердою рукой.

Ошибся он — мы действовали тоже! —

И он схватил свой тайный злой удел.

Не торопись, отец! Всем дорогим

Тебя я заклинаю, не спеши!

Путем недобрым он тихонько пробирался.

Лукава и тиха, за ним шла следом месть.

Вот стала за спиной, мрачна и невидима.

Шаг, только шаг один — обрушится гроза!.*

Ты Квестенберга повстречал со мною,

И с чем открыто прибыл он, ты знаешь.

Но с тайным он явился порученьем,

Мне одному известным.

Ты мне скажешь?

Да. Только помни: благо государства

И жизнь отца тебе вверяю, Макс!..

Твоей душе так дорог Валленштейн!

Любовь и поклоненье с юных лет

Тебя к нему всем сердцем привязали...

Есть у тебя надежда... О, позволь

Отцу опередить твое признанье...

Мечта... к нему гораздо ближе стать...

Отец...

Я верю сердцу твоему.

Но в самообладание твое

Могу ль я верить? Сможешь ты спокойно

Лицом к лицу встречаться с ним, когда

Тебе я всю судьбу его открою?

Но ты ж открыл мне замыслы его!..

Как? Это императорский указ!

Прочти же!

Осужден и вне закона!

Да.

Это слишком!.. Страшная ошибка!

Читай! Будь тверд!

Как! Что? Ты будешь?.. Ты...

На краткий срок... Пока сюда, к войскам,

Прибыть король венгерский не успеет.

Командованье перейдет ко мне...

Ты вырвешь власть у герцога из рук?

Нет, не надейся! Нет!.. Отец! Отец!

Злосчастную сыграть ты призван роль.

Указ... вот этот... хочешь ты исполнить?

И в лагере, средь многих тысяч войска,

Сильнейшего вождя обезоружить?

Ты обречен!.. Мы все обречены!

Чем я рискую, это мне известно.

Я воле божьей предаю себя:

Она своим щитом приосенит

Монарха и деянье тьмы разрушит.

Есть верные у государя слуги

И в лагере. Мы их предупредили.

Они за дело правое — умрут!

А с остальных мы не спускаем глаз.

Я только шага жду той стороны...

Как! Подозренье — повод для расправы?

Нет, император вовсе не тиран:

Он лишь дела, не умысел, карает.

Своей судьбы еще хозяин герцог...

Коль не решится он на преступленье,

Его без шуму отзовут с поста,

Что сыну государя предназначен.

Почетное изгнание в поместья —

Ему благодеянье, а не кара.

Но пусть дерзнет он сделать явный шаг..,

Что разумеешь ты под явным шагом?

На низость не способен он. Нет, ты

Его благие цели искажаешь!

Как ни преступны цели Валленштейна,

Но меры, им предпринятые явно,

Благое допускали толкованье.

И лишь тогда к указу я прибегну,

Когда поступком неопровержимо

Себя в измене он изобличит.

А кто ж судьею будет в этом?

Ты!..

Так никогда указ не вступит в силу!

Ты слово дал мне применить его

Не раньше... чем меня ты убедишь.

Как! Зная все, что я тебе открыл,

Ты герцога считаешь невиновным?

Я чувствую всем сердцем — ты не прав!

Нет, гения судить иначе надо.

Он с звездами связал свою судьбу,

Подобный им в своем непостижимом,

Чудесном и таинственном пути.

Поверь, отец, к нему несправедливы!

Все выяснится. Он наветам черным

Противостанет в блеске чистоты.

Посмотрим!

Что там еще?

У входа ждет гонец.

В такую рань? Но кто он? И откуда?

Он не хотел сказать мне.

Впусти его! Но никому — ни слова!

Так это вы! От Галласа, с письмом?

Где, где ж оно?

Я с устным порученьем.

Граф не рискнул писать.

Так в чем же дело?

Он поручил... Могу ль быть откровенным?

Сын знает все.

Он пойман нами.

Кто?

Сезин, посредник герцога[265].

Как, пойман!

Позавчера, чуть свет, в лесу Богемском

С депешами его перехватили.

Он торопился к шведам в Регенсбург.

Депеши эти...

Граф тотчас же их

Отправил в Вену заодно с Сезином.

Ну, наконец-то! Да, вот это новость!

О, этот человек — сосуд бесценный

Важнейших тайн... А много ли нашли?

Пакетов шесть, с гербами графа Терцки.

А герцогских?

Как будто вовсе нет.

А что Сезин?

Он очень был напуган

Известьем, что его направят в Вену.

Граф Альтринг подбодрил его советом

Чистосердечно там все рассказать.

Так Альтрингер у вас? Мне передали,

Что в Линце он и болен.

Трое суток

Он с Галласом уже во Фрауенберге.

Они собрали шестьдесят значков,

Народ отборный. Передать велели,

Что ожидают вашего приказа.

В немного дней случиться может много!

Когда ж в обратный путь?

Когда велите.

Так лучше ночью.

Есть!

Вас не видали?

Нет. Капуцины вывели меня,

Как и всегда, калиткой потайною.

Ступайте отдохнуть. Получше спрячьтесь!

Надеюсь вас до вечера отправить.

Событья приближаются к развязке.

И прежде чем успеет новый день,

Что в небе занимается, погаснуть,

Судьба нам даст решительный ответ.

Ну что, мой сын? Все скоро разъяснится...

Связным у них, я знаю, был Сезин.

Нет, истину узнаю я скорей.

Прощай!

Куда ты?

К герцогу.

Зачем?

О, если думал ты, что соглашусь я

В твоей игре участие принять,

То ты ошибся! Путь мой будет прям.

На сердце ложь и правду на устах

Я не умею совмещать... иль слушать

Признания доверчивые друга,

Оправдывая совесть тем, что он

Сам гибель на себя навлек, а я

Ни перед кем его не оболгал.

Быть и казаться — для меня одно!..

Я к герцогу иду: просить, чтоб он

Спас честь свою, чтоб он поступком явным

Хитросплетенья ваши разорвал.

Ты так решил?

Решил, не сомневайся!

Да, вижу я, что обманулся в сыне!

Ведь прежде я тебя считал разумным

И ждал, что руку ты благословишь,

Которая спасет тебя от бездны...

Ты ослеплен, глазам своим не веришь,

Ты отуманен страстью, от которой

И свет дневной не в силах исцелить.

Ступай и допроси его скорей,

Отца и государя выдай тайну!

Заставь меня пойти с ним на открытый,

И столь несвоевременный, разрыв.

До нынешнего дня каким-то чудом

Мне удавалось тайну сохранить,

Искусно усыпляя подозренья.

И что ж, я дожил до того, что сын мои,

Охваченный безумьем, уничтожит

Искуснейшей политики плоды.

Будь проклята политика такая!

Вы ею лишь толкаете его

На новый шаг, какого б он не сделал,

Когда б на нем вины вы не искали.

Добром все это кончиться не может.

Что б ни было, я вижу приближенье

Печальных, злополучнейших событий...

И если он, муж царственный, падет,

То целый мир в круговорот паденья

Он вовлечет. Подобно кораблю,.

Что погибает в пламени пожара

И взрывом потрясает океан,

Весь экипаж рассеивая вдруг

Меж небом и волнами, — так и мы,

Кто связан с ним судьбою, все погибнем.

Ты поступай, как знаешь. Я же буду

По-своему все делать, Безупречным

Должно остаться все меж ним и мной.

И прежде чем достигнет день конца,

Утрачу друга я — или отца.