Весна идет и зиму разбудила,

А у тебя к ней сердце не лежит.

Ведь вот и солнце... да и ночь короче;

Лед ломится по речкам и оврагам,

И сани — уж не сани — челноки,

И птицы перелетные вон тянут...

Земля вздохнула; обновленный воздух

Всех выманил на монастырский двор

Из душных келий; только ты одна

Печальна, общей радости не делишь.

Оставь меня, не покидай сестер!

Кому есть радость в свете — есть надежда!

Мне ничего не принесет весна:

Все прошлое, как тень, идет за мною.

Неужели ты век не перестанешь

Оплакивать потерянного сына

И прежнее величие? Ведь время

* Бальзам на раны сердца проливает.

* Иль только над тобой оно бессильно?

Была ты царства мощного царицей

И матерью цветущего младенца;

Он был случайно у тебя похищен;

Ты скрылася в стенах монастыря,

Здесь, на пределе всякой жизни... Что ж!

Шестнадцать лет с поры той миновало,

Шестнадцать раз юнел господний мир

И изменялся — ты не изменилась:

Ты холодна, как памятник надгробный,

Обсаженный цветами юной жизни!

Похожа ты на неподвижный облик,

Изваянный художником из камня

И навсегда одним запечатленный.

Да, годы всю меня окаменили

На память о судьбе моей ужасной!

Я не могу ни сдвинуться с былого,

Ни позабыть того, что было прежде.

То сердце слабо, ежели уж время

Ему способно раны заживить

И заменить, что век незаменимо.

Моей печали подкупить нельзя:

Как свод небесный путника повсюду

Сопровождает, так и скорбь меня.

Она меня объяла, словно море,

И не иссякнет никогда от слез.

А! Посмотри: вон там столпились сестры

Вокруг мальчишки-рыбака. Он вести

Принес нам из далекой стороны,

Где есть жилье и люди. Посмотри же —

Теперь отлив, и улицы свободны.

Ужель тебя не тянет любопытство?

Мы все здесь словно умерли для света,

Но слушаем о нем еще охотно.

Пойдем на берег: там с тобой мы можем

* Прибоем волн спокойно любоваться.

Скажи, скажи, что нового?

Что в мире?

Дозвольте, сестры, дух перевести.

Война иль мир?

Кто властвует над миром?

Пришел корабль в Архангельск ото льдов,

* От полюса, где мир весь замерзает.

А как зашел он в Ледяное море?

То английский купеческий корабль.

К Архангельску он первый раз заходит.

Ой! Люди где не будут из наживы!

Теперь от мира никуда не скрыться.

Да это новость малая, а вот что:

Молва другая по свету прошла...

Что? Что?

Скажи, пожалуйста, скорее.

На свете появились чудеса:

* И мертвецы, встают и оживают.

Как так?

А вот как: Дмитрий-то царевич

(Тужили лет шестнадцать, говорят,

* По нем по мертвом) — он теперь воскрес

И в Польше объявился.

Жив царевич?

Мой сын!

Скрепися! Сердце удержи,

Пока все сестры не слыхали вести.

Царевич Дмитрий!.. Да его убили:

Он в Угличе погиб среди пожара.

Вишь от огня и полымя он спасся;

* Его укрыли, приютив, монахи;

В монастыре подрос и появился,

Как, значит, время самое пришло.

Царица! Ты дрожишь и побледнела.

Я знаю, знаю: это только греза!

Но так еще малейшая надежда

И страх меня тревожат, что невольно

Трепещет сердце.

Отчего же греза?

Послушай... Даром не идет молва.

Как даром! Да ведь дело-то какое:

На нас Литва поднялася, поляки.

Царевич в град престольный свой грядет!

Ольгу и Алексию.

Да говори ж ты, говори, что знаешь!

Да ты скажи, откуда эти вести?

Я разве лгу? Ведь грамота царева

Давно пришла, и нам читал посадник

На городу, на сходке вечевой,

А писано, что, слышите, обманщик,

И нам тому обману бы не верить!

А мы-то верим. Коль была б неправда,

Так... Что уж тут!.. Царевич не солжет.

Так оттого мне сердце защемило?

Ужель оно так слушается мира,

Что слух пустой его тревожить может?

Шестнадцать лет оплакиваю сына —

И верю сразу, что он жив еще.

Шестнадцать лет ты плакала по мертвом,

А никогда и трупа не видала.

Молвы ничто не может опровергнуть,

И кто же может предсказать судьбу

* Народов и царей? Открой же сердце

Для упованья: неисповедимы...

Предела всемогущему ведь нет!

Ужели взор приходится на то

Мне обратить, что так давно уж было?

. . . . . . . . .не в могиле?

На мертвых я тогда не уповала.

Не говори, сестра, мне ничего!

Не раздражай виденьем ложным сердце!

Не допусти вторично потерять

Возлюбленного сына. Нет покоя

И мира нет в душе моей давно!..

Ох, и слова-то даже я забыла.

С тех самых пор, как сына потеряла,

Не знаю я, жива иль умерла?

Отчаянье безмерное!

* Зачем сзывает колокол, сестра?

У монастырских врат архиепископ

Желает быть допущен от царя.

Архиепископ! Сам архиепископ...

За чудом чудо!

Поскорее все

Навстречу!..

Мир обители во имя

Отца и сына и святого духа.

Владыко, паству допусти к руке

Святительской...

Где инокиня Марфа?

Владыко, здесь, твоих ждет повелений!

Сам государь послать меня изволил,

* Тебя он вспомнил . . . . . . . .

Зане: как солнце лучезарным оком

Вселенную повсюду освещает,

Так государь своим всезрящим взглядом

Все освещает царство, ибо свыше

Печалует о всем и обо всех.

* Я знаю, как рука его разит.

* Величье духа твоего он знает.

Разгневан он правдиво, как и ты,

Тебе же нанесенною обидой...

* Обманщик некий появился в Польше,

* Расстрига, свой нарушивший обет,

Он божье имя призывает всуе

От имени младенца твоего,

Представшего перед престол господний;

И сыном Иоанновым дерзает

Сей скоморох народно величаться!

Миро-изменник, польский воевода,

Ведет на Русь из Польши самозванца

Во всеоружье, верные сердца

К предательству и мятежу склоняя

. . . . . . . . . . . . . . . .

* Меня сам царь в отеческой заботе

Послал к тебе... Душевно поминая

Покойного младенца, ты не можешь

Дозволить потревожить прах и имя

Во гробе опочиющего сына;

Ты не должна позволить проходимцу

Права у непорочного похитить.

Но объяви всегласно, что скитальца

Не признаешь за собственное чадо,

Что этой подлой крови не могло

Быть у тебя под сердцем благородным.

Царь ждет, что ты, конечно, отречешься

От выдумки позорной, наказуя

Ее правдиво заслуженным гневом.

Владыко, что я слышу!.. Невозможно!

Какой же признак, повод, да и довод,

Чтоб кто-нибудь обманщику поверил?

Со Иоанном сходство, письмена

И крест святой — вот чем обманщик этот

К себе привлек немало легковерных.

Какой же крест?.. Поведай мне, владыко!

Крест золотой... в нем девять изумрудин...

И говорят, что князь Иван Мстиславский

Как восприемник им благословил.

Владыко, как? И крест он этот знает?

А объяснил обманщик, как он спасся?

Да говорит, что был спасен он дьяком

От смерти и полночного пожара,

Что был в Смоленск потайно увезен.

Да где же пребывал-то он доселе?

Где, говорит, доселе он скрывался?

Он вырос в Чудовом монастыре,

Не ведая и сам-то — кто такой?

Бежал оттуда он в Литву и в Польшу,

Где раз, при сандомирском воеводе,

Узнав свое происхожденье...

Будто

Такой побасенкою он нашел

Таких друзей, что крови не жалеют?

Царица, ведь лукавы все поляки:

Завистливо на нашу землю смотрят

. . . . . . . . . . . . . . . .

Войну в пределах русских запалить.

Да есть ли легковерные в Москве?

* Сердца народов ведь непостоянны

* И перемены жаждут, ожидают

* От новой власти выгод для себя.

* И дерзостная ложь их увлекает,

* Чудесное ж у них находит веру.

* Поэтому желает государь,

* Чтоб ты рассеяла обман народный.

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

Твоим он сыном дерзостно назвался

Твое смущенье радует меня:

Я вижу — скоморошество его

До глубины души тебя волнует,

И гнев тебе ланиты зарумянил.

Но где, скажи мне, где тот дерзновенный,

Что имя сына нашего присвоил?

Из Киева идет он под Чернигов;

За ним толпа вооруженных ляхов

И целый хвост казаков, прямо с Дону.

Благодарю тебя я, всемогущий,

Что мне даешь спасение и мщенье.

Да что с тобой? Как разуметь велишь?

О господи, веди его к победе!

Архангелы, крылами осеняйте

Его хоругвь!

Как? И тебя обманщик...

Мне сын он! Я по признакам всем знаю —

И признаю... Хоть по боязни царской...

Он, самый он! Он жив! Он недалеко!

Долой, тиран, с престола! Трепещи!

Вконец не сгибла Рюрикова отрасль,

И царь грядет, наследный царь грядет

Спросить у верноподданных отчета.

Безумная, слова свои обдумай!

Вот, наконец, зарделся день отмщенья:

На божий свет выводит из могилы

Невинность угнетенную господь!

Сам Годунов, смертельный враг мой, должен

У ног моих пощады вымолять:

Услышаны горячие молитвы!

Ужели месть слепит тебя настолько?

А не настолько страх слепит царя,

Что он себе спасенья ожидает

От женщины, которую обидел?

* Что подослал тебя . . . . . .

* Улещивать . . . . . . . . .

Мне отрекаться надобно от сына,

Что из могилы вызвало мне чудо?

И отрекаться для чего? В угоду

Всеродного убийцы моего?

Мне избегать господнего спасенья

От материнских скорбей и печалей,

Ниспосланного свыше наконец?

. . . . . . . . . . . . . . . .

Не убеждай, а выслушай меня!

Не выслушав, ты не уйдешь, владыко!

Ох, наконец вздохнула грудь свободно,

Мне, наконец, пришлось излить всю желчь,

Под сердцем схороненную... Скажи,

Кто заживо зарыл меня в могилу,

Со всею силой свежею моей

И девственным волненьем юных персей?

Кто отнял сына милого от лона

Под нож убийцы? Не найдешь ты слов

Для передачи всех моих страданий,

Когда меня бессонница томила

* Ночами долгими при блеске звезд,

Когда платила я за каждый час

Тоскою и горючими слезами.

* Настал день и спасения и мести:

Мне мощь влагает в душу всемогущий!

* Не мнишь ли ты...

Он у меня во власти: только слово,

Одно вот слово — и ему конец!

За ним-то он послал тебя, владыко!

Все на меня — и Русь и Польша — смотрят.

Признай теперь я сыном Иоанна

Царевича — ему удастся все;

А не признай — все словно в воду канет.

Вот почему кто и когда поверит,

Чтобы, как я, обиженная мать

От подлинного сына отреклася?

С убийцею семейным по согласью?..

Скажу другое слово — целый мир

Отступит от обманщика. Не правда ль?

Вот это слово вам теперь и нужно;

И услужить могу я Годунову!

* Нет, не царю — отечеству всему:

Ты от войны спасла бы государство

Правдивым словом. Ты сама, царица,

Не можешь в смерти сына твоего,

По совести и чести, сомневаться.

Я плакала об нем шестнадцать лет,

А мертвым не видала; да и в смерти

Его затем лишь только убедилась,

Что все сказали... что мне было тяжко.

Теперь молве всеобщей, да и сердцу

Я верю, что мой сын не умирал.

В сомненье заблудившимся не должно

Переступать прямых путей господних.

Но если б я под сердцем не носила

Его, теперь под сердцем мщенье носит

Его же. Я того усыновляю,

Кого мне возродили небеса.

Несчастная! Ты с сильным не борися!

Его рука, ты знаешь, далека:

В обители достанет.

Пусть убьет —

Мой голос ведь не то, что из темницы,

Из-за могилы будет слышен миром.

В ту и в другую он повергнуть может,

Да вот чего не может: приказать

Мне говорить со слов его, и даже

Не сможет он при хитрости своей.

Последнее твое, царица, слово?

Что ж мне сказать царю и государю?

Пусть на небо надеется, коль смеет,

И на народ, коль может!

Помолчи,

Не завершай заране преступленья:

Ты беремя берешь себе на плечи,

Да беремя-то плечи к земи клонит.

Сын — несомненно!.. Дальние края

И дикие пустыни возмутились

И за него оружие подняли,

Поляк-вельможа, гордый палатин,

Решается отдать ему в супруги

Не дочь свою, а золото литое,

И я одна, я, мать, его отвергну?

И буду очевидицей немой,

Как вихорь общей радости и счастья

Всю Русь охватит в день венчальный сына?

Он сын мой — знаю, чувствую и верю!

Хочу поверить и берусь за якорь,

Ниспущенный мне с неба для спасенья.

Он! Он! Идет сюда вооруженный

Спасти меня и отомстить врагу!

Я слышу звуки громких труб и бубнов!

Сбирайтесь же от севера и юга,

Из всех степей, из вековых лесов

Все языки державному навстречу

По всем путям! Седлайте и коня,

Взнуздайте и оленя и верблюда!

Как волны моря, слейтесь отовсюду

Бесчисленно под царскую хоругвь!

О, для чего же здесь с тоской-печалью

Безмерной в заточении я гибну!

Ты, солнце вековечное, ты ходишь

Кругом земли — снеси мои желанья!

Ты, воздух необъятный и летучий,

Вей на него моим благословеньем.

Опричь молитв и скорби, ничего

Нет у меня. Из глубины душевной

Их окрыленно шлю я в выси неба,

Чтоб воинством помощным низошли

И к моему возлюбленному сыну!

Лес окружить всем войском, а покуда

Осмотрим мы окрестности с пригорка.

Эх! Что за вид!

Теперь ты пред собою

Свое же царство видишь, государь!

Русь!

На меже поставлен столб московский;

А польские владенья прекратились.

Что ж это, Днепр?

Нет, государь, Десна:

Вот это — кремль в Чернигове белеет.

Все, что ты видишь здесь, — твоя земля.

А дальше — вон сверкают купола:

Сам Новгород то Северский.[398]

Красив он!

Что за поляны!

Государь, весна!

Беременна роскошной жатвой нива.

И взглядом не окинешь весь простор.

По правде молвить, это ведь начаток

Руси. Идет она необозримо

К востоку и к востоку, а на север

* Предел ей там же, где пределы жизни.

Гляди, задумался наш государь.

* И эти мирные поля я должен

* Опустошить ужасною войною!

Так, государь, и следует.

Послушай,

Ведь ты поляк, а я москвич природный,

Ведь это все — все родина моя.

Прости меня, прости, земля родная!

Прости меня и ты, столб пограничный

* С наследственным родительским орлом!

Простите, что с оружием враждебным

Я в мирный храм насильственно вхожу,

Чтоб возвратить законное по праву

И достоянье отчее и имя!

Здесь властвовало тридцать поколений

Моих родоначальников-варягов;

Я — их последний отпрыск, от убийства

Спасенный божьим промыслом чудесно.

Куда народ?

Да кто в набат ударил?

Соседушка, скорее все на сходку!

Спасайтесь все, кто может!

Что стряслось?

Куда вы все, бабье и ребятежь?

Беги скорей: под Муромом поляки.

И бьют и режут, кто ни попадется.

Беги, беги!.. Скорее!.. В город! В город!

А уж село со всех концов зажгли.

Все миром снялись — прямо в царский стан.

* Вон беженцы еще валят толпой.

* Да здравствует царь, князь Димитрий!

* Идите с нами!

Как? Куда?

Куда идете?

Кто такие?

. . . . . . . . . . . . . . . .

Да что ж такое? Все село бежит

От поляков, а ты вот так и лезешь

Под лапу им? Иль ворог-то — не ворог?

Какой он ворог?.. Он наш друг, а хочет

Свое наследье отобрать, по правде.

Вон идет посадник.

То злое дело соседей и советчиков,

Избави нас, господь, от смуты! Просвети нас!

Что стряслось, посадник?

Посланье от царевича пришло,

Находится сейчас он в польском войске,

Он в нем...

Что делать нам?

Прочти посланье! Пусть читает!

Послание прочти!

Так слушайте!

"Мы, Димитрий Иванович, божиею милостью царевич всея Руси, князь Угличский, Дмитровский и прочих княжений, прирожденный государь и наследник всей русской державы, всем царский наш поклон".

То полный титул нашего царя.

"Царь Иван Васильевич преславной памяти...

Его детям верой и правдой служить.

Мы — истинный кровный царский сын,

На жизнь коего посягнул Борис Годунов,

Но промысел господний спас нас.

Теперь мы идем занять наследный трон

С мечом в одной руке, с масличной ветвью в другой,

Неся милость верным, погибель супостатам.

Напоминаем о присяге вашей,

Увещеваем вас отстать от Бориса Годунова

И нам, наследственному государю,

Царю законному, присягу дать.

Исполните, и милостиво будем править вами,

А нет, так пусть падет кровь пролитая

На ваши головы, не вложим мы

В ножны меча, пока на трон наследный

Своих отцов не сядем".

. . . . . . . . . . . . . . . .

Как можем сыну нашего царя

Не присягнуть и в землю не пускать?

Илья

. . . . . . . . . . . . . . . .

Не будьте дурачьем. Умом тряхните!

Да разве б мог он выдумать такое?

Коль не царевич, стал бы так писать?

Я тоже так смекаю! Разве ляхи

Пошли бы за обманщиком?

Не иначе — царевич настоящий.

Как можем сыну нашего царя

Не присягать и в землю не пускать?

Однакож мы Борису Годунову

Клялись и присягали, как царю.