Был добр и скромен Фридолин.

Страшась греховных скверн,

Служил он, мальчик-селянин,

Графине де Саверн,

Она была кротка, нежна,

И что б ни молвила она,

Ее любое повеленье

Он исполнял в благоговенье.

Рассвет ли красит небосклон,

Иль вечер у дверей,

Слуга в заботу погружен

О госпоже своей.

И скажет дама не в укор:

«Сядь, отдохни!» — влажнеет взор:

Ведь служба — от грехов ограда —

Ему не тягость, а отрада.

Его графиня предпочла,

На зависть прочих слуг,

Не раз высокая хвала

Ему ласкала слух.

И для графини Фридолин

Был не слуга, а словно сын,

В расположении глубоком

За ним следила ясным оком.

Но Роберт — графский стремянной

Не мог обиды снесть,

Давно он черною душой

Взлелеял злую месть.

И, на охоту с графом мчась,

Коварной мыслью соблазнясь,

Он, полон лжи и лицемерья,

Стал сеять семя недоверья.

«О, сколь вы счастливы, мой граф,

Лукавя, начал он, —

Сомнений горьких не познав*,

Блаженный видеть сон.

Ведь кто б, придя в любовный пыл,

Супруге вашей ни грозил,

Клянусь — и небо в том свидетель

Ее опора — добродетель!»

Насупил брови граф тогда:

«Ты что там мелешь, раб

Как волны зыбки, как вода

Любовь и верность баб!

Размякнут пред любым хлыщом!..

О нет! Я строю на другом:

Одно лишь имя де Саверна

Страшит любезников безмерно».

«Вы трижды правы, господин, —

Обманщик говорит. —

Как глупо тот простолюдин

Себя надеждой льстит!

Подумать лишь: мужик, нахал

К графине страстью воспылал...» —

«Что?! — крикнул граф. — К какой графине?!

И сей безумец жив поныне?»

«Ужель до графа не дошло

То, что известно всем

Но коль вы скрыть решили зло,

Я буду глух и нем!» —

«Ты близок к смерти, жалкий пес! —

Граф, багровея, произнес. —

Ответствуй! Кто ж тот червь презренный?» —

«Да Фри долин — ваш раб смиренный.

Он, правда, недурен собой, —

Плетет злодей рассказ,

Меж тем как графа хлад и зной

Бросают в дрожь тотчас. —

С графини, бог его прости,

Не в силах взора он свести.

Стоит за стулом да вздыхает,

А вас почти не замечает.

А вот и вирши, наконец,

Взгляните поскорей!» —

«О, тварь!» — «Взаимности, наглец,

Здесь требует у ней.

Графиня все молчала, знать

Вас не желая огорчать.

Эх, мне бы сразу догадаться!

Ведь вам-то, граф, чего пугаться?!»

И граф помчался на коне

В ту рощу, где в печи

На жарком плавятся огне

Подковы и мечи.

Там неустанною рукой

Рабы трудились день-деньской.

Клокочет пламя, дуют парни,

Как стеклодувы в стекловарне.

Единство пламени и вод

Увидишь в том лесу.

Поток бушующий дает

Вращенье колесу.

И молоткам немолчным в лад

Бьет по листу огромный млат,

И, размягчаемое жаром,

Железо гнется под ударом.

И двум разнузданным рабам

Граф отдает приказ:

«Кто будет мною послан к вам

И первым спросит вас:

— Свершен ли графский приговор? —

Того швырните в печь, в костер,

Чтоб он, став пеплом и золою

Вовек не встретился со мною!»

Уж предвкушают крови вкус

Два дюжих кузнеца,

У коих, как железный брус,

Бесчувственны сердца.

Как громок, как свиреп их смех!

И раздувают парни мех.

Полны жестокости звериной,

Убийцы жертвы ждут невинной.

А Роберт к дому прискакал

И молвит: «Фридолин!

Поторопись! Тебя искал

Зачем-то господин».

И Фридолина граф зовет:

«Отправься в рощу, на завод,

И там узнай без промедленья,

Исполнено ль мое веленье».

«Быть, — тот ответил, — по сему!» —

Собрался побыстрей.

Но тут приходит мысль ему:

«А вдруг я нужен ей?»

Он пред графиней предстает:

«Я отправляюсь на завод.

Не дашь ли ты мне приказанья

Мой долг — свершать твои желанья!»

Графиня очи подняла,

И мальчик услыхал:

«На мессу б нынче я пошла,

Но сын мой захворал.

Так загляни в господень храм

И, вечным каясь небесам,.

Воздай мою молитву богу..*»

И он отправился в дорогу.

Спешит. Душа его светла.

Он видит милый лик.

И лишь окраины села

Он на бегу достиг —

С ближайшей колокольни он

Услышал тихий перезвон,

Торжественно зовущий к требе,

Широко разливаясь в небе.

«Коль бога на пути своем

Ты встретишь — подойди!» —

Он рек, вступая в божий дом

С молитвою в груди.

Но пусто в храме. Стар и мал

В ту пору жатву собирал.

Причетник с ними был. Священник

Один спускался со ступенек.

И Фридолин решает сам

Долг причета свершить:

«Не может служба небесам

Помехой делу быть».

Он ризу белую берет,

Святому старцу подает,

Идет в алтарь он и оттуда

Несет священные сосуды.

Расставил чаши, а засим,

Взяв в руки требник, он

За настоятелем благим

Вступает на амвон.

И, на колени пав с мольбой,

Звонит он в колокольчик свой,

Когда над ним, в конце хорала,

Три раза «Sanctus»[13] прозвучало.

Священник, небом осиян,

Ввысь устремляет взор,

Над головами прихожан

Распятие простер.

И слезы катятся с ланит.

А служка в колокол звонит

И все склоняется в усердье,

Христово славя милосердье.

Он службу ревностно несет.

Церковный ритуал

И светлой мессы обиход

Еще он в детстве знал.

И не отхлынет чувств прилив,

Пока, молебен завершив,

Святой отец в поклоне низком

Не скажет: «Dominus vobiscum!»[14]

Но, прежде чем покинуть храм,

Идет он за алтарь

И молча складывает там

Сосуды и стихарь.

С благословения небес

Теперь к печам спешит он, в лес,

И «Pater Nos ter»[15] без тревоги

Негромко шепчет по дороге.

А вот и печь. Сквозь черный дым

Рабов он увидал.

«Исполнено ль, — кричит он им, —

Что граф вам приказал?»

Скривив отвисшую губу,

Кузнец кивает на трубу:

«Печь нажралась и зубы скалит.

Пусть граф рабов своих похвалит!»

И к графу в замок мчится он,

Ответ рабов узнав.

Как будто громом поражен,

Его встречает граф:

«Мертвец! Откуда ты идешь?!» —

«С завода». — «Быть не может! Ложь!

Иль ты не сразу в путь пустился?» —

«Тотчас, как богу помолился.

Когда я утром в лес пошел, —

Простите, но скажу, —

Что долгом я своим почел

Проведать госпожу.

Она зайти велела в храм

И, сердцем вняв ее словам,

Молитву я вознес с любовью

О вашем и ее здоровье».

И, мучим страхом и тоской,

Граф в ужасе спросил:

«Но подожди! Ответ какой

Ты в роще получил?» —

«Мой граф! Запутанную речь

Сказал кузнец, кивнув на печь:

Мол, нажралась и зубы скалит,

Пусть граф рабов своих похвалит!»

«А где же Роберт? — граф вскричал,

Догадкою сражен. —

Его ты разве не встречал

Мной в лес был послан он!» —

«Нет, ни в лесу, ни у пруда

Я не видал его следа».

Тут граф воскликнул: «Ты свободен!

Свершился правый суд господень!»

И с непривычной добротой

Он говорит: «Идем!» —

И предстает перед женой,

Не знавшей ни о чем:

«Сей мальчик чист, как серафим!

Да будет милость наша с ним!

Кого людской навет ославил,

В беде всевышний не оставил!»