Суматоха в лагере продолжалась. От большого количества зажженных факелов стало вдруг светло, как днем. Люди громко кричали, бестолково бегали. Кого-то ловили и даже, судя по истошным воплям, крепко били в кустах боярышника, но кого и за что, оставалось загадкой.

Проводив Авдотью недобрым взглядом, Маржарет спросил Салтыкова с плохо скрытой обидой в голосе:

– Возможно, я что-то не понимаю, сударь, но не слишком ли много внимания вы уделяете этой капризной девчонке и ее младенцу? Так ли уж важны они в предприятии, задуманном нами? Хотелось бы напомнить, что на кон поставлены не только наши жизни, но и капиталы очень серьезных людей, которые не умеют прощать чужих ошибок.

Борис Салтыков высокомерно посмотрел на француза и проронил, спесиво выпятив нижнюю губу:

– Это что, угроза?

– Упаси боже, сударь! Это вопрос, – с поклоном ответил Маржарет, по-иезуитски отводя глаза в сторону.

– Вопрос? – переспросил Салтыков, скривившись, точно кислицу надкусил. – Ты капитан глуп, если задаешь подобные вопросы. Запомни: на Руси всякая власть от Бога. Потому Иван Грозный и дети его – в глазах народа помазанники Божие, а Борис Годунов и Романовы – самозванцы и узурпаторы. Авдотья, урожденная княжна Сицкая, род свой от Рюрика и Чингисхана ведет. У нее среди предков святых больше, чем у твоей королевы вшей на голове. Так что младенец ее, Петенька, и есть наша самая главная карта!

Маржарет, услышав слова боярина, замер на месте, осмысливая сказанное им, а после воскликнул возмущенно:

– Но вы мне раньше ничего не говорили об этом.

– А зачем? Разве это что-то меняет в наших планах? – холодно бросил Салтыков и сверкнул глазами сквозь хитрый «монгольский» прищур.

– Это не согласовано. Так нельзя… – растерянно пролепетал французский капитан, озираясь по сторонам, точно ища поддержку. Но вокруг никого не было. Даже лагерь успокоился. Только со стороны реки доносились голоса обозников, продолжавших безуспешные поиски отца Феоны.

– Ну и согласуй, – с улыбкой ответил боярин и спокойно добавил, направляясь к себе: – Чего так разнервничался, капитан? Пойдем в шатер. Поговорим.

Салтыков дружески потрепал по плечу огорченного Маржарета и пошел прочь от реки, чему-то негромко посмеиваясь. Француз, растерянно пожав плечами, поспешил за ним. Перед шатром в железной жаровне на высокой треноге, рассыпаясь искрами и потрескивая, пылали дрова. Два суровых боевых холопа боярина, гремя мушкетами и бердышами, встали у входа на караул, как только Салтыков, пропустив вперед своего гостя, задернул полог. Преданности и отваге своей охраны боярин доверял полностью, но, кажется, осторожность и бдительность не являлись их сильными чертами. Стражники не заметили, как из ближайшего овражка в противоположную от входа в шатер сторону метнулась долговязая фигура послушника. Маврикий, а это был именно он, нелепо, по-гусиному пробежав пару саженей, плюхнулся на землю, едва не задев натяжные стропы шатра. Осмотревшись и поняв, что не замечен стражниками, чернец задрал монашескую свитку, обнажив почти белый хитон, и достал из-за пояса кухонный нож, за пару часов до этого украденный у обозного кашевара. Перекрестившись и прочитав быструю молитву, он пырнул ножом в плотную ткань шатра. Ткань не поддалась. Лишь с третьего раза ему удалось проделать в шатре дыру, зато сразу такую, что через нее можно было входить и выходить почти так же свободно, как через дверь. Благо ночь была теплая и безветренная, так что находившиеся в шатре люди просто не почувствовали ни холода, ни сквозняка. Подождав некоторое время и сообразив, что ему опять сказочно повезло, Маврикий осторожно пристроился у дыры, подслушивая и подглядывая за Салтыковым и его собеседником.

Обстановка в шатре боярина была самая походная. Ничего лишнего. Складная кровать, походное кресло, пара лавок, стол и сундуки с вещами. Сам Салтыков сидел на кресле, с улыбкой наблюдая, как нервно прохаживается мимо него капитан Маржарет. Молчаливый слуга поднес хозяину драгоценный кубок с вином, а второй такой же предложил капитану, после чего низко поклонился и ушел, так и не проронив ни слова. Маржарет тут же поставил кубок на край стола, даже не пригубив его, хотя это было крайне невежливо по отношению к хозяину. Взволнованный француз этого не заметил или не захотел заметить. Он говорил, четко чеканя русские слова почти без акцента.

– Борис Михайлович, наше предприятие предполагает полное доверие сторон и согласование любых мелочей. Вы просили деньги – они у вас есть. Вы хотели получить письма, компрометирующие архиепископа Элассонского, – они были предоставлены. Видите? Мы доверяем вам. Но кажется, вы за нашей спиной играете по своим правилам? Это неприемлемо. Так дела не делаются.

– Напрасно, Маржарет, не пьешь ты мое вино, – произнес Салтыков, внимательно и бесстрастно наблюдая за гостем.

– Что? – замерев посередине шатра, переспросил француз, удивленно посмотрев на Салтыкова.

– Я говорю, хорошее венгерское. Выпей, капитан, и успокойся уже, – повторил боярин, спокойно отхлебывая из бокала.

Маврикий настолько увлекся процессом слежки, что потерял всякую осторожность и залез в проделанную им дыру по пояс. Он так уверовал в собственную безопасность, что даже попытался отодвинуть в сторону большой сундук, загораживавший ему обзор. Впрочем, сундук оказался слишком тяжел и не поддался его усилиям. Осознав всю тщетность попыток, Маврикий угомонился и решил было слушать разговор дальше, как чья-то мокрая, пахнущая землей и тиной ладонь крепко зажала ему рот и потащила наружу. Выпучив глаза и мыча от ужаса, инок попытался сопротивляться, но человек, схвативший его, был явно сильней. Он оттащил Маврикия подальше от шатра, только тут ослабив свою стальную хватку. Маврикий повернул голову и увидел прямо перед собой улыбающееся лицо отца Феоны. Маврикий наблюдал из кустов за его боем на мосту и корил себя за то, что ничем не помог, обрекая его тем самым на верную смерть. А тут вдруг вот он, мокрый, окровавленный и грязный, но живой и здоровый. Монах приложил к губам указательный палец, призывая своего молодого товарища к тишине. Маврикий радостно затряс головой, вытирая брызнувшие вдруг слезы счастья. Феона по-дружески потрепал послушника по плечу и знаками предложил продолжить подслушивать уже вместе. Две головы просунулись в дыру, проделанную в шатре как раз в то время, когда Салтыков втолковывал французу тонкости понимания душевного мира и образа мысли русского человека.

– Ты пойми, капитан, это Россия. Здесь нельзя нахрапом. Сколь уж с нами живешь, а так и не понял ничего. Ну убьем мы по-тихому Романовых, ну созовем Земский собор из нужных людей и кликнем меня царем, а попы то решение благословят. А дальше что? Для большинства останусь я не лучшим претендентом, чем любой самозванец, трона возжаждавший. Значит, опять кровь? Еще одной смуты держава наша может и не выдержать. А Петруша, младенец безгрешный, это наш шанс. Понимаешь? Он – царь, а я опекун и отчим – государь! Как говаривал славный латинянин Цицерон: «Выбирай, кого будешь любить».

– Вы знакомы с творчеством Цицерона? – удивился француз.

– Да, читал в школе, – небрежно бросил Салтыков, допивая вино из драгоценного кубка.

В этот момент полог шатра откинулся, и в проеме появилась немало помятая и сильно оробевшая физиономия «Заячьей губы».

– Доброго здоровья, Борис Михайлович! – вымученно улыбаясь, промямлил Семка, кланяясь в пол.

– Доброго, доброго. С чем пожаловал? – спросил Салтыков, делая разрешающий жест войти.

Семен вошел, как младенца, держа перебинтованную руку подле груди. Следом в шатре появился один из его помощников, держа на вытянутых руках мокрую монашескую рясу. С левой стороны ряса была окровавлена, а посередине кровавого пятна зияла дырка от пистолетной пули.

Борис Салтыков с любопытством оглядел находку и спросил:

– Ну и зачем мне это? Где то, что было внутри?

Семка конфузливо скривился.

– Так, это… не нашли. Может, помер?

– Конечно, от смеха! – кивнул головой боярин. – Уйди с глаз моих… и рясу забери, она тебе понадобится.

Услышав приказ боярина, Семка опрометью бросился вон из шатра, тычками здоровой руки гоня перед собой помощника с простреленной рясой. Салтыков от возмущения и досады плюнул на пол и закричал вслед убегающим холопам:

– Бараны! Монаха раненого поймать не смогли. Разгоню всех по сибирским острогам. Больше проку будет.

– Думаю, сударь, вы напрасно недооцениваете этого монаха, – озабоченно произнес Маржарет, глядя в глаза Салтыкова.

– Пустое! Да будь он хоть семи пядей во лбу, он все равно ничего не знает, – отмахнулся Салтыков, наливая вино в свой кубок.

– К нашему сожалению, думаю, теперь он знает много больше, чем мы можем себе представить.

– Он что, дьявол? – отхлебывая вино, с иронией предположил боярин.

Но капитан Маржарет не принял этой иронии и с улыбкой ответил, не отводя глаз от собеседника:

– Не думаю. Но я знал людей, которые считали его богом! Не будьте столь беспечным, Борис Михайлович. Он опасный человек.

В ответ Салтыков только пожал плечами и процедил сквозь зубы:

– Ну, бог он или дьявол, вряд ли у него будет еще возможность навредить нам. Он один, он в бегах, и он ранен. Хотя, конечно, осторожного коня и зверь не вредит. Будем осторожней.

– Хорошо, – согласился с доводами боярина Маржарет и вернулся к прерванному разговору. – Утром я покину лагерь. Скажите, Борис Михайлович, у вас все готово? Никаких неожиданностей больше не будет? Что мне передать моим компаньонам?

– Передай, пусть деньги готовят. Пару тысяч ефимков, не меньше.

От подобной наглости знатного вельможи Маржарет только всплеснул руками и воскликнул удивленно:

– Oh, mon Dieu! Это целое состояние! Мы давали вам деньги. Разве этого мало?

В ответ Салтыков, с прищуром глядя в лицо капитана, жестко парировал:

– Мало. Слишком большие расходы. Всем надо платить. Из Москвы идет полк Бутурлина. Стрельцы займут Ипатьевский монастырь, разоружат охрану и арестуют царя. Далее совсем просто. Завещание царя, созыв Земского собора, удаление всех несогласных, в общем, все то, что я уже совершил однажды, возводя на престол самих Романовых.

– А одного полка стрельцов достаточно ли будет? – усомнился вдруг Маржарет, на что Салтыков, лениво почесывая шею под пышной бородой, ответил, снисходительно улыбаясь:

– Господь с тобой, капитан. Мы же не боевые действия вести собираемся! Много войск нам только повредить может. На худой конец мой родич в Польше, Мишка Салтыков, готов прислать три тысячи запорожских казаков. Но я бы на поляков не сильно рассчитывал. Порвут мужики на прапоры. Сильно у нас хохлов не любят после Смуты.

– Но я могу рассчитывать на вступление русского войска в войну с Турцией? Мы договаривались с вами, что сразу…

Борис поставил кубок с вином на край стола, внимательно разглядывая капитана, точно желая разобрать на части и посмотреть, что там внутри.

– Вот смотрю на тебя, капитан, и думаю, кто твой хозяин? На кого ты работаешь? По всем раскладам, вроде на англичан, но иногда папизмом разит за версту. Так, может, все же на Ватикан, Маржарет?

– Вы уходите от прямого ответа, Борис Михайлович, – раздраженно ответил капитан. – В конце концов защита веры – это долг любой христианской страны. Разве не так? А потом, военные предприятия – самое действенное средство занять армию. Мудрый государь может успокоить возмущенный народ, если поведет его на войну против внешнего врага.

Теперь настала очередь раздражаться Салтыкову. Он подался вперед, почти уткнувшись лицом в лицо собеседника, и, брызжа слюной, зашипел:

– А ты не гони меня, Маржарет. Никуда твой султан не денется. Успеем саблей-то помахать. Вон самозваный Димитрий торопился коней седлать на турок, помнишь, чем кончилось? Войско собрать дело не дешевое. Тут большие деньги нужны…

– Про две тысячи ефимков я уже слышал, – прервал поток его красноречия обиженный Маржарет, вставая с лавки и идя к выходу.

– Ну вот и славно, капитан. Я своему слову хозяин. Обещал – сделаю, – уже совершенно благодушно и расслабленно произнес Салтыков, довольно ухмыляясь в спину уходящего француза.

– Хорошо, Борис Михайлович. Не смею более беспокоить вас своим присутствием. Встретимся в Костроме. À bientôt!

– И тебе не хворать, капитан, – кивнул головой боярин.

Маржарет вышел наружу, не задернув за собой полог. В шатер ворвался свежий ночной ветер. Из-за легкого сквозняка затрепетала и погасла свеча в канделябре. Салтыков, развалившись в походном кресле с драгоценным кубком в руке, задумчиво смотрел вслед ушедшему иноземцу, и лицо его при этом было совершенно непроницаемое.

Отец Феона убрал свою голову из прорехи шатра и потащил за собой зазевавшегося Маврикия.

– Ну что, Маврикий, все слышал? – шепотом спросил он у послушника.

– Все, отец Феона! – так же шепотом ответил Маврикий.

– Вот и славно! – покачал головой монах.

Над верхушками сосен уже появилась яркая полоса грядущего рассвета. Занималась новая заря скорого утра, а значит, надо было спешить.