Послушна долгу, не порыву чувств,

Я вышла к вам, старейшины страны,

Покинув свой затвор в давно немых

Покоях женских, чтоб себя, как прежде,

Мужским очам явить в собранье вашем.

С кончиной мужа потеряв и славу

И жизни свет, вдовице подобает

От взоров мира прятать в терему

Свой облик, черной тканью омраченный;

Но голос повелительный мгновенья

Неумолимо требует, чтоб я

Сдружилась вновь с давно мне чуждым светоч.

Не минуло двух лун со дня, когда

Супруга-князя я в последний путь,

Согбенная печалью, проводила.

Он грозно правил городом своим,

Рукою мощной вас оборонял

От мира, полного вражды и злобы.

Теперь он мертв, но дух его живет

В двух доблестных героях-сыновьях,

Которыми гордится вся страна.

Вы видели их радостный расцвет,

Но вместе с ними из глухих семян

Таинственно-злосчастного посева

Взросла их ненасытная вражда

И, братское согласье разрывая,

Дала ужасный плод, созрев с годами.

Не видела их в дружбе никогда!

Обоих я держала у груди,

Любовью наделяла и заботой,

И оба, знаю, чтут они меня,

Но только это чувство их роднит,

Во всем другом их разобщил раздор.

Пока страной отец их грозно правил,

К обоим беспощадно справедливый,

Он их держал в покорности и страхе,

Объединяя под ярмом суровым

Враждебные стремления упрямцев.

Они не смели спать в одном дворце,

С оружием друг к другу приближаться, —

Так сдерживал всесильным словом он

Их буйных чувств губительный порыв,

Но в их сердцах вражды не уничтожил.

Кто в силах укротить поток ревущий,

Тот ручеек не станет преграждать.

Свершилось неизбежное. Лишь только

Глаза его сомкнулись вечным сном,

Давнишней розни укрощенный пламень

Разросся в необузданный пожар.

Я говорю, что вам известно всем:

Мессина раскололась. Братьев распря,

Священнейшие узы разрубив,

Всех вовлекла в круговорот усобиц.

Меч бьет о меч! Стал город полем битв!

И даже наш дворец забрызган кровью...

Гражданственности узы разрывались,

И надвое рвалась моя душа!

Вам дороги общественные нужды,

До матери какое дело вам!

С суровой речью вы пришли ко мне:

«Ты видишь, сыновей твоих вражда

Втянула нас в гражданскую войну,

А город наш, врагами окруженный,

Соседа устрашает лишь согласьем.

Ты мать им все же! Так сумей унять

Твоих сынов разлад кровопролитный.

Что нам, живущим в мире, до борьбы

Властителей? Иль нам велишь погибнуть

Из-за вражды сынов твоих? Так знай же:

Мы сами защитить себя сумеем, —

Мы в подданство пойдем к другому князю,

Способному наш город охранять!»

Так вы, мужи суровые, заботясь

Лишь о себе да о своей Мессине,

На сердце, отягченное и горем

И страхом материнским, беспощадно

Взвалили гнет гражданского раздора.

И я взялась с кровоточащим сердцем

За непомерный, безнадежный труд.

Бесстрашно, неуклонно, неустанно

Враждующих я призывала к миру.

Своих гонцов я посылала к ним,

Покуда, наконец, их не склонила

Горячей материнскою мольбой

В родной Мессине, во дворце отцовском,

Взглянуть в лицо друг другу без вражды,

Чего с кончины князя не случалось.

И день настал! Я жду ежеминутно

Известия об их прибытие в город.

Так будьте же готовы государей,

Как подобает подданным, принять.

Я призываю вас лишь долг исполнить,

Об остальном подумаем мы сами.

Губительна вражда их для Мессины

И к пропасти толкает их самих,

Но дружбой спаянным, под силу им

Вас защитить от происков врагов

И отстоять свои права — от вас!

Диего!

Что велит моя княгиня?

Слуга мой верный, подойди поближе.

Ты разделял печаль мою и боль,

Так поделись и радостью со мною.

Я доверяла сердцу твоему

Свою священно-горестную тайну.

Но час настал, когда она на свет

Должна явиться, с мраком разлучившись.

Чрезмерно долго голос естества

Я заглушала, зная над собой

Крутую волю мужа моего.

Пусть голос сердца громче раздается!

Еще сегодня чувствам уступлю

И в этот дом — увы! давно пустой —

Все соберу, что дорого душе.

Направь же в монастырь, тебе знакомый,

Уже неспешный, старческий свой шаг —

Туда, где мой заветный клад хранится.

Ведь это ты его, мой верный друг,

Туда отнес, о лучших днях мечтая,

Печальный долг печальнейшей воздав;

Теперь ступай счастливейшей вернуть

Ее заклад желанный!

Вдали слышны трубы.

О! Скорее!

Пусть радость молодит твою походку!

Я слышу бранных труб далекий зов!

Он возвещает сыновей прибытье.

В волненье вся Мессина! Чу! Поток

Шумливых голосов течет сюда!

Они! Как сердце матери трепещет,

Могучую их близость ощутив!

Они! Мои возлюбленные дети!

Перед вами в смиренье

Склоняюсь, чертоги,

Вы, государей

Детское ложе,

Многоколонный, сияющий кров!

В ножнах укрытый,

Меч, опочий!

Пред вратами, в оковах,

Смирно лежи, несогласья ехидна!

Ибо этого дома

Величавые сени

Клятва хранит, дочь Эринний[342]. Она

Мстительней всех обитательниц Орка.

Сердце враждой закипает злобной,

Гневно сжимается мой кулак:

Облик я вижу медузоподобный, —

То предо мной ненавистный враг.

Как же смирить мне крови кипенье,

Внять ли тому, что скажет мой брат?

Гнева ль ожившего слушать веленье?

Но устрашают меня Эвмениды,

Грозно хранящие этот град,

Мстящие тем, кто припомнит обиды.

Более мудро

Старший поступит.

Я, рассудительный, кланяюсь вам.

Здравствуй, пришедший

Встретиться с братом,

Сходные чувства

Братски делящий,

Трепетно чтущий

Этого дома

Строгих богов!

Коль государи встретились в мире,

Мирное слово тоже сумеем

Меж собой мы разумно сказать,

Ибо и в слове святом благодать.

Но лишь встречусь с тобою на воле.

Алой кровью умоется поле,

Будем сталью отвагу пытать!

Но лишь встречусь с тобою на воле,

Алой кровью умоется поле,

Будем сталью отвагу пытать!

Ты не враг мне! К чему нам вражда?

Нас равно родил этот город.

А они — не пришлый ли род?

Но не избегнуть убийства и слугам,

Если враждуют князья друг с другом,

К этому право и долг нас зовет.

Сами пусть знают,

Зачем им кровавый

Надобен бой! Нам не нужен ответ.

Пусть он нас в бой самовластно направит.

Тот не отважен, в том чести нет,

Кто государя в беде оставит.

Пусть он нас в бой самовластно направит.

Тот не отважен, в том чести нет,

Кто государя в беде оставит.

Слушайте! Вместе обсудим дело...

Брел я молча. Вокруг шумела

Наша нива; и, вняв ее шуму,

Все об одном я думал думу:

Мы бросились в этот лютый бой,

Не спросясь, не держа совета, —

Давней натравленные враждой.

Разве не наша нива эта?

Эти вязы и лозы эти —

Разве не нашего солнца дети?

Что ж мы не гоним легкой рукой,

Счастье сплетая, челнок бесшумный,

Жить не умеем жизнью бездумной?

И зачем, отдаваясь отваге безумной,

Бой ведем за чужой этот род?

Ничто им права царить не дает:

Из-за моря они приплыли,

От земель, где солнца закат[343].

Мирно встретили их не мы ли —

Наши деды, сто лет назад, —

А теперь мы с тобой в оковах,

Под пятой государей новых!

Да, мы живем в благодатной стране!

На нее, совершая кочевье,

Солнце всегда взирает с улыбкой.

И привольно в лучах его греться.

Но не замкнуться нам, не запереться!

Мы и в шуме стихии зыбкой

Слышим песни о вольном корсаре,

Что пучину дерзнул пересечь.

Благодать этих мест исстари

Осквернял чужеземный меч.

В рабство впали мы в стране родимой,

Ибо ничем мы от бед не хранимы...

Нет, не здесь, где Церера смеется нам

И задумчивый Пан, лужаек хранитель, —

Где железо дремлет в ущельях — там

Созревает земель покоритель[344].

Поровну разве делить умеет

Жизни дары человеческий род?

Но непогрешен природы расчет:

Нам дано плодоносное поле

И хлебов обновленный всход;

Их удел — независимость воли

И высоких надежд полет.

Кто подступит к их грозным доспехам?

Что ни затеют, венчают успехом,

Мир не раз под пятой их дрожал.

Но с горы неприступной, огромной

Гулко рушится тяжкий обвал.

Счастлив я своей долей скромной,

Скроюсь, слабый, в грозную пору.

Тот поток, прорывающий гору,

Темных туч непокорное чадо,

Из разверстых небес, полных шумного града,

Вдруг ударит столпом водопада.

Все, что ни встретят мосты и плотины, —

Грозно крушат водяные стремнины!

Все уступит их ярости львиной!

Но лишь мгновение их породило,

И потока ужасный след

Дно песчаное вновь поглотило, —

Он живет в пересказах бед.

Немало пришельцев царило над краем,

Мы ж, покоряясь, его не бросаем.

Слава и почесть

Ей, восходящей,

Как лучезарное солнце!

Чту на коленях державную мать.

Радует месяц

Мягким сияньем

Рядом с игрою блещущих звезд, —

Так материнский

Облик чарует

Возле четы воссиявших сынов.

Кто отыскал бы

Образ, ей равный, здесь, на земле?

Дивно над миром

Вознесена,

Круг земной красоты замыкает

И цветеньем своим венчает

Чудо господня творенья она.

Церковь и та не умеет украсить

Лучшим творением божий престол,

Даже искусство божественной силой

Не создает ничего превыше,

Чем богоматерь и сын ее.

Видеть радостно, как из лона

Поднялось величавое древо,

Все в ростках — на усладу нам!

Родила она род могучий,

Род, кочующий вместе с солнцем,

Имена дающий летучим векам.

Сходят народы,

Гаснут языки,

Крылья забвения

Все покрывают тенью великой —

Век за веком, за родом род.

Лишь государи

Гордо над миром

Главы взнесли!

Их Аврора целует

Негасимым сияньем,

Как крутые вершины земли.

Взгляни сюда, небесная царица,

И на сердце мне руку положи,

Дабы его гордыня не вздымала!

А как не возгордиться, в ярком блеске

Сыновней славы увидав себя?

Ведь в первый раз, с тех пор как родила их,

Все счастье, мне сужденное, — со мною.

До нынешнего дня усильем воли

Должна была делить я жар душевный.

Позабывать про сына одного,

Вкушая близость милую другого.

Ведь материнская любовь — едина,

А я всегда имела двух сынов!

Скажите, смею ль я без содроганья

Порывам сердца сладостным отдаться?

Когда я брату руку пожимаю,

Я не вонзаю жало в грудь твою?

Когда я умиляюсь встрече с братом,

Меня ты не ревнуешь? Как страшусь я,

Что, показав свою любовь, я только

Раздую пламя ненависти вашей.

На что надеяться мне? Отвечайте!

Какое чувство вас влекло сюда?

Ужель все тот же неугасший гнев

С собою принесли вы в отчий дом?

И не стоит ли за вратами замка

Война, утихшая лишь на мгновенье,

И жесткие кусает удила,

Чтоб тут же, лишь расстанетесь со мной,

Встать на дыбы с утроенною злобой?

Мир или войны? Покуда глубоко

Жребии спят в колыбели рока!

Но сегодня же весть разнесется по дому —

Мы готовы к исходу любому.

Какой воинственный ужасный вид!

Что это значит? Или бой кровавый

Назначен вами у меня в покоях?

При чем чужие здесь, когда желает

Мать сердце выплакать пред сыновьями?

Иль вы и в чреве матери змею

Измены заподозрили? Иль, струсив,

Прикрыть решили отступленья путь?

О, этот дикий сброд, что всюду с вами!

Поспешные наперсники вражды!

Они вам не друзья! Не верьте им!

Вам не к добру дают они советы.

Да и откуда б их приязни взяться

К вам, пришлым, к семени чужому, к вам,

Лишившим их наследственных владений,

Простершим власть свою над их страной?

Поверьте! Каждый любит жить свободно,

Блюдя обычай прадедов своих.

Чужую власть лишь с завистью выносят.

Лишь ваша мощь да их всечасный страх

Отказ в повиновенье исключают.

Их нрав лукавый разгадать спешите!

Злорадство! Только им они вольны

Мстить вашей воле и удаче вашей.

Князей паденье! Венценосцев смерть!

Они про это в песнях распевают,

Об этом сказки сказывает дед,

Зимою ночи коротая с внуком.

О мои дети! Мир исполнен зла

И помыслов лукавых. Каждый любит

Лишь самого себя. Непрочны связи,

Которые удача нам сплетает,

Единый миг — и сеть разорвалась.

Верна одна природа. Лишь она

Стоит на верном якоре, в то время

Как все кругом, в кипящем море жизни,

Теряет путь. Приязнь дарует друга,

Удача нам соратников приносит,

Лишь брата нам рождение дает.

Его не даст нам счастье. Вместе с счастьем

Приходит друг. И часто в мире этом,

Вражды и злобы полном, он двулик.

Как величава! Без восхищенья

Можно ли слову княгини внимать?

Наши людские дела и влеченья

Все до конца ей дано понимать.

Нас же суровые страсти жестоко

Гонят в объятья враждебные рока.

Ты, меч на брата обративший свой.

Всмотрись во всех, стоящих вкруг тебя,

Скажи, чей образ благородней брата?

Кто среди тех, кого друзьями мнишь,

Сравнится с братом доблестным твоим?

Ты среди старших, он средь младших — лучший.

Где нет сравненья, нет и предпочтенья.

Дерзните посмотреть себе в лицо!

О ревности и зависти безумье!

Его бы должен ты средь многих тысяч

Избрать в друзья, прижать к своей груди.

Единственным назвать и самым близким.

А ты, хотя святое естество

Тебе его вручило с колыбели,

Ты, собственную кровь свою предав»

Высокий дар судьбы не принимаешь,

Предпочитаешь в слепоте своей

С врагом и чужеродцем быть в союзе?

Послушай сына!

Мать, внемли и мне!

Нет, не словами этот грустный спор

Закончить нам. «Мое» здесь и «твое»,

Отмщенье от вины неотделимы.

Кто лавы русло прежнее отыщет

Под новым огнедышащим потоком?

Везде огня подземного исчадье

Свирепствует, покрыв корой мертвящей

Здоровую еще недавно почву.

Куда ни ступишь — смерть и запустенье...

Поверьте, дети, матери своей:

То зло, что зрелый муж наносит мужу

Другому, столь же зрелому быть может,

Простить, забыть не так легко. Ведь муж

Возжаждал зла, и не изменит время

Решенья, твердо принятого им.

Но ваш раздор ушел корнями вглубь

Бессмысленной младенческой поры.

Его разоружить могли бы годы.

Спросите, что тогда вас разобщило?

Не сыщешь и причины, а найдешь —

Ребячества пустого устыдишься.

А это ведь все тот же детский спор,

Который, звенья страшные умножив,

Раздоры нынешнего дня питает.

Все то недоброе, что вы свершили, —

Лишь порожденье застарелой злобы.

И этот детский спор хотите вы

Не прекращать, уже мужами став?

О мои дети! Я взываю к вам!

Старинный счет решитесь, уничтожить!

Ведь оба вы повинны в равной мере.

Великодушны будьте. Подарите

Друг другу непомерно взросший долг!

Божественней всех подвигов — прощенье!

В могилу киньте — в ту, где спит отец, —

Старинный гнев младенческой поры!

Пусть примиренью будет жизнь отныне,

Согласью и любви посвящена.

Не замыкайтесь от речи разумной,

Мудрое слово промолвила мать!

В пору смириться вражде многошумной,

Но — прикажите — начнем воевать!

Ваше решенье угодно и нам,

Вы — государи, мы — служим князьям.

Я все сказала! Истощила я

Колчан разумных доводов моих.

В могиле тот, кто вас смирял сурово,

И, немощна, стоит меж вами мать.

Кончайте! Вы вольны во всем! Пусть вас

Злосчастный демон гонит под обрыв!

Не чтите ларов благостный алтарь!

Пусть эти своды, где я вас рожала,

Двойную смерть сынов моих узрят!

Перед глазами матери себя

Убейте — не чужой, своей рукою!

Грудь на грудь, как фиванская чета,

Сойдитесь[345] и друг друга, в тяжкой схватке,

Железными объятьями сожмите!

И, жизнь на жизнь меняя, в знак победы

Пусть каждый меч в противника вонзит!

Чтоб месть была и в смерти непреклонна,

Пусть пламени багряная колонна,

Объединивши братский ваш костер,

Вновь раздвоится в небе, как исконно

Вас разобщал губительный раздор!

Только слова она вам говорила,

Но безмятежную совесть мою

В твердой груди как мечом поразила.

Кровь своих родичей я не пролью,

С чистой душой совершаю молитвы.

Вы же — братья: страшны ваши битвы!

Ты — первенец, тебе и речь вести.

Пред старшим братом я склонюсь охотно.

Молвь слово доброе. Примеру брата,

Пусть младшего, я подражать готов.

Не потому, что большую вину

Я знаю за собою или слабость...

Дон Цезаря опасность не страшит,

Будь он слабей, надменней говорил бы.

Не худшего ты мнения о брате?

Ты не привык к смиренью, я — к неправде.

Моей душе презренья не снести!

Но в озлобленье распри хоть однажды

Подумал лд достойно ты о брате?

Ты смерти не желал мне. Это знаю.

Один монах меня хотел убить

Предательски: ты покарал злодея.

Когда б я знал, что брат мой справедлив,

Несовершённым многое б осталось.

Когда б я мог прозреть желанье мира

В душе твоей, я мать не огорчал бы.

Тебя изображали мне надменным.

Князей несчастье в том, что подлый льстец

Их слухом без труда овладевает...

Да, это так! Всему виною слуги!

Которые в нас ненависть вселяли.

Худое слово бойко разносили.

Чернили помышленья и поступки.

Не врачевали — бередили раны.

В нас пламя не гасили — раздували.

Мы — жертвы наущенья и обмана!

Чужих страстей орудие слепое!

Возможно ли, что все кругом — лишь козни...

И ложь! Так мать сказала, — ей ты верь.

Позволь же мне пожать десницу брата.,.

Она и мне дороже всех других.

Смотрю я на тебя и с удивленьем

В тебе я вижу матери черты.

Мне ж сходство открывается в тебе,

Которое меня волнует больше...

Неужто это ты встречаешь брата

Так кротко, так тепло с ним говоришь?

И этот юноша миролюбивый —

Мой брат, мне зла желавший, ненавистный?

Я помню, в счет отцовского наследства

Хотел ты взять коней арабской крови,

Я отказал в том рыцарям твоим.

Ты любишь их? Что ж, я о них забыл.

Нет, нет, возьми коней и заодно

Их упряжь. О, возьми, прошу тебя!

Я их возьму, когда дворец приморский —

Предмет кровавой распри — ты возьмешь.

Я не возьму его, но тем охотней

В нем поселюсь с тобой вдвоем, по-братски.

Пусть так! Зачем имущество делить,

Когда сердца у нас теперь едины?

Зачем не жить нам под единым кровом?

Объединясь, богаче будет каждый.

Мы больше не враждуем, мы едины.

Что ж мы стоим как прежде, врагами?

Если владыки в любви сердечной

Мир скрепили, так мир и меж нами.

Или враждой мы отравлены вечной?

Эти — братья со дня рожденья,

Нас иные связуют звенья.

Я вижу, возвращается разведчик,

Отправленный тобою, государь.

Возрадуйся! Благую весть несет он —

Его глаза веселием горят.

Как счастлив я! Как счастлив город наш!

Как любо мне глядеть на ваш союз!

Преемников престола, государей,

Которых я врагами здесь покинул,

Я в дружеской беседе застаю.

Теперь любовь из пламени усобиц,

Как возрожденный феникс, вылетает.

За вестью весть счастливая спешит.

Мой посох зеленью покрылся новой!

Скажи, что ты принес?

Единый день

Дарует нам все радостное сердцу.

Она, давно потерянная нами,

Она недалеко, она нашлась.

Она нашлась? Но где она? Скажи!

У нас в Мессине, князь, ее приют.

Горячей краской щеки заливает

Дон Цезарю, и взор его блестит.

Что с ним? Не знаю. Только это — краска

Веселия. С ним радуюсь и я.

Веди меня! Прощай, дон Мануэль!

Мы встретимся в объятьях материнских.

Но в этот миг меня зовут дела.

Не надо забывать их! В добрый путь.

Дон Мануэль! Не выразят слова,

Как рад я нашей встрече. Сердце чует,

Что горячо друг друга мы полюбим.

Любовь, почти зачахшая в оковах,

При свете солнца мощно расцветет.

Нагнать хочу упущенное время.

И дивный плод сулят ее цветы.

Мне стыдно, я кляну себя за то,

Что вырываюсь из объятий братских;

Но не считай бесчувственным меня

За то, что праздник наш я сокращаю.

Покорствуй же мгновению! Любви

Вся наша жизнь посвящена отныне.

Когда бы знал ты, что меня влечет...

Оставь лишь сердце мне! А тайны можешь...

Нет, я с тобой и тайну разделю,

И эта складка темная исчезнет!

Я с вами говорю, чтоб всем поведать:

Прекращена усобица меж мной

И милым братом, и того теперь

Я объявлю врагом, мне ненавистным,

Как темные ступени в пропасть ада,

Кто из потухшей искры вновь огонь

Вражды раздуть захочет. Не надейся

Никто мне услужить иль стать любезным,

Толкуя ложно о поступках брата,

В усердье низком горькую стрелу

Случайных слов коварно досылая.

Не на устах пускает корни слово,

Сорвавшееся в бурный миг вражды,

Но, каверзным уловленное Слухом,

Оно ползет лианой, чтобы вдруг

За сердце сотней веток уцепиться;

Так разобщаются в глухой борьбе

И лучшие из лучших в этом мире.

Я изумленно на тебя гляжу

И не могу тебя узнать сегодня.

Скупою речью отвечаешь ты

На братские признанья, а не он ли

С душой открытой подошел к тебе?

В себе сосредоточен, ты стоишь,

Подобно спящему, как будто ты

Лишь телом здесь, душою же — далече.

Кто на тебя посмотрит, заподозрит

Тебя легко в надменности души.

Но я тебя не упрекну за это:

Ты взором загоревшимся глядишь

Вокруг себя, и на устах — улыбка.

Что мне сказать? Что мне ответить? Пусть

Мой брат слова находит! На него

Низверглось чувство новое. Он чует,

Как старый гнев от сердца отлетел,

И счастлив превращением своим.

Я не принес сюда своей вражды,

Почти забыл, что нас на бой толкало;

Моя душа над всем земным, в эфире,

На крылиях веселья вознеслась.

В лазурном море, что слепит меня,

Все облака и сумрачные складки

Земной вражды навеки исчезают.

Смотрю на эти своды, эти залы —

И вижу пред собой испуг счастливый

Невесты нареченной, в час, когда

Княгиней-государыней ее

Введу в ворота замка родового.

Ей дорог только любящий. Пришельцу

Безвестному она любовь дарила,

Не ведая, что обруч золотой

Ей на чело прекрасное возложит

Дон Мануэль, Мессины повелитель.

Как сладостно влюбленному бывает

Следить за изумленьем милых глаз!

Давно меня счастливый брак прельщает:

Сам по себе он благо, без прикрас,

Но гордый сан и красоту венчает,

Как диадему царственный алмаз.

Впервые, князь, ты снял печать молчанья

С твоих давно не говоривших уст.

Я взором пристальным с недавних пор

В тебе приметил тайную тревогу,

Но не дерзал я спрашивать тебя

О том, что ты скрываешь в глубях сердца.

Тебе претит веселый гам пиров,

Ристалища и шумные охоты,

От глаз друзей, товарищей своих,

Ты ускользаешь, только солнце сядет,

И пи один из нас, всегда с тобой

В охотах и сраженьях неразлучных,

Не смеет спутником к тебе пристать.

Зачем свою любовь от наших глаз

Ты укрывал в такой покров ревнивый?

Князьям скрываться, думаю, нет нужды,

Твоей душе высокой страхи чужды.

Крылато счастье! Как его удержишь?

Храни его в ларце да под замком,

Молчанье служит сторожем ему, —

Оно умчится, чуть молва людская

Хотя б немного приподнимет крышку.

Но, приближаясь к цели, я дерзну

Сорвать печать молчания былого.

Ведь с первой вспышкой утренней зари

Она — моя, и зависть адских сил

Мне впредь уже бедой не угрожает.

Не буду красться я заросшим лугом

И воровать любви запретный плод,

Не буду счастье бить, как птицу в лет,

Дни будут дивно сходствовать друг с другом.

И не как молния, сквозь мрак ненастья

Блеснувшая, чтоб сгинуть в облаках, —

Рекой неспешной заструится счастье

Иль как песчинки сыплются в часах.

Так назови нам имя той, что тайно

Тебя счастливит, чтоб и мы сквозь зависть

Могли твою невесту величать.

Скажи, где встретился ты с ней? В каком

Ее хранишь убежище незримом?

Исколесили мы во все концы

Наш остров по охотничьим тропинкам,

Но набрести на след не удалось.

Порой меня уже брало сомненье,

Не колдовство ль твою любовь хранит?

Я колдовство рассею. Этот день

Еще увидит, что во тьме скрывалось.

Узнайте же, как это началось:

Пять лун тому назад, когда страной

Еще отец наш правил и строптивость

Сыновнюю с трудом одолевал,

Лишь в бранных играх видел я усладу,

В охоте буйной радость обретал.

По целым дням носились мы лесами

С холма на холм, и приключилось так,

Что, ринувшись за самкою оленьей,

Я далеко от вас оторвался.

Дрожа, беглянка мчалась вдоль обрывов,

Сквозь заросли и бездорожный лес,

И все не удавалось мне никак

Ее нагнать иль поразить стрелою,

Пока она за воротами сада

Не скрылась вдруг. Я спешился немедля

И вслед за ней, грозя копьем, помчался.

И вдруг, дивясь, испуганную лань

Я вижу возле девы в черной рясе,

Под нежной девичьей ее рукой.

Недвижно я стою пред этим чудом,

Еще с копьем жестоким наготове.

Монахиня ж молящими глазами

Меня смиряет. Долго ль мы стояли

Друг против друга — как сказать мне, если

Земные сроки для меня исчезли?

Под взором пристальным ее очей

Перевернулось сердце у меня.

Пускай никто не вопрошает здесь,

Что в этот час друг другу мы шептали:

То для меня — как чудный детский сон,

Всплывающий из сумеречной дали.

Уста слились, два сердца трепетали,

И лишь тогда рассудок мой воскрес,

Когда, нарушив наш восторг любовный,

В тиши раздался благовест церковный

И, вырвавшись из рук моих, в смятенье,

Растаяла она, как сновиденье.

Куда завлек тебя твой бурный нрав?

Разбоем ты святыню оскорбляешь,

На божье достоянье посягаешь;

А свят и строг монастырей устав.

С тех пор блуждал я лишь одной тропою;

Окончились бесцельные желанья,

Смысл обрело мое существованье.

Как пилигримы молятся Востоку,

Где солнце вечным светочем горит,

Так обратил я весь свой жар душевный

К тому укромному монастырю.

И день не опускался в бездну моря,

Два сердца любящих в саду не сведши.

В молчании сплетался наш союз.

Один эфир всевидящий тому

Был счастью тайному немой свидетель;

В людском участье не нуждались мы.

То были дни блаженства, дни веселья!

Нет, против неба я не согрешил:

Она обетом сердца не связала,

Собой располагать была вольна.

Так лишь убежищем был монастырь

Неопытному сердцу, не могилой?

Ее в святой залог монастырю

Доверили, чтоб взять потом обратно.

Но от кого ведет она свой род?

Ведь только знатность знатное рождает.

Она загадкой для себя самой

Росла, не зная ни родни, ни дома.

И ни одна укромная тропа

К истоку этой тайны не приводит?

Она высокородна. Это муж,

Хранящий тайну, все ж не утаил.

Кто он такой? И это не скрывай:

Лишь все узнав, подать совет сумею.

Старик слуга, к ней приходивший, был

Меж матерью и дочерью посредник.

Ты ничего от старца не узнал?

Болтлива и немужественна старость.

Боялся я, поддавшись любопытству,

Поставить наше счастье под удар.

А в чем был скрытый смысл его рассказов,

Когда он эту деву навещал?

Он, говоря, что время все раскроет,.

Отодвигал развязку с года на год.

И никогда не называл точней

Счастливого он дня, что все рассудит?

С недавних пор старик ее судьбе

Большою переменой угрожает.

Как? Угрожает? Так боишься ты,

Что свет, пролившись, горе принесет?

Неведомое любящих пугает.

Где невозможна прибыль, ждешь утрат.

Но, может быть, открытье это будет

Благоприятным для твоей любви?

А может быть дурным. Я счел за благо

Предупредить раскрытье тайны этой.

Как, государь? Меня объемлет страх!

Предвижу опрометчивый поступок!

Уже немало месяцев, как ей

Старик слуга намеками внушает,

Что светлый день теперь не за горой,

Тот день, который возвратит ей близких;

Вчера же ясно ей он указал,

Что с первой вспышкой утренней зари

(А это день, который нынче светит)

Ее судьба навеки разрешится.

Тут время больше не терпело. Вмиг

Решился я предупредить событья:

Минувшей ночью я ее похитил

И приютил в стенах моей Мессины.

Что за поступок дерзкий, воровской!

Прости мне, князь, суровое сужденье!

Я говорю по праву старшинства,

Встревожен юной дерзостью твоей.

Невдалеке от церкви Милосердья,

В тиши давно запущенного сада,

Куда зевака праздный не зайдет,

Я только что расстался с ней, сюда

На примиренье с братом поспешая.

Ее я в робости и страхе там

Оставил, ждущую чего угодно,

Но только не того, чтобы княгиней

Пред всей Мессиной ныне же предстать

На величавом пьедестале славы.

Не иначе с моей невестой встречусь,

Как окружив ее сияньем власти,

Толпою лучших рыцарей моих.

Я не стерплю, чтоб дона Мануэля

Избранница беглянкою безродной

Пред новой матерью своей предстала.

Княгинею, по-княжески ее

Введу сюда, в чертоги предков наших.

Что ж, государь, дай знак, и мы пойдем.

Я мог покинуть милые объятья,

Но только ею помыслы полны.

Вы на базар проводите меня,

Где, на прилавках разложив товары,

Торгуют мавры всем, чем так богат

Восточный край: камнями и тафтой.

Сандалии найдите ей сначала,

Защиту и оправу нежных ног;

Потом для одеянья ткань достаньте

Индийскую, белей, чем снег на Этне, —

Она лучу прозрачному подобна

И обтечет, как утренний туман,

Младые члены девичьего тела.

Пусть оторочен нитью золотой

Багряный будет пояс, что скрепит

Ее наряд под девственною грудью.

Найдите плащ пурпуровый из шелка

Тяжелого с отливом золотым;

Алмазною цикадою скрепите

Его у шеи. Не забудьте также

Запястья, прилегающего нежно

К ее рукам; кораллы, жемчуга —

Дары чудесные морской царицы.

Пусть обруч ляжет на ее чело,

Подобранный из радужных каменьев,

В котором ало рдеющий рубин

Скрестит лучи с пылающим смарагдом.

А над прической пусть фату приколют,

Которая, как мягкий сноп лучей,

Овеет весь ее воздушный образ,

И нежных мирт невинное цветенье

Пусть увенчает дивное виденье.

Все будет, князь, как ты повелеваешь,

Нетрудно на базаре отыскать

И ткани, и кораллы, и алмазы.

И отберите иноходца ей

В моих конюшнях, чтобы масть его

Была светлей четверки Аполлона;

Седло пусть алым будет, удила

Пусть жемчугами и рубином блещут —

Он во дворец княгиню повезет!

А вы готовы будьте, окружив

Блестящей свитой юную принцессу,

Ее доставить к нам под гром литавр!

Все это подготовить я спешу.

Двух рыцарей из вас беру с собою.

Пусть ждут меня другие. Все, что вам

Доверил я, замкните в вашу душу.

Пока я сам молчанья не нарушу.

Что же нам делать отныне, други,

Если князьями окончен бой?

Чем заполнить наши досуги

И часов бесконечный рой?

Вместе с надеждой, с трудами иль верой

Легче идти повседневностью серой,

Легче нести нам житейское бремя,

Разнообразить унылое время,

Ибо ветрила жизни застойной

Двигает чувства порыв беспокойный.

Сладок мир! Он как отрок прекрасный,

Грезящий над спокойным ручьем,

Где по траве, средь волн аромата,

Прыгают в солнечном блеске ягнята.

Вот заиграл он на звонкой свирели,

Эхо в горах пробудил ее звон.

Вот ввечеру, как дитя в колыбели,

Он лепетаньем ручья усыплен.

Но и война дарит нам отраду —

Кормщик, ведущий наш жизненный челн, —

Любо мне вечное жизни движенье,

Зыбь, колебанье, блужданье, броженье

Счастьем людским именуемых волн.

Человек без борьбы хиреет,

Для отваги смертелен покой,

Ведь закон только слабого любит,

Великана под корень он рубит,

Всех дерзнувших возвыситься губит.

А для силы простор только в войнах,

Лишь борьба возвышает достойных,

Даже трусам отвагу дарит.

Разве кумирни любви пустуют

И красоте не кадят фимиам?

Вот где робеют, где торжествуют!

Царь здесь лишь тот, кто приятен очам.

Правят судьбой и любовные ласки,

С мира смывая поблекшие краски;

Сладко лжет в наши юные лета

Дочь закипающих пеной валов[346],

В эти печали, в томление это

Нити вплетая пленительных снов.

Третий (Каэтан)

Дружны цветы с расцветающим маем,

Славь красоту! Наш венок мы сплетаем

Локонам юности пышно-кудрявым.

Муж умудренный служит богам

Более строгим и величавым.

Первый (Манфред)

Весело вместе с Дианою строгой

В темном бору нам преследовать дичь.

Весело мчаться лесною дорогой,

Тура копьем смертоносным настичь,

Ибо охота — грозного бога,

Бога войны, шалунья-жена.

Утренний луч нас будит от сна,

Рог заливается, гончих скликая,

Даль уже солнцем озарена,

И напрямик, по горам и долам,

Воздух весенний всей грудью вдыхая,

Скачут охотники роем веселым.

Или довериться нам отныне

Моря владычице темно-синей,

Что безмятежно-прохладной влагой

Манит в бездонное лоно людей?

Будем строить, исполнясь отвагой,

Дом пловучий на зыбях морей!

Кто зеленый текучий кристалл

Килем вспахать дерзнет корабельным,

Тот — избранник судьбы, тот владыкою стал, —

Семя не сеяв, жатву сберет он.

Ибо море — обитель надежды,

Всё подвластно случайности там,

Там богатый становится нищим,

Нищий — ровней могучим князьям.

Ветер буйный летит на просторе,

Розу ветров стремглав обегая, —

Такова и судьба здесь людская,

Вот от счастья исчез и след...

На волнах все волна — не боле, —

На морях достоянья нет.

Не на одних волнах непрочных,

В дикой пляске морских зыбей,

И на земле, где судьба верней,

Здесь, на древних столпах вселенной,

Счастье лихой грозит изменой.

Плохо верю я в их примиренье

И тревогу тяжкую не скрою,

Там, где бушевало изверженье,

Никогда лачуги не построю.

Слишком грозно полыхала злоба,

Слишком тяжек груз свершенных дел,

Чтобы их забыли эти оба.

Нет, конца еще никто не зрел!

Страшен рой предчувствий, сновидений —

Я пронзить не в силах этот мрак!

Но пугает тайна их влечений,

Неблагословенный этот брак,

Эти тропы темные, глухие,

Этой девы пагубный увод.

Правде любы помыслы прямые,

Злое семя злой приносит всход.

Все мы знаем: в своеволье дерзком

И покойный князь повел к венцу,

Чтобы с ней возлечь на ложе мерзком,

Обрученную отцу.

Но их пращур седовласый бросил

Гибельных проклятий страшное семя

На греховный одр хмельных утех,

Дом, хранящий это племя,

Скверну скрывает и черный грех.

Да, худое было начало,

И не лучше будет исход!

Ибо с дней, как заря воссияла,

Каждый грех к отмщенью зовет!

Нет, не случай повинен слепой

В том, что братья исполнились гнева.

Неизбежен их спор роковой,

Ибо проклято матери чрево.

Впрочем, умолкни мое прорицанье, —

Ведь Эриннии любят молчанье!

Лишь увидев злосчастье в яви,

Мы рыдать и печалиться вправе.

Опять не он! Лишь ветер прошуршал,

Верхушки пиний трепетно целуя,

Уж луч заката на землю упал,

Не торопясь, минута ждет другую,

Как вдруг меня внезапный страх объял,

В молчанье мертвом я погибель чую!

Ничто мой глаз не уследит в округе.

Ужель забыл он о своей подруге?

А за оградой, как военный стан,

Шумит столицы хор многоголосый,

И в отдаленье гулкий океан

Бурлящей пеной бьется об утесы.

Все страхи темный поднял ураган!

Как я мала пред бездной их угрозы!

Я, как один из листьев, сбитых в ворох

Жестоким ветром, брошена в просторах.

Зачем я с кельей тихой разлучилась?

Там я жила, не ведая тревог!

Без упований грешных сердце билось,

И жизнь текла, как мирный ручеек.

Но вот я в волны жизни погрузилась,

Рукой гигантской мир меня повлек...

Все узы я оборвала былого,

Залогу вверясь клятвенного слова.

Где разум остался?

Что сделала я?

Зажгло и сразило

Безумье меня.

Фату добронравья

С себя сорвала

И дверь проломила в молитвенной келье!

Иль ум помутило мне адское зелье?

За ним, за дерзким,

Я, грешная, стыд свой отбросив, пошла!

Приди, мой желанный,

О, где ты? Что медлишь? Кто сердцу поможет

В борьбе непосильной? Раскаянье гложет,

Терзаюсь душой!

Ты близостью, милый, меня успокой!

Могла ль ему душою не отдаться,

Когда лишь он меня утешить мог?

С чужою жизнью мне пришлось свыкаться;

С младенчества меня суровый рок

(Его завес я не должна касаться)

Из рук любимой матери извлек.

Ее видала я одно мгновенье,

Но лик поблек, как блекнет сновиденье.

Так я жила в обители священной,

Теней бесплотных спутницей живой;

Вдруг в тихий сад он входит, дерзновенный,

С богами схож и статен, как герой.

Как трепет чувств поверить речи бренной?

Из чуждых стран явился он, чужой,

Но сразу нас, нерасторжимый, вечный,

В тот миг союз объединил сердечный.

Родимая, прости, что я до срока,

Свиданья радость близкую лелея,

Нашла свой жребий. Я по воле рока

Путь избрала, другим идти не смея.

Бог видит все — и скрытое глубоко,

Он проникает и в чертог Персея[347].

И хоть бы жертву от людского ока

В горах укрыла хитрость чародея —

И на столпах подоблачных Атласа

Ее настигнет мощный взлет Пегаса.

Нет, я теперь о прошлом не справляюсь,

Мне родины не надо никакой!

Любя, его любви я доверяюсь, —

Счастливей жребий сыщется ль земной?

Охотно я смирюсь на малой доле,

Другого счастья и не жду я боле.

Родителей своих еще не знаю,

Но даже видеть их я не желаю,

Коль из-за них любимого теряю.

Загадкой вечной буду я себе...

Живу сознаньем: свет — в тебе!

Чу, не голос ли родной?

Нет, доносится прибой.

Это море громыхает

И волной о берег бьет.

Мой любимый не идет!

Горе! Горе! Что он медлит?

Страх холодный набегает,

И все ниже

Солнце никнет! Все мрачнее

Мрак вечерний! Все тяжеле

Гнет тоски — что ж медлит он?

За садовую ограду

Выйти в город не дерзну,

Как забыть мне страх душевный —

Темный страх, когда вступила

Я под своды церкви древней.

Но из глубины души

Властно голос в эту пору

Звал меня прослушать ору,

Помолиться пред иконой

Богоматери благой.

Я не сладила с душой!

Что — коль здесь дозорный бродит?

Враг не дремлет в наши дни!

По горам и по равнинам

Всем неопытным, невинным

Злоба ставит западни.

И сама я страх познала:

Чуть покинув монастырь,

В толпы шумные попала,

В мира манящую ширь.

О, за час, когда могила

Князя приняла, за час

Я слезами б заплатила!

Только бог меня упас

От младого незнакомца,

Подошедшего так близко

И горящими глазами

Заглянувшего мне в душу

Взором, мрак ее пронзившим.

И теперь душа хладеет,

Тайным ужасом полна,

И невольно взор робеет

С взором встретиться любимым,

Точно есть на мне вина.

Слышится говор!

То он, мой любимый!

Он самый! Не морок

Мой слух обманул.

Все ближе! Слышнее!

В его объятья!

К нему на грудь!

Горе! Что вижу?

Светоч сердца, страх уйми!

Суровый вид доспехов испугал

Красавицу. Так стойте ж от нее

На должном расстоянье!

Страх забудь!

Твой стыд, твой милый образ мне священны!

Где ты таилась? Мощь какого бога

Тебя ревниво скрыла? Я искал

Тебя повсюду. Наяву и в дреме

Душой моей владела ты одна

С тех пор, как я на отпеванье князя

Твой образ ангельский, твой легкий стан

Увидел в первый раз. Ты не могла

Победы надо мною не заметить.

Огонь во взоре, уст неясный лепет,

Руки дрожанье страстное в твоей

Сказали все. Яснее объясниться

Мне не дозволил службы чинный ход:

Благословенье принимал народ.

Но только я с колен опять поднялся

И быстрый взор к тебе хотел направить,

Как ты исчезла в толчее людской

И волшебством своим необоримым

Похитила навеки это сердце.

Я с той поры искал тебя везде —

Во всех церквах и замках родовитых,

Во всех местах, и людных и укрытых,

Где мнился мне невинный твой приют.

Я сеть дозорных плотную расставил,

Но тщетны были поиски мои,

Покуда бог сегодня не направил

Дозорного по верному пути

И он тебя не встретил здесь, у храма.

Я вновь с тобою! И расстаться телу

Легче с душою, нежель мне с любимой.

А чтобы в бой вступить с судьбою смело

И сделать ада власть, над нами мнимой,

Я перед всей стоящей здесь дружиной

Тебя супругой назову и дам

В залог вот эту княжескую руку.

Не спрашиваю, кто ты. Я в тебе

Ищу тебя! Что мне до остального?

Уж первый взор сказал мне, что чисты

Твой дух, твой ум, а значит — и порода.

Но будь ты отпрыском худого рода,

Моей любимой все ж осталась ты, —

Утрачены и выбор и свобода.

А чтобы знала ты, что властен я

Во всех делах моих и что во мне

Довольно сил, чтоб избранную вровень

С собой поставить мощною рукой,

Мне стоит лишь тебе назвать себя:

Дон Цезарь я, и в княжестве у нас

Нет никого, кто б выше был меня!

Твой стыд хвалю я и твое молчанье;

Смиренье тихое — к лицу прелестной,

Ведь красота — себе самой загадка,

Не знает силы собственной она.

Останься же наедине с собой,

Пускай твой дух избавится от страха:

Все новое страшит нас, даже радость.

Воздайте ж ей — отныне это так —

Все почести как вашей госпоже

И как моей невесте. Объясните,

Что этот сан высокий ей приносит.

А я вернусь, чтоб в дом ввести супругу,

Как подобает это мне и ей.

Славься же, дева,

Наша владычица!

Ты — победила!

Будь госпожой!

Как нареченную,

Мать поколений

Славных героев,

Нежную деву прославим мы.

Слава и слава!

Под счастливым знаком

Счастливо входишь

В этот богом отмеченный царственный дом,

Весь покрытый венками славы,

Где от пращура княжеский жезл переходит

К внуку грядущему в вечной чреде.

Ты своим очаруешь

Милым приходом

Почитаемых старцев,

Безмолвных, строгих

Пенатов дома.

На пороге с улыбкой

Встретит княгиню цветущая Геба

С золотой Викторией,

Окрыленной богиней,

Гордо парящей на Зевсовой длани[348],

В вечном стремленье к победам нестись.

Нет, никогда

Венец красоты

Не покинет их рода!

В гроб сходя,

Нареченной княгиня

И пояс Венеры

И фату добронравья дарит.

Но награжден я

Неслыханным счастьем,

Ибо вижу, как дочь расцветает

Раньше, чем матери цвет облетел.

Горе мне! Зачем попасть

Я должна в такие сети?

Нет сетей

Страшней, чем эти,

Среди всех, таимых роком.

Лишь теперь мне страх внезапный,

Тайный ужас стал понятен,

Что вставал в моей душе

Каждый раз, как имя рода

Я услышу рокового,

Что, к себе питая сам

Эту ненависть до гроба,

Рвется к пагубным боям.

Вечно бьются эти оба,

И, шипя, змеится злоба!

А теперь меня навеки,

Неповинную, бросает

Воля пагубного рока

В бездну ярой их вражды!

Я счастливого сына богов прославляю,

Обладателя власти мирской!

Всюду от лучшего он вкушает,

От всего, что чарует чувства,

Что прославлено родом смертных,

Лучший сорвет он цветок.

Из жемчужин, собранных в море пловцами,

Самый дивный улов — для него.

Самый царственный дар — венценосцу

Из добычи, взятой усильем общим.

Слуг наделяет неверный жребий,

Лучшая доля — князьям.

Но одна драгоценность не знает равных

(Пусть обладает он всеми другими),

Мне лишь одним внушает он зависть, —

Тем, что к ложу ведет он супругу,

Краше которой нет среди женщин,

Что владеет он ею как муж.

Обнажив свой меч, набегает на берег

В полуночную пору лихой корсар,

Похищает мужчин и женщин,

Вдосталь тешит жестокую похоть.

Только лучшей из жен не посмеет тронуть:

Ею владеет князь.

Ну, а теперь мы заставой станем

У порога священного здесь,

Чтоб никто проникнуть не смел в эту тайну,

Чтобы князь был доволен,

Нам доверивший лучший из лучших,

Посланных небом, даров.

Так, наконец, желанный срок настал,

Час праздничный, день давних вожделений:

Сердца моих детей соединились

Вот так же, как свожу я руки ваши;

И я впервые в родственном кругу

Могу открыться сердцем материнским.

Удалена свидетелей толпа,

Воинственно стоявшая меж нами,

Доспехов звон мне слуха не страшит;

И точно стая сов, исчадий мрака,

С разрушенных и обгорелых стен,

В которых много лет они гнездились,

Взлетает шумно, помрачая день,

Когда в веселье, с барабанным боем

Спешат былые жители домой,

Чтоб из руин восстановить свой город, —

Так ненависть со всею черной свитой —

Кровавой злобой, гневом пустоглазым,

Коварным недоверьем и враждой —

От этих стен, ворча, бежала в ад;

И вместе с миром к нам беспечный смех,

Согласье и доверие вселились.

Но, видно, мало, чтобы этот день

Вас, каждого, лишь братом одарил, —

Он и сестрою вас обогащает.

Дивитесь вы? Я изумляю вас?

Да, мои дети! Мнится, час настал

Прервать молчанье, вскрыть печать, так прочно

Хранившую мою былую тайну.

Я вашему отцу и дочь-младенца

В мученьях родила. Сестра меньшая

Для вас живет и нынче вас обнимет.

Как ты сказала? Нас сестра обнимет?

И ничего о ней мы не слыхали?

Хоть слышал я давно, в младые дни,

Что ты сестру нам родила меньшую,

Но в колыбели, — так гласит преданье, —

Ее сразила смерть.

Преданье лжет!

Она жива.

Жива? И ты молчала?

В своем молчанье отчитаюсь я.

Узнайте же, что здесь посеял рок

И что созрело для счастливой жатвы.

Еще детьми вы были, но раздор,

Который да вовеки не воскреснет,

Уже непримиримо разобщил вас

И множил скорбь в родительских сердцах;

И вот отца однажды посещает

Какой-то странный сон. Он будто видит,

Что выросли на брачном ложе два

Куста лавровых и что ветки их

Друг друга обнимают. Между ними

Возникла лилия. Но вот она

Огнем зажглась и ветки двух дерев

И полог треском огненным объяла,

И, грозно ширясь, поглотил огонь

В безудержном потоке весь чертог.

Испуганный видением таким,

Отец спросил араба-звездочета,

Который слыл оракулом его

И ближе был ему, чем мне хотелось,

Об этом сне. И разъяснил араб

Так этот сон: лишь только дочь рожу я

От князя, истребит она его

Обоих сыновей и весь наш род

Погубит. Дочерью я вскоре разрешилась.

Отец немедля страшный дал приказ:

Ее, новорожденного младенца,

В пучину бросить. Я предотвратила

Ее погибель. Я спасла малютку

Рукою молчаливого слуги.

Благословен, кто услужил тебе,

Кто помощь дал любови материнской!

Не только материнская любовь

Мне повелела отстоять младенца!

И мне виденье было. В дни, когда

Я дочь свою желанную под сердцем

Носила, мне пригрезилось дитя

Прелестное у речки. Лев к ней вышел

Из рощи вдруг, держа в кровавой пасти

Добычу свежую, и, ластясь, лег

С ужасной ношей возле ног младенца.

И тут с небес спускается орел

С дрожащей ланью в цепких лапах; ластясь,

И он кладет ее к ногам младенца.

И вот орел и лев, смирив свой нрав,

У ног дитяти мирно опустились.

Значенье сна мне разъяснил монах,

Угодник божий, перед кем душа

Охотно открывалась в час сомнений:

Он мне сказал, что бог пошлет мне дочь

И что она сердца обоих братьев

Соединит в огне любви горячей.

Я это слово сберегла в душе

И, богу правды больше доверяя,

Чем богу лжи, избранницу спасла —

Дитя любимое, залог моих

Надежд на примиренье ваших душ,

В которых злоба долго возрастала.

В сестре нет нужды, чтобы наш союз

Скрепить; но пусть она прочней нас свяжет.

И вот в укромном месте, вдалеке

От глаз моих, ее — чужой рукою —

Я тайно воспитала. И взглянуть

На милый лик, столь горячо любимый,

Не смела я, страшась отца разгневать

И зная, что, сомненьями томимый

И беспокойной мнительности полный,

Он каждый шаг мой тайно наблюдал.

Три месяца отца уже хранит

Безмолвный склеп, так что ж тебе мешало

Столь прочно скрытую на свет дневной

Извлечь и осчастливить наши души?

О, что иное, как не ваш раздор?

Едва заметно тлевший, он над прахом

Отца, от нас ушедшего, разжегся,

Для мирных чувств не сохранив и пяди.

Могла ли я опасностям усобиц

И дочь свою подвергнуть? Клики битв

Не заглушили б голос материнский?

Иль я ее, залог надежд моих,

Последний якорь мирных вожделений,

Могла до срока бросить в грохот боя?

Вам надо было научиться видеть

Друг в друге братьев, прежде чем сестра,

Как ангел мира, встанет между вами.

Сбылось! Теперь вы встретите ее.

Слуга за ней в далекий путь отослан,

И близок час, когда вернется он.

Из тишины безвестной возвратится

Она в объятья матери своей,

На грудь к отныне примиренным братьям.

Сегодня не единственную ты

Ее в свои объятья заключишь.

Открыты счастью все ворота замка!

Наполнится пустынный наш дворец,

Приютом станет прелести цветущей!

Поверю и свою тебе я тайну:

Ты мне сестру даруешь, — я тебе

За то вторую дочь обнять позволю.

Благослови же сына! Сердцем он

Решенье принял. Я нашел себе

Ту, что навеки будет мне подругой.

Еще сегодня я к твоим стопам

Припасть велю жене дон Мануэля.

К своей груди, как дочь, ее прижму я,

Мой первенец, избранницу твою.

Пусть всюду, где пройдет она, ликуя,

Взойдут цветы, как в радостном раю.

Мой милый сын, фортуной будь увенчан,

Ты сделал мать счастливейшей из женщин.

Дон. Цезарь

Не издержи запас благословений

На первенца, возлюбленная мать!

В любви залог блаженства! Но и я

Введу в чертог к тебе другую дочь.

Она меня наставила в любви!

Еще и солнце не взойдет, как въеду

В Мессину я с супругой молодою.

Любовь всесильная! Тебя сердец

Владычицей назвали не напрасно!

Тебе подвластны силы всех стихий,

Ты единить враждующих умеешь:

Тот мертв, кто не склонился пред тобой,

Ты даже брата дикий нрав смирила,

Считавшийся досель неукротимым.

Теперь я в сердце верую твое,

По-братски я прижму тебя к груди.

Как мне не верить: ты любить умеешь.

Благословен стократно этот день![349]

С моей груди он тяжкий груз сомнений

Навеки снял. Покоится отныне

На прочных сваях наш высокий род,

И я могу в грядущее глядеть,

Не ожидая новых испытаний.

Еще вчера, как тень, в наряде вдовьем,

Я двигалась, бездетная, сквозь ряд

Пустых покоев мертвого дворца,

А ныне, в блеске юности своей,

Три милых дочери меня обступят.

Где сыщется счастливейшая мать

Из всех носивших и рожавших женщин —

Которая сравнялась бы со мной!

Но дочери каких князей могучих

В соседних странах расцвести успели?

О них я не слыхала. Но избрать

Мои сыны не могут недостойно.

Сегодня, мать, не требуй, чтоб я скинул

Покров со счастья, суженого мне.

Ближайший день рассеет этот мрак.

Пусть дочь сама откроется свекрови,

Ей равная по сану и по крови.

Как не узнать мне скрытый нрав отцовский

В любимом первенце? Всегда отец

Безмолвно плел таинственные думы

И хоронил от глаз людских решенье —

Как в неприступной крепости — в душе.

Короткий срок даю тебе охотно.

Но сын мой Цезарь — нет сомненья в том —

Теперь же назовет мне королевну.

Не в правилах моих хранить молчанье

Суровое. Я смело и открыто,

Как лик свой, людям душу открываю.

Но что сейчас узнать ты пожелала,

Признаюсь, мать, я сам себя об этом

Еще не вопрошал. Кто солнце спросит,

Откуда свет и пламень вечный в нем?

Что осветило мир, как не светило,

И чем огонь рожден, коль не огнем?

Кто заглянул хотя бы только раз

К ней в глуби сердца, в глуби ясных глаз,

В алмазе дивном тот не сомневался!

Об имени ее я не справлялся.

Как, сын мой Цезарь? Объяснись точней!

Ужель во вспышку чувства своего

Поверил ты, как в божье повеленье?

Я молодой порыв в тебе люблю,

Но не терплю ребячества. Что выбор

Твой предрешило?

Выбор, дорогая?

Иль это выбор, если мощь созвездий

В час роковой настигнет человека?

Искать невесту я не замышлял.

Мечта такая не могла ко мне

На ум прийти под сводом дома смерти;

А там нашел я ту, что не искал.

Не лужен был и неприятен мне

Крикливый род пустоболтливых баб!

Найти не мог я равную тебе,

Не мог почтить вторую как святыню.

На отпеванье это все свершилось.

В толпе несметной скрыты, мы на нем

Присутствовали в чуждом одеянье,

Как, в мудрости своей, ты повелела,

Чтоб распри нашей пламя, возгорев,

Не оскорбило чинного обряда.

Тяжелым крепом был завешен неф

Собора; двадцать гениев стояло

С светильником в руках у алтаря,

Пред коим гроб державный возвышался,

Покрытый погребальной пеленой.

На нем лежали княжеский венец

И скипетр, и рядом с ним — держава,

И золотые рыцарские шпоры,

И на алмазной перевязи меч.

И все вокруг молчало преклоненно,

Когда, незримый пастве, в вышине

Орган запел таинственно и скорбно

И стоголосый загремел псалом.

И пол, его державший, опустились

В подземный мир, приявший этот прах,

И пелена тяжелого покрова

Заволокла глубокий люк от взоров.

А на земле земная суета

Осталась, не спустившись вместе с прахом,

Душа ж его к высоким небесам

На крыльях песнопений уносилась

Сподобиться блаженства неземного.

Все это, мать, я только потому

Решил тебе так точно описать,

Чтоб убедить тебя, что помышлений

Земных я не имел в тот скорбный час.

Но этот миг печального обряда

Водитель сердца моего наметил,

Чтоб поразить меня лучом любви.

Как это было, кто б на то ответил?

Нет, продолжай! Я все узнать хочу!

Как вдруг она явилась, вдруг ко мне

Приблизилась... Не спрашивай!.. Когда

Глаза я поднял, мы стояли рядом.

И темной властью, мощным волшебством

В моей душе виденье утвердилось.

Не нежный свет улыбки на устах,

Не внешний очерк кроткого лица,

Не чудный трепет на ланитах милых,

Не даже стан божественный ее —

Нет, только жизнь, что бьется в темных жилах,

Сковала чувство юное мое.

Так только страсти проявляться в силах.

Казалось, души зрячие в словах,

В посредничестве жалком не нуждались,

Когда мой вздох и вздох ее сливались;

Чужая — стала близкой мне в мечтах.

И тут же мысль в слова сложилась эти:

Или она, иль ни одна на свете!

Таков любви богорожденный свет!

Он метит в души, бьет и зажигает,

Когда с родным родное рок сближает.

Тут выбору, отпору места нет!

Не нам решать, что небо предрешает.

Я вторю брату. Он в неотразимых

Словах и мой тебе поведал рок,

Он с чувств моих, давно в душе хранимых,

Покров молчанья темного совлек.

Своей тропою хочется судьбе

Вести детей моих — мне ясно это.

С горы срываясь, яростный поток

Русло себе прокладывает сам,

Не смотрит на старинную тропу,

Что разумом проложена была.

Так подчиняюсь я — что здесь изменишь? —

Тому, что порешил всесильный рок,

Ведь им плетется жизнь детей моих.

Но их сердца — надежд моих залог,

Их дух высок, как и рожденье их.

Смотри! Вот верный мой слуга идет.

Входи, входи, достойный мой Диего!

Где дочь моя? Им все известно. Здесь

Нет больше тайны. Где она? Скажи!

Теперь не прячь ее. Мы совладать

С великой радостью сумеем. К ней!

Что это? Как? Ты медлишь? Ты молчишь?

Нет, этот взор не радость возвещает!

Ты бледен? Что? Меня объемлет дрожь.

Что с дочерью? Что с Беатриче?

С Беатриче? Как?

Диего удерживает ее.

Где дочь? Мне страшно. Отвечай!

Ее

Со мною нет. Нет дочери твоей!

Что с ней? Скажи! Я небом заклинаю!

С сестрой что сталось? Говори, несчастный!

Похитили! Украдена корсаром!

О, никогда б не видеть этот день!

Мать, успокойся!

Мать, приди в себя!

Скрепись душой, пока ты все услышишь!

Как ты велела, тотчас я пошел

В последний раз знакомою дорогой

К монастырю. На легких крыльях радость

Меня несла!

Не мямли, старый!

К делу!

И вот, когда в знакомые ворота

Вошел я монастырские, когда

О дочери твоей спросил у стариц,

Я тайный страх увидел в каждом взоре

И, ужасаясь, страшное узнал.

Так маврами похищена она?

Кто их видал? Кто очевидцем был?

Корабль корсаров близ монастыря

В заливе был замечен той же ночью.

Но в бухте той не раз спасался парус

От разъяренных волн. Где тот корабль?

Сегодня утром видели, как он

Унесся вдаль под всеми парусами.

А о других слыхали грабежах?

Один грабеж корсар не совершает.

Угнали также пасшееся там

На взморье стадо крупного скота.

А как корсары за святой стеною

Надежно скрытую сумели выкрасть?

Нетрудно вору в монастырский сад

По лестнице приставленной забраться.

А как могли они проникнуть в келью?

Монахине пристало быть лишь там.

Не связана обетом монастырским,

Она привольно волей наслаждалась.

А часто ли свободно в том саду

Она гуляла? И о том скажи.

Его тиши она не раз искала,

Но лишь сегодня не пришла назад.

Грабеж, сказал ты? Грабежу доступной,

Ей был доступен также и побег.

Насилье это! Дерзостный разбой!

Нет, дочь моя, забыв свой долг, не может

С грабителем бежать по доброй воле.

Дон Мануэль! Дон Цезарь! Я хотела

Сестрой вас осчастливить, но сама

Теперь взываю к вашему геройству!

Теперь себя князьями покажите!

Не допустите, чтоб сестра родная

Добычей вора сделалась! За меч

Беритесь! Снаряжайте флот! Страну

Обшарьте! Через все моря воров

Преследуйте! Но дочь мне возвратите!

Прощай! Отмстить ее, сыскать спешу я!

Когда она исчезла, ты сказал?

Ее не стало только нынче утром.

И Беатриче дочь твоя зовется?

Да, да! Спеши! Довольно вопрошать!

Лишь на одно еще ответь мне только...

Скорей! Спеши! Примеру брата следуй!

Ты про какую говоришь обитель?

Ты видишь слезы, видишь ужас мой!

В каких местах ее ты сохраняла?

Сохранней не была б и под землей!

Внезапный вдруг меня объемлет страх!

Страх? Перед чем? Все расскажи мне, старый!

Что я несу невольную вину.

Несчастный, что ты сделал? Отвечай!

Я это скрыл, княгиня, — я страшился

Тебя заботой новой опечалить.

В день погребенья князя моего,

Когда весь мир, до скорбных зрелищ жадный,

Стремился к месту пышного обряда,

И дочь твоя мольбою неотступной —

Ведь слух о том и в монастырь проник —

Меня склонила дать ей позволенье

Прийти на скорбный праздник похорон.

Я, злополучный, уступил молящей.

Одел ее в наряд, приличный дню,

И в храм повел смотреть обряд печальный.

Там, опасаюсь, в толчее людской,

В толпе, собравшейся со всей Мессины,

Разбойник выследить ее сумел:

Ведь красоты ее не скроет ряса!

Его слова утешили меня:

Ее в Мессине не было в тот день.

Старик безумный! Так ты служишь мне?

Владычица, о лучшем помышлял я!

Мне голос крови, голос естества

В ее словах послышался невольно;

Я это принял за небесный знак,

Пророческое, тайное стремленье:

Увидеть прах родимого отца.

Я праву внял ее святого долга!

Итак, к добру стремясь, я зло посеял.

Зачем терзаюсь я в тоске сомнений?

Иль свет пролить на этот мрак так трудно?

Прости, дон Мануэль, я жду тебя.

Меня не жди. Останься! Врозь пойдем мы.

Что сталось с братом? Как понять его?

Он стал другим, он стал совсем другим.

Родимая, с пути я воротился,

Чтобы узнать сестры моей приметы,

Я, торопясь, забыл о них спросить.

Как разыскать мне след ее, не зная,

Откуда вор похитил Беатриче.

В каком монастыре она скрывалась,

В каких краях?

В монастыре святой

Цецилии, — за той горой лесистой,

Что к Этне подымается, лежит

Немой приют спасающихся душ.

Мужайся же! Сынам своим доверься!

С сестрою я вернусь, хотя бы мне

Искать пришлось по всем морям и странам.

Но лишь одно теперь меня заботит:

Чужой защите вверил я невесту,

Когда лишь ты хранить алмаз должна.

Пусть во дворце с тобой живет она.

К ее груди припав, — я сердцем верю, —

Забудешь ты жестокую потерю.

Так все еще проклятье настигает

Тяжелой карой этот мрачный дом!

Моей надеждой злобный дух играет,

Он ненасытен в мщении своем.

Так близко мне родная пристань мнилась,

Так верила я в счастия залог,

Казалось мне, что буря усмирилась,

Что вожделенный берег недалек,

Весь погруженный в кроткое сиянье;

Но вот опять грозу приносит рок

И рвет меня в пучины клокотанье!

Тебе бы лучше поскорей убраться.

Будь вы получше, я бы рад стараться.

Что ты здесь лишний, не заметил сам?

Я не уйду, коль досаждаю вам.

Нам место здесь! Кто преградит дорогу?

Да хоть бы я! Не то найдем подмогу.

Дон Мануэль сюда направил нас!

А мы блюдем дон Цезаря приказ!

Пусть младший старшему уступит брату.

Кто первый взял, тот миром завладел.

Прочь, недруг мерзостный, покуда цел!

Быть может, спор дадим решить булату?

Так будешь ты перечить мне повсюду?

Кому хочу, тем и перечить буду.

Ты что здесь ищешь, что здесь охраняешь?

А ты чего следишь да вопрошаешь?

Так я тебе и стал держать ответ!

Но й от нас тебе почета нет!

Мы старших чтить умели в нашу пору.

Не хуже вас готовы мы к отпору.

Увы! Они сейчас затеют ссору!

Мне не страшны ни ты, ни гордость ваша!

Наш князь сильней, почетней служба наша.

Уж он в пути! Страшусь подумать даже!

Ты лжешь! Дон Мануэль его храбрей!

А первый приз на состязаньях чей?

О господи! Помилуй! Пожалей!

Не будь здесь мира, я б извлек кинжал.

Когда б не страх, ты мира б не желал.

О, только б он в их схватку не попал!

Я чту закон, а не свирепый взгляд.

Всегда законом трус прикрыться рад.

Начни — отвечу!

Меч мой обнажен!

Они дерутся! Вот мечи блеснули.

Святое небо, удержи его!

Пусть, все преграды встретит он в дороге,

Разверзни рвы, петлей опутай ноги.

Но жениха не выдай моего!

Вы, ангелы, которых я вернуть

Любимого просила, грешной речи

Не слушайте! Пусть будет он далече!

Что вижу? Прочь мечи!

А ну, ударь!

Руби его! Бей насмерть!

Прочь мечи!

Глядите — князь!

Брат князя! Расступитесь!

Прочь! Я того на месте уложу,

Кто, воскрешая наш раздор кровавый,

Хоть бровью поведет на зло врагу.

В уме ль вы? Что за демон вас толкает

Вновь раздувать огонь вражды заглохшей,

Которую мы, ваши государи,

Решили навсегда предать забвенью!

Кто эту ссору начал? Отвечайте!

Они стояли...

Эти...

Говори!

Сюда пришли мы, князь, наряд венчальный

Вручить невесте, как ты нам велел.

Одетые для пира, не для боя

Кровавого, мы мирно шли сюда,

Не помышляя о жестоких схватках

И веря в нерушимый договор.

Как вдруг они заставой нам нежданной

Враждебно преградили этот Вход.

Безумные! Иль нет на свете места,

Свободного от ваших лютых битв?

В приют святой невинности — и то

Врывается свирепый ваш раздор!

Назад! Здесь — тайна. Близости твоей

Нескромной эта тайна не выносит.

Назад! Твой князь тебе через меня

Велит уйти. Мы ныне заодно,

И мой приказ — его приказ. Ступайте!

Что нам делать?

Князья отныне в мире, это — правда.

И если ты в их распри и раздор

Непрошенно, незванно замешался,

Наград не жди, а жди несчетных бед!

Когда властитель утомлен раздором,

Он сбрасывает плащ вины кровавой

И, быстро на слугу его накинув,

Пред всеми обеленный предстает.

А потому: пусть сами разберутся,

Разумнее от споров воздержаться!

Ты! Я опять с тобой. Жестокий ты!

Ты долго, долго ждать себя заставил.

Всем ужасам и страхам ты меня

В объятья бросил. Но молчу, молчу!

Я вновь с тобой! В твоих объятьях милых —

И кров и щит от всех нежданных зол!

Пойдем! Их нет! Мы можем убежать!

Спеши! Не надо медлить и мгновенья.

Но что с тобой? Как хмуро и безмолвно

Меня ты встретил. Даже не обнимешь!

Иль ты меня уже задумал бросить?

Не узнаю тебя. Таков ли мой

Жених, супруг любимый?

Беатриче!

Нет, нет! Молчи! Теперь не время спорить!

Бежим отсюда. Верь мне: каждый миг

Бесценен!

Стой, ответь мне.

Нет, нет, нет!

Скорей! Пока те люди не вернулись!

Останься! Эти люди не страшны нам.

Нет, ты не знаешь их! Бежим! Скорей!

В моих руках — чего тебе бояться?

О, верь мне! Здесь людей немало сильных.

Любимая! Но не сильней меня.

Ты? Против этих всех? Совсем один?

Совсем один. Ведь эти люди только...

Нет! Ты не знаешь, кто над ними старший.

Они мне служат, старший я над ними.

Так ты?.. Мне душу сковывает ужас!

Знать, время мне открыться, Беатриче.

Да, я не тот, кем ты меня считала:

Не бедный рыцарь, не безвестный странник,

Что, полюбив, любви твоей искал!

О том, кто я, каков мой сан, мой род,

Не говорил я при свиданьях наших.

Ты не дон Мануэль? О, горе! Кто ж ты?

Нет, я дон Мануэль, но я знатнейший

Из тех, кто это имя носит здесь:

Дон Мануэль, Мессины повелитель.

Как? Ты дон Мануэль? Дон Цезарь — брат твой?

Дон Цезарь брат мне, верно.

Брат твой? Боже!

Как? Ты в испуге? Ты знакома с братом?

А с кем еще из кровников моих

Знакома ты?

Так ты — дон Мануэль,

Враждующий непримиримо с братом!

Мы помирились. Братья мы отныне

Не только по рожденью — по любви.

Отныне — в мире?

Что с тобой? Скажи,

Что так тебя волнует? Больше ты,

Чем только с именем знакома нашим?

Все ль о тебе я знаю? Ничего

Ты от меня доселе не скрывала?

Что ты подумал? Как? Я скрыла что-то?

Ты ничего о матери своей

Не знаешь? Кто она? Узнать могла бы

Ее ты по рассказам иль при встрече?

Ты знаешь мать мою? И это скрыл?

Коль с ней знаком я, горе нам обоим!

Она кротка, как свет благого солнца!

Я помню ненаглядные черты

Ее лица... Из темной бездны сердца

Выходит образ царственный ее.

Я вижу пряди локонов тяжелых,

Спадающих на белый стебель шеи,

Я вижу лба крутое очертанье,

И этих глаз неотразимый свет,

И задушевный голос материнский

Мне слышится...

Увы! Во всем — она!

А я бежала! Я ее отвергла!

Быть может, в утро радостного дня,

Который мог нас породнить навеки,

Тебе и мать я в жертву принесла!

Княгиня будет матерью твоей.

Я к ней сведу тебя. Ей все известно.

Как? К вашей матери? К самой княгине?

Меня? И к ней вести? Нет! Никогда!

Ты в страхе? Что твой ужас означает?

Иль не чужая мать тебе моя?

О, горестное, грустное открытие!

О, никогда б не видеть этот день!

Любимая, ужели ты боишься

Увидеть князя в бедном незнакомце?

О, возврати безвестного того!

За ним пойду и на пустынный остров.

Назад! Что за народ сюда ворвался?

О, этот голос! Где укроюсь я?

Ты знаешь этот голос? Нет, его

Ты слышать не могла. Возможно ль это?

Теперь бежим, бежим! Не медли больше!

Бежать? То голос брата. Он меня

Здесь ищет. Странно это, правда...

Впрочем...

Во имя всех святителей, укройся!

Он разъярен твоим приходом, верь!

Пусть он тебя в саду не обнаружит.

Любимая! Напрасен этот страх!

Ведь я сказал: мы с братом помирились.

О небо! Унеси меня отсюда!

О господи! Какая мысль меня

Пронзает вдруг! Иль вправду не чужой

Тебе и этот голос? Беатриче!

Так ты... Мне страшно даже слово молвить...

Так ты была тогда на погребенье?

Увы!

Была в соборе?

Не сердись!

Несчастная, так ты...

Я там молилась!.

О ужас!

Я не сладила с влеченьем!

Прости меня! Ведь я тебя просила...

Но ты, суров и замкнут, промолчал

В ответ на просьбу. Смолкла тут и я...

Как мне понять, какая злая воля

Меня нежданно в город повлекла?

И вдруг мое желанье сбылось,

Старик слуга мне уступил нежданно.

Винюсь в непослушанье — я пошла.

Появляется дои Цезарь в сопровождении обоих хоров.

Оба брата. Оба хора. Беатриче.

Ты нам не веришь? Верь глазам своим!

Исчадье ада! Как? В его объятьях?

Предатель гнусный! Так-то любишь ты?

Вот почему ты лгал о примиренье!

О, божьим гласом ненависть была!

Отправься в преисподнюю, предатель!

Я умираю... Беатриче! Брат!

Кровь! Кровь! Сюда! Беритесь за оружье!

Пусть смоет кровь кровавые дела!

Все обнажают мечи.

Мы спасены! Конец старинной распре!

Один отныне князь в стране Мессинской.

Мщенье! Мщенье! Убийца проклят!

Проклят!

Отмстить за убиенного! Отмстить!

Князь, не страшись, мы отстоим тебя.

Назад! Я в нем врага убил! Он сердце

Доверчивое подло обманул,

Любовью братской влек меня в тенета.

Ужасным кажется поступок мой,

Но правым небом правый суд подсказан.

Плачь, плачь, Мессина! Горе! Горе! Горе!

В твоих стенах ужасное свершилось!

Всем горе — матерям твоим и старцам,

Цветущим девам, юношам и детям,

И тем, кто не рожден еще на свет!

Плач не поможет... Помощь ей нужна!

Ее спасите! Унесите прочь

Ее из царства ужаса и смерти!

Не смею дольше медлить. Долг зовет

Искать сестру, похищенную вором.

Ее несите к матери и той

Скажите, что прислал ее дон Цезарь!

Вот он лежит, бездыханный, бесстрастный, —

Кто истолкует кровавый исход?

Хоть мне и чудился призрак ужасный,

Призрак убийства, безликий, безгласный,

Что их к преступным деяньям ведет,

Все ж не могу пересилить смятенье

В час, как гроза разразилась над нами,

В час, как рожденное страхом виденье

Вижу, злосчастный, своими глазами.

Кровь застывает в сердце, когда

Страшной явью становится злая беда!

Пусть раздается надгробное пенье!

Юный воин

Лежит распростерт,

Бездыханен, в разгаре цветенья

Тяжко сдавленный смерти тьмой,

Поражен у заманчивой двери

В брачный зал. И над смолкшим глухой

Слышится плач о ранней потере.

Идем мы, идем мы

К заветному месту,

Чтоб встретить невесту;

Доставлен пажами

Наряд подвенечный, лари с жемчугами;

Дружки уже в сборе, сияют хоромы.

Только жених молодой занемог!

Песней его не пробудишь от дремы,

Ибо сон отошедших глубок.

Глух, безрадостен сон неживущих!

Плачет жена — но поверженный строг,

Сна не встревожит охотничий рог.

Тих лежит он в тенистых кущах.

Третий (Каэтан)

Где наши чаянья, наши надежды?

Много ль из них земнородный извлек?

Нынче лишь, сердцем и духом едины,

Клятву любви принесли вы как братья.

Солнце, сходящее в сумрак пучины,

Видело утром не ваши ль объятья?

Вечером, братской рукой поражен,

Мертвый лежит он, с землей обручен;

В сердце — рана, недвижный, холодный.

Где же вы, чаянья, где вы, надежды —

Все, что на этой трясине бесплодной

В гордых мечтах возрастил земнородный?

Как сокровище, к матери сирой

Ношу скорбную мы снесем.

Смертоносною срубим секирой

Кипарис, охраняющий дом,

Ветку с веткой сплетем для одра рокового, —

Уж не даст он побега живого,

Отягченный смерти плодом,

Не раскинется трепетной сенью,

Не укроет путника тенью!

Вспоен мести кровавым соком,

Нянчить мертвых он призван роком.

Первый (Манфред)

Горе, горе убийце, горе!

Грех с безумного взыщется вновь.

Туда, туда, пробиваясь в щели,

Льется, льется алая кровь.

Глубже там, под землей, засели

В мраке, песен страшась и речи,

Дщери Фемиды, что всех карают[350],

Правою мерой дела измеряют,

Цедят, мешают. И месть — недалече.

Быстро меркнет случайных дел

След непрочный на почве зыбкой,

Как сбегает с лица улыбка.

Но живет — и до срока лишь дремлет —

Все, что в темное лоно приемлет

Неизменно творящее время.

Ибо время — цветущая вечно весна.

И бессмертною жизнью природа полна.

Все сущее — плод, все сущее — семя.

Третий (Каэтан)

Горе, горе убийце, горе!

Он пожнет смертоносный сев!

Ибо разны и ликом не схожи

Скрытый гнев и прорвавшийся гнев.

Полон гордым сознанием чести

Взор таимой в груди, созревающей мести.

Но, уже совершенная нами,

Месть боязливыми смотрит очами.

Вспомни: Ореста Эриннии сами

Змеями гнали — живыми бичами, —

Сыну убить его мать повелев[351].

В сети злодейства его заманили,

Лживым подобием правды пленили,

Чтобы насытил он кровью свой гнев.

Но лишь сыновняя месть поразила

Ту, кто его в темном лоне носила, —

Против него же

Вдруг обратилась

Ярость богинь.

Тут лишь узнал он сестер беспощадных,

Мстительных дев, что хватают злодея,

Колют и хлещут его, свирепея,

Змеями жалят, мольбам не внимая,

По морю гонят от края до края,

Вплоть до дельфийских разят святынь.

Еще вестей от них не поступало

О том, что след похищенной сыскался?

Нет, государыня! Но верь, отыщет

Ее усердие твоих сынов!

Как жутко мне, как боязно, Диего!

Ведь я могла предотвратить несчастье.

Упреков жало в сердце не вонзай!

В чем поступила ты неосторожно?

О, если б раньше я ее призвала,

Как сердца голос требовал не раз!

Так ум велел. Ты поступила мудро,

А остальное да рассудит бог.

Нет чистых радостей! Кто б мог меня

Счастливей нынче быть, когда б не это?

Лишь задержалось счастье, не исчезло!

Порадуйся на дружбу примиренных!

Я видела, как крепко, грудь к груди,

Они прижались, — это не забуду!

Не показным объятьем, а от сердца!

Их прямота не принимает лжи.

Я вижу также, что они способны

На нежное влеченье. Мило мне,

Что в их сердцах любовь укоренилась.

В безудержной свободе не хотят

Они искать услады; уз законных

Их юность бурная не избегает,

И добронравью страсть подчинена.

Я не стыжусь признаться, друг Диего,

Что я с волненьем, с тайною боязнью

Ждала, когда раскроется в их сердце

Цветок любви. Любовь рождает часто

В сердцах мужей суровых гнев и злобу.

Когда в костер, годами возводимый

Враждой, внезапно молния ударит

И грозно вспыхнет ревности огонь...

Страшусь подумать!.. Если чувства братьев,

Враждою разобщенные доселе,

На этой почве гибельно столкнутся!..

Но нет! И эту грозовую тучу,

Висевшую так мрачно надо мной,

Отвел небесный ангел незаметно, —

И вольно дышится моей груди.

Да, радуйся делам своим премудрым!

Разумным словом, ласкою, добром

Достигла ты того, что не под силу

Отцовской было строгости. Тебе —

Хвала! Но прославлять и рок должны мы.

Да, многое пришлось мне совершить.

Легко ли было тайну пронести,

Ее не выдав, столько лет злосчастных?

Лукавить перед мнительным супругом

И в сердце ежечасно подавлять

Влеченье естества, что, как огонь,

Под пеплом тлеющий, рвалось наружу?

В твоей удаче вижу я залог

Того, что все ведет к благополучью.

Не раньше я звезду свою восславлю,

Чем этих дел приблизится конец.

Исчезновенье дочери моей

Мне говорит, что демон мой не дремлет.

Хвали иль порицай меня, Диего,

Я все открою верному слуге:

Не в силах я была исхода ждать

В бездействии, покуда оба сына,

Скитаясь по свету, ее найдут.

О ней пеклась и я. Где человек

Теряет власть, там помогает небо.

Скажи мне все, что я узнать достоин.

Отшельником на Этне, высока

Живет угодник божий. С давних пор

Зовется старцем он Вершины. Ближе

Он к небесам, чем мы, простые люди,

К земле прикованные. Дух земной

Сумел омыть в эфире он небесном

И с высоты годов нагроможденных

Глядит на несогласную игру

Запутанной и непонятной жизни.

С судьбою дома нашего знакомый,

Не раз о ней выспрашивал он небо,

Не раз проклятье отводил молитвой.

К нему-то поспешила я послать,

О дочери утраченной скорбя,

В далекий путь младого скорохода

И час от часу верных жду вестей.

Коль глаз мне, государыня, не лжет,

Так это он спешит сюда обратно.

Хвала и честь усердию его!

Скажи мне, не тая ни мрачных бед,

Ни радости, лишь правду возвещая:

Что старец, богом взысканный, ответил?

«Спеши к тебя пославшей, — старец рек.

Утраченная дочь ее сыскалась».

Благая речь! Блаженные уста!

Всегда вы мне желанное вещали.

А кто из сыновей моих сумел

Ее от рук разбойников избавить?

Утраченную старший сын нашел.

Дон Мануэль нашел ее, сказал ты?

Всегда он был благословеньем божьим!

Святому старцу отдал ты свечу,

Которую я в дар ему послала?

Зажег ли он ее пред алтарем?

Дары другие, что бывают любы

Людскому роду, старец презирает.

Свечу он молча принял от меня,

И, к алтарю приблизясь, где лампада

Его светилась, он ее зажег.

И тут же пламя хижину объяло,

Где девяносто лет служил он богу.

Что ты сказал? Мне чуется беда!

И трижды «горе! горе! горе!» крикнув,

Сошел он с Этны, молча указуя

Не следовать за ним, не озираться.

И вниз, гонимый страхом, я бежал.

В пучину злую нового сомненья,

Безвестности и колебаний тяжких

Меня толкнул двусмысленный ответ.

Утраченную дочь мою, сказал ты,

Нашел мой старший сын, дон Мануэль?

Благая весть меня не утешает,

Сопровожденная такой бедой.

Но оглянись, владычица! Твой глаз

Увидит то, что старцем предвещалось.

Я не ошибся: в княжеский дворец

Твоих сынов друзья и челядинцы

Несут твою утраченную дочь.

Покорные веленью князя, мы

К ногам твоим девицу опустили,

Владычица! Так повелел нам князь.

А на словах добавить приказал,.

Что сын твой Цезарь деву посылает.

Увы! Она бледна и бездыханна!

Она жива, она очнется! Дай

Испуганной опомниться от страха,

Сковавшего ее смятенный дух.

Дитя мое! Дитя забот и скорби!

Так свиделись с тобой мы? Так должна

Ты возвратиться в отчий свой дворец?

Дай жизнь твою, дитя, о жизнь мою

Зажечь! Хочу прижать к своей груди

Тебя, голубку, чтобы смерти лед

Растаял и теплее кровь струилась.

Скажи, что за беда постигла дочь?

Что с ней стряслось? Что бедное дитя

В отчаянье и ужасы повергло?

Не от меня ты эту весть узнаешь.

Твой сын, дон Цезарь, все тебе расскажет

Подробно, ибо он нашел принцессу.

Мой сын дон Мануэль, сказать ты хочешь?

Твой сын дон Цезарь шлет ее тебе.

Не дон ли Мануэль был назван старцем?

Да, государыня, так говорил он.

Кто б ни был он, утешена я им:

Он дочь нашел, ему — благословенье!

Но почему завистник-демон радость

Желанной встречи горем омрачает?

Я свой восторг должна сама утишить!

Я вижу дочь мою в дворце отца,

Она ж меня не видит, мне не внемлет,

Не может матери ответить лаской.

О милые глаза ее, откройтесь!

Согрейтесь, руки! Неживая грудь,

Вздохни и вторь веселью моему!

Диего, это — дочь моя. Ее,

До этих пор таимую, я нынче

Пред целым миром назову своею!

Предчувствуя душою новый ужас,

Слежу я, как запутанный клубок

Распутывает рок неумолимый.

О, ваши души жестки и жестоки!

От. ваших тяжких лат, как от скалы

Приморской, волны счастья убегают

Назад, ко дну взволнованной души!

Напрасно я смотрю вокруг себя,

Ловя в глазах хоть малый луч участья.

Где сыновья скитаются? На их

Груди я отдохнула бы. А так

Мне кажется, что я в песках пустынных,

Что вкруг меня чудовища морские.

Она взглянула! Дрогнул рот! Жива!

Пусть первым взглядом мать свою увидит!

Ее глаза опять смежает страх.

Уйдите прочь! Ваш вид ее пугает.

Охотно я от глаз ее укроюсь.

Она глядит на лик твой материнский.

Ах! Где я? Мне лицо твое знакомо.

Теперь сознанье оживает в ней.

Зачем она к твоим ногам прильнула?

О мать, я вижу ангельский твой лик!

Дитя мое! Приди в мои объятья!

К ногам твоим я, грешница, прильну.

Ты вновь со мной! О прошлом позабудем.

Взгляни и на меня. Ты знаешь, кто я?

Диего верный, старый наш слуга.

Усердный страж годов печальных детства.

Так я опять в объятиях родимых?

Отныне разлучит нас только смерть.

И ты меня не бросишь на чужбине?

Ничто не разлучит нас, рок смирился.

Так вправду я в твоих объятьях милых?

И все, что было, только сон мгновенный,

Тяжелый, безобразный сон? Родная,

У ног моих он пал, сраженный насмерть!..

Но как сюда попала я?.. Не помню.

О, счастье, счастье! Я в твоих объятьях!

Я спасена. Они меня хотели

Отправить во дворец, к самой княгине.

Нет, лучше уж в могилу!

Дочь, опомнись!

Мессинская княгиня...

Нет, молчи!

При имени ее меня объемлет

Смертельный страх, могильный холод!

Дочь!..

У ней два сына, два врага смертельных, —

Дон Мануэль, дон Цезарь их зовут.

Но я их мать. Иль ты меня не знаешь?

Что ты сказала? Что произнесла?

Я мать твоя, мессинская княгиня.

Твой сын дон Мануэль? Дон Цезарь сын твой?

Я мать их и твоя. Вы все мне дети.

О, горе, горе! Что узнала я!

Но что с тобой? Что так тебя пугает?

А! Вот они! Я их узнала всех!

Не сон меня морочит, нет! Вы все

Стояли там. Так этот ужас — правда?

Несчастные! Где вы его укрыли?

Увы! Увы нам!

Как? Укрыли?.. Вижу,

Вы смущены? Вам бред ее понятен?

Читаю в ваших взорах, в скорбных звуках

Дрожащих голосов, что надо мной

Стрястись должно несчастье. В чем оно?

Я знать хочу!.. И почему ваш взор

К дверям прикован в скорбном ожиданье?

И что за звуки слышатся оттуда?

Срок близок! Откроется страшное вскоре,

Мужайся, владычица, в час роковой.

Смертельную боль, как князьям подобает,

Встречай с непреклонной отвагой мужской.

Срок близок? Как? Скажите же... Я слышу

Надгробных песнопений страшный лад

В сенях дворца... Где сыновья мои?

Вдоль по улицам града,

Привычное к плачу,

Шествует горе.

Мрачно обходит

Дома и чертоги:

В эти ворота

Нынче стучится,

Завтра в другие, —

Только никто от беды не уйдет.

Худые вести нас настигают

Раньше ли, позже, —

Но всюду поспеет

Горе, где земнородный живет.

Если ветер завывший

Лист уносит осенний,

Если старец отживший

К вечной шествует сени, —

Тут природа ведет

Точный счет

Стародавним законам

Неизменной чреды,

Тут не место печалям и стонам.

Но необычное также ты

Встретить учись в переменчивой жизни!

Самовластной рукой

Тушит убийство светильник любой,

И в стигийском челне

Мчит по волне

Злая смерть и цветущие жизни!

Первый (Каэтан)

Когда тучи мрачат чертог небесный

И, грозя, громыхает гром,

Мы пред сумраком близкой бездны

Власть судьбы над собой сознаем.

Но и в безоблачном небе может

Молния грянуть из тайной щели.

А потому пусть и в дни веселий

Призрак невзгоды сердца тревожит!

Не прилепляйся беспечной душой

К зыбкого счастья дарам богатым!

Кто в достатке — готовься к утратам,

Кто в удаче — свыкайся с бедой!

Что это значит?.. Что под этой тканью?

Хочу взглянуть — и вновь рукой холодной

Меня слепой отталкивает страх.

Пусти! Что б ни было, хочу увидеть!

О горние силы! Это мой сын!

Страдалица-мать! Да, сын это твой.

Ты молвила слово великой скорби, —

Несчастная весть огласилась не мной.

Мой сын! Мой Мануэль! О правый боже!

Так мы с тобою нынче повстречались?

Ценою жизни ты сестру избавил

От подлых рук разбойничьих! Где брат

Твой был, что не поспел на помощь?

Проклятие убившему тебя!

Проклятье той, что родила злодея,

Повергшего дитя мое! Будь проклят

Весь род ее!..

О горе! горе! горе!

Так держите вы ваше слово, боги?

И в этом — ваша правда? Горе тем,

Кто верит вам бесхитростной душой!

О чем мечтала я, чего страшилась,

Когда исход таков? Вы все, кто здесь

Толпится в страхе, все, кто тешит глаз,

На скорбь мою взирая, ложь прозрите

Постыдную и в снах и в ясновидцах!

Кто станет верить в голос божества?

Когда я дочь под сердцем ощутила,

Отца ее смутил зловещий сон:

Ему приснилось, что на брачном ложе

Взросли лавровых -два куста. Меж ними

Возникла лилия. Но вот она

Огнем зажглась, спалила ветки их,

И, грозно ширясь, поглотил пожар

В потоке ненасытном весь чертог.

Испуганный видением таким,

Отец спросил гадателя араба

О тайном смысле страшного виденья;

И маг сказал ему, что в скорый срок

Я разрешуся дочерью злосчастной

И что она обоих сыновей

Погубит, и погаснет с ними род.

Княгиня, что сказала ты? О горе!

Отец обрек ее жестокой смерти.

Но я укрыла дочь от злой судьбины,

Не отдала губителям. От сердца

Отторгли материнского ее,

Чтоб не сгубила братьев, возмужавши!

А он рукой разбойника повержен!

Не дочь, невинная, его сразила.

О горе! горе! горе!

Я поверить

Не пожелала нехристю-жрецу,

Мой дух другой надеждой окрылился!

Иное предсказали мне уста,

Которые я праведными мнила.

«Сердца обоих братьев, — старец рек, —

Соединит она в любви горячей!»

Так предсказаний несогласный смысл

Проклятьем и благословеньем дочь

Мою венчал. Но не внесла проклятья

В наш дом невинная. И не пришлося ей

Благословить союз обоих братьев!

Одни уста солгали, как другие.

Искусство ясновидцев — вздорный бред,

Обманщики они иль обманулись.

Нет, правды о грядущем не узнать,

Не почерпнуть ее ни в безднах ада,

Ни у истоков горнего огня.

О горе! Опомнись! Уймись! Уймись!

Довольно проклятий и слов нечестивых!

Оракулы вещи: слова их сбылись.

Конец прославит богов правдивых.

Нет, подавлять слова не буду! Все,

Что жжет меня, поведаю вам громко.

Зачем же мы соборы посещаем

И простираем руки к высям неба?

Глупцы! Безумцы! Что стяжали мы

Усердной верой? Смертным не попасть

К богам, в их недоступные чертоги,

Как не пронзить стреле луны на небе!

Грядущий день для смертных замурован,

Небес железных не пробить мольбой.

Направо ль птицы полетят, налево ль[352],

Так встанут звезды или по-другому —

Нет смысла в темной книге естества:

Сновидцы грезят, и приметы лживы.

Уймись, несчастная! Горе! горе!

Ты солнца не видишь в полуденный час

Незрячим оком! Нет! Боги живы!

Познай же их в этот час несчастливый!

О мать! Зачем же ты меня спасла,

Зачем меня не бросила во власть

Проклятья, предрешенного судьбою?

Безумная! Как ты дерзнула мнить

Себя мудрей пророков и волхвов,

Сличающих прошедшее с грядущим

И зрящих всход всех брошенных семян?

Себе, и мне, и всем нам на погибель

Богине смерти отказала ты

Надменно в предназначенной ей жертве.

Она возьмет ее — вдвойне, втройне!

Не нужен был мне горький этот дар!

Для плача я, для скорби жить осталась.

Откройтесь, раны![353]

Лейся, лейся

Потоком черным,

Вырвись наружу, крови ручей!

Топот железных

Ног раздается,

Слышу шипенье

Змеев Аида!

Шаг Эринний мой слух уловил!

Рухни, стен громада!

Порог, под шагом

Мстительниц гневных в землю уйди!

Черный пар, от земли подымайся!

Выше, тяжеле! Дневное сиянье,

Тьма, поглоти!

Боги-хранители, дом покидайте!

Мстительниц древних впускай в ворота!

Увы мне! Он!

О сын мой, Цезарь! Так-то

Пришлось нам свидеться? Взгляни сюда,

На дело богомерзостной руки!

Откройтесь, раны!

Лейся, лейся

Потоком черным,

Вырвись наружу, крови ручей!

Ты смотришь и дрожишь! Да, это все, что

Осталось от возлюбленного брата!

Здесь — все мои надежды. Не расцвел —

И вот увял цветок недавней дружбы,

И мне плодов желанных не увидеть.

Утешься, мать! Мы с чистою душой

Стремились к миру. Рок судил иначе.

Да, знаю, ты любил его! Союз

Чудесный ваш увидеть я успела.

Да, ты хотел его держать у сердца,

Ему богато возместить былое,

Кровавое убийство обогнало

Любовь твою. Теперь удел твой — мщенье.

Уйдем отсюда. Здесь не стой теперь.

От зрелища ужасного укройся!

Ты жив еще! Единственный мой сын!

Что делаешь ты, мать?

Поплачь, родная,

На верном сердце сына! Не потерян

Он для тебя. Его любовь живет,

Бессмертная, в груди меньшого брата.

Откройтесь, раны!

Вещайте, немые!

Потоком черным

Вырвись наружу, крови ручей!

О мои дети!

Как отрадно мне

Ее в твоих объятьях видеть милых!

Да, дочерью прими ее! Сестру мне...

Ты спас ее! Мой сын, сдержал ты слово

Ты мне вернул потерянную дочь!

О ком ты, мать? И как сдержал я слово?

Я говорю о ней, о Беатриче...

Она — сестра моя?!

А кто ж еще?

Моя сестра?

Ты сам ее прислал мне.

Так и его сестра?

О горе! горе!

О мать моя!

Мне страшно! Говорите!

Будь проклят день, когда я свет увидел!

Как? О!

Проклятье чреву, что меня носило!

Проклятье женской скрытности твоей!

Она всем ужасам виною! Наземь

Обрушься, гром, и раздроби ей сердце!

Нет больше сил моих тебя щадить!

Так знай же: сам я брата ранил насмерть!

В ее объятьях я застал его.

Ее любил я и ее избрал

Себе в ‘невесты... Но в ее объятьях

Застал я брата... Так свершился грех!..

И коль она сестра ему, а значит,

И мне сестра, я грех такой свершил,

Который покаяньем не искупишь.

Он все рассказал, что мы видели сами;

Ты худшее знаешь: его не вернуть.

Свершилось предсказанное жрецами,

Неотвратим предначертанный путь.

А тот, кто вмешался в предначертанье,

Пускай довершает свое начинанье.

Какое дело мне, что боги лгут

Иль правду возвещают в этот час.

Мне чашу непомерно тяжкой скорби

Пришлось испить! Но пусть меня жесточе

Бессмертные карают! Кто без дрожи

Несчастий ждет, тот неба не страшится.

Убитым здесь лежит мой милый сын,

А от живого я уйду сама.

Нет, этот мне не сын! Я василиска

Взрастила и на горе сберегла.

И вот повержен им мой лучший сын!

Пойдем отсюда, дочь. Нам в этом доме

С тобой не жить! Мы фуриям уступим

Дворец наш. Грех меня сюда привел —

И грех отсюда гонит. С отвращеньем ’

В него вошла я, в страхе здесь жила —

И в скорби удаляюсь. Это все

Терплю безвинно! Но в чести остались

Оракулы, и боги — в прежней силе.

За ней следует Диего.

Беатриче. Дон Цезарь. Хор.

Сестра, останься! Не бросай меня!

Пусть проклинает мать, пусть кровь его

Об отомщенье к небу воззывает,

Пусть целый мир меня клянет! Лишь ты

Не проклинай. Меня сразило б это.

Беатриче, не глядя на него, указывает на тело.

Я не любовника тебя лишил,

А брата у тебя и у себя

Похитил. Ведь тебе принадлежит

Не больше убиенный, чем живущий.

И я достойней жалости стократ:

Он умер праведно, а я виновен.

Беатриче разражается громким рыданием.

Рыдай о брате! Буду плакать тоже,

И больше: отомщу его! Но только

Не плачь о милом! Я стерпеть не в силах

Такое предпочтенье мертвеца.

Дозволь из глуби нашего страданья

Черпнуть хотя б одно лишь утешенье:

Что не дороже он тебе, чем я.

Судьбы единой грозная развязка

Сравняла нас в правах и в скорбной доле:

Трех любящих — увы! — в одно паденье

Нас кинул рок, втроем ко дну пойдем мы,

И правом слез никто не обделен.

Но если — горе мне! — ты эти слезы

По милому, а не по брату льешь,

Тогда ревнивый гнев ворвется в грудь

И замутит священную печаль,

Я не смогу без скорби, как хотел бы,

Принесть себя теням усопшим в жертву,

Но кротко вслед ему я вышлю душу,

Когда наш общий прах ты соберешь

Рукою сестринской в единой урне.

Ведь я любил тебя всем пылом сердца,

Когда ты мне еще была чужая.

Лишь потому, что я любил безмерно,

Себя я запятнал братоубийством,

Любовь к тебе — вот вся моя вина.

Но ты сестра мне. Только состраданья

Отныне в дар молю я у тебя.

Нет! Я не в силах видеть слезы эти!

Над телом брата мужество меня

Оставить хочет! Грудь когтят сомненья!

Обман добрее! Плачь в укромном месте!

Нет! Брось меня! Навеки!.. Ни тебя,

Ни матери твоей я не увижу.

Она меня не любит! Все раскрылось:

В минуту горя сердце проболталось!

«Мой лучший сын», — она вскричала. Значит,

Вся жизнь ее была одним притворством.

Ты скрытностью — в нее. Щадить меня

Не силься. Никогда ты не увидишь

Меня, презренного! Прости навеки!

Счастлив, кто ведал отраду святую:

В сельской тиши, где лепечет листва,

Смуту забыв и тревогу земную,

Мирно спать на груди естества.

Здесь же, вблизи государей могучих,

В сердце лишь горесть копить, мы должны,

Видя внезапно, как лучший из лучших,

Первый из первых пал с вышины.

Счастлив и тот, кто по воле теченья,

Грозно гонимый житейской волной,

Вовремя выплыв, достигнет спасенья

В мирном пристанище кельи святой;

Кто честолюбия осилил терзанья

И превозмог вожделения пыл;

Кто ненасытное пламя желанья

В перестрадавшей груди погасил.

Жизни удушливой темные силы

В нем уж безумных страстей не зажгут,

И человечества призрак унылый

В тихий его не заглянет приют.

Лишь на земной равнине взоры

Встретят грех людской, перезвон оков.

Так чума, минуя холмы и горы,

Ползет в зловонной пыли городов!

На горах — там свобода! Зловонье долины

Не заразит величавой вершины.

Мир совершенен, где нету людей,

Нет их раздоров, их мук и страстей.

На горах — там свобода! Зловонье долины

Не заразит величавой вершины.

Мир совершенен, где нету людей,

Нет их раздоров, их мук и страстей.

Я властью князя вам велю в последний раз:

Предать могиле этот милый сердцу прах,

Воздать последний долг хочу я мертвому!

Узнайте все, что я свершить за благо счел,

И как велю я вам, так точно вы во всем

И поступайте. В памяти еще у вас

Обряд печальный — лишь недавно вам пришлось

В наш древний склеп венчанный прах отца снести.

В стенах дворца надгробный плач едва умолк!

Мертвец — увы! — зовет другого мертвеца

В могилу, и один светильник о другой

Зажечь нетрудно. На бессчетных ступенях

Хор новых плакальщиков сменит встречный хор.

В молчанье горестном, при запертых дверях,

В дворцовой церкви, там, где прах отца лежит,

Все приготовьте вы для пышных похорон,

И все, как в прошлый, пусть и в этот будет раз.

Рукою быстрой приготовим мы обряд,

О князь! Еще не сломан пышный катафалк,

Он страшным памятником в храме том стоит.

Все сохранилося от прошлых похорон.

Недобрым знаком было, что могилы зев

Зиял отверстый в нашем княжеском дворце.

Как это сталось, что злосчастный тот помост

Разобран не был тотчас после похорон?

В нужде вседневной и в погибельной борьбе,

Что тут же вспыхнула, Мессину разобщив

По смерти князя, мы не вспомнили о том;

Забыт и заперт храм стоит до этих пор.

За дело быстро вы возьмитесь. В эту ночь

Успейте выполнить полуночный обряд.

Пусть до зари очистится от скверны дом,

И род другой, счастливейший, заступит нас.

Часть рыцарей удаляется, унося тело дона Мануэля.

А не позвать ли нам монахов чинный клир,

Чтобы они, как церковь исстари велит,

Служили службу похоронную о нем

И память вечную пропели в скорбный час?

Святая песня их пускай из века в век

Над нашим гробом будет петься при свечах.

Но в эту ночь в святой их службе нужды нет —

Кровавый грех не терпит святости!

Не помышляй о новой жертве, государь,

Не покарай себя в отчаянье своем!

На свете нет того, кто б смел тебя судить,

А милость неба покаяньем купишь сам.

На свете нет того, кто б мог меня судить,

И потому-то я себя караю сам.

Пусть небо внемлет покаянию души,

Но только кровью можно смыть мою вину.

Потоки горя, что обрушились на нас,

Унять ты должен, а не множить их число.

Проклятье древнее лишь так удастся снять:

Я только смертью цепи рока разрублю.

Но ты обязан князем быть в своей стране,

Когда другого венценосца нас лишил.

Мне нужно долг богине мщенья возвратить,

Иные боги позаботятся о вас.

Под божьим солнцем не без милости судьба!

Но нет надежд в глухом гробу. Обдумай все.

Ты лучше собственный обдумай долг слуги;

Я должен духу внять, что гонится за мной.

Кто счастлив, в сердце мне не может заглянуть,

И если князя ты не чтишь во мне теперь,

Почти хоть грешника, что роком проклят был,

Почти чело того несчастного,

Кто и богам отныне свят. Кто испытал

Мои страданья и мои невзгоды,

Держать отчет не должен смертному.

Тебя от глаз своих я отлучила, —

Так поклялась я в скорби и тоске;

Но ветром разгоняются решенья,

К которым мать, восстав на плоть родную,

Приходит сердцу вопреки. Мой сын!

Меня влечет гнетущий сердце слух

Из горестно-печального затвора

К тебе. Иль слуху верить? Правда ль, что

Единый день обоих вас похитит?

Решился твердо твой сын — я зрю —

Сойти без страха крутой дорогой

К царства мертвых воротам старым.

Попробуй мощь испытать свою —

Материнской просьбой его растрогай.

Я свои речи потратил даром.

Нет, от проклятий отрекаюсь я!

В отчаянье и скорби я безумно

Их на чело обрушила твое.

Нет, мать не в силах милое дитя,

Рожденное в мученьях, ввергнуть в беды.

Нет, не услышит грешной сей мольбы

Господь! Отяжелевшая от слез,

Она падет с сияющего свода.

Живи, мой сын! Убийцу сына легче

Терпеть мне, чем оплакивать обоих.

Не понимаешь ты, что нам готовишь

Обоим, мать. Я места не найду

Себе средь вас. Хотя б ты и могла

Сносить убийцы ненавистный лик,

Мать дорогая, я терпеть не мог бы

Немого обвиненья милых глаз.

Я все осилю, сын мой! Ни немого,

Ни громкого укора не услышишь.

В печали кроткой горе растворится,

Вдвоем оплачем мы несчастье наше,

Вдвоем с тобой покроем преступленье.

Все это будет так, но не теперь!

В печали кроткой горе растворится,

Когда единый холм и над убитым

И над убийцей будет возведен,

Единый свод обоих увенчает.

Тогда проклятье снимется, тогда

Ты отличить нас больше не сумеешь,

И слезы из прекрасных глаз твоих

Прольются в равной мере ио обоим.

Могучий примиритель — наша смерть.

Тут гаснут все недобрые огни,

Навек проходит гнев, и состраданье,

Чудесное, как милая сестра,

Обнимет нас и склонится на урну.

А потому не возбраняй мне, мать,

Спуститься в мрак и снять с себя проклятье.

Икон немало в мире христианском

Найдется чудотворных. К ним сердца

Льнут удрученные, немало горя

Снял с душ людских Лоретский монастырь[354],

И силы вышние господень гроб

Незримо и поныне окружают.

Помогут и усердные молитвы

Отшельников, угодников господних.

Мы там, где кровь невинная текла,

Построим храм и скверну уничтожим.

Стрелу удастся выдернуть из сердца,

Но рану никогда не уврачуешь.

Живи, кто может, жизнью униженный!

И, плоть свою смиряя бичеваньем,

Стремись, кто может, оправдаться! Я,

Поверь, не в силах жить с разбитым сердцем:

Веселым взором я на мир веселый

Взирать привык! Купаться в свете должен

Мой дух. Меня всю жизнь терзала зависть,

Когда любила поровну ты нас, —

Так как же потерплю я предпочтенье,

Которое ты мертвому отдашь?

Смерть обладает силой превращать

Все бренное в своих чертогах вечных

В чистейший, отшлифованный алмаз,

Преображать все смертное, все пятна

Смывать с людей, дотоль несовершенных;

Он будет возвышаться надо мной

Высоко, как звезда над бренным миром.

И если зависть нас разъединяла,

Когда равны мы были пред тобой,

То как же зависть будет сердце мучить,

Когда он, вечность светлую вкусив,

Вдали от споров суетных, как бог,

В людских воспоминаньях утвердится.

Так только для того я вас призвала

В Мессину, чтоб оплакать вас обоих?

О вечном мире я пеклась, — а рок

Погибельный все светлые надежды

Решил рассеять, обернуть во зло.

Не порицай судьбы! Свершилось все,

Что небо обещало. Утром мы,

Стремяся к миру, в дом вступили этот,

И мирно будем оба здесь лежать,

О распрях позабыв, в приюте смерти.

Живи, мой сын, не оставляй меня,

Безрадостную, в стане чужеродцев,

Безжалостным сердцам на поруганье,

Лишенную защитников своих!

Когда весь мир начнет тебя хулить,

Приди тогда к могиле нашей общей

И нашему доверься божеству.

Ведь мы богами будем — он и я;

И как созвездье ярких Диоскуров

Путь указует кораблям[355], так мы

Тебя поддержим нашим утешеньем.

Живи, мой сын! Останься мне на радость!

Мне не под силу сразу все утратить!

Прости!

С сердечной болью я должна признать,

Что мать не в силах удержать тебя.

Но, мнится, голос сыщется другой,

Способный сердцем сына завладеть.

Приблизься, дочь моя! Когда к почившим

С такою силой брат его зовет,

Быть может, к жизни, к радости, к надеждам

Вернет его любимая сестра

И солнце он для мрака не оставит.

О мать моя! Что затеваешь ты?

Напрасны были матери слова!

Ты заклинай его! Верни мне сына!

Коварная! Так поступаешь ты?

Ты новым мукам сердце подвергаешь,

Ты хочешь сделать мне вдвойне дороже

Свет солнечный пред спуском в вечный мрак!

Вот он стоит, всесильный ангел жизни,

Передо мной и тысячи цветов

И тысячи плодов чудесных сыплет

Из рога изобилья на меня;

Душа в лучах весенних растворилась,

И оживают заново в груди

Мечты мои. Луч жизни впереди!

Моли его, — он лишь сестре уступит! —

Чтоб посохом он был тебе и мне.

Взывает к жертве прах любимый брата;

Ее получит он... Но пусть меня

Он примет в жертву. Смерти я была

Обещана давно. По мне тоскует

Старинное проклятие! Грабеж

Пред небом — жизнь, которой я живу.

Его убила я! Я в их сердцах

Заснувших фурий разбудила! Мне

Утешить тень страдальческую надо.

О мать несчастная! Торопит в путь

Всех, кто рожден тобою, голос смерти!

Оставят дети скорбную тебя

В чужой, пустынной и суровой жизни.

Храни себя, возлюбленный мой брат,

Для нашей матери. Ей нужен сын —

Защитник. Дочь свою она лишь нынче

Нашла, и с нею легче ей расстаться.

Мы можем жить иль умереть, родная!

Ей только бы увидеться с любимым!

Ужель ревнуешь к тени бездыханной?

В твоей любви живет он лучшей жизнью,

Я ж буду вечно мертвым среди мертвых.

О брат мой!

Ты рыдаешь обо мне?

Живи для матери!

Лишь для нее?

Да, для нее и чтоб сестру утешить.

Он побежден, растроган мольбою, —

Сестре не мог он не внять душою.

Мать, не печалься, поверь надеждам!

Сын смерти не хочет. Он будет жить.

Нет, брат мой! Жертвы не хочу тебя

Лишить. Нет, голос твой меня зовет

Из гроба громче, чем любовь взывает,

Властней, чем слезы матери. Держу я

В своих руках все, что юдоль людскую

С судьбой богов могло бы уравнять...

Но я, убийца, буду счастлив здесь,

Невинность же твоя неотомщенной

Должна лежать в могиле? Никогда

Вожатый наших дней того не стерпит,

Иль в стройный мир внесется им разлад.

Я видел, как она по мне рыдала,

И сердцем примирен. Спешу к тебе!

Стою подавлен и не знаю сам,

Рыдать по нем иль подвиг чтить его?

Одно я понял и постиг душой:

Пусть жизнь — не высшее из наших благ,

Но худшая из бед людских — вина.