Войдя в прохладный атриум, мужчины сняли шляпы и, смочив пальцы святой водой из большой каменной чаши, перекрестились на алтарь, прошли неплотный ряд стоявших в нартексе[62] грешников, не смевших присутствовать при литургии, и вошли в неф[63].
В нос ударил тяжёлый запах ладана с едва ощутимыми нотками воска. Освещённый двумя подсвечниками алтарь контрастировал с полумраком нефа. Анри осмотрелся. На литургию часов, как всегда, пришло довольно мало народа, что не удивляло, поскольку она была слишком сложна для неграмотных простолюдинов, коих в городе было большинство. В нефе Писания разместилось человек десять. Судя по одежде, это были мелкие чиновники и торговцы. Присутствовало также несколько монахов, занявших места в первых рядах нефа Послания. Там же на задних рядах Анри заметил несколько офицеров. Зато наос[64] занимали преимущественно женщины. Увидев поднявшегося на алтарь клирика, шедшего к аналою[65], Анри хотел занять ближайшие свободные места в заднем ряду, но, поняв его намерение, дон Себастьян поймал адмирала за рукав и потащил вперёд. Туда, где сидели явно небедные дамы, традиционно одетые в чёрные платья, украшенные белыми кружевами и прикрытые ажурными мантильями — чёрными у сеньор и белыми или кремовыми у сеньорит. Заметив полностью пустой ряд скамеек, дон Себастьян отпустил рукав Анри и свернул туда, в полной уверенности, что тот последует за ним. Торговец, заметив, что ему придётся пройти мимо двух богато одетых дам явно дворянского происхождения, ещё за пять шагов начал раскланиваться. Одна из них, склонив голову, покрытую белой мантильей, погрузившись то ли в молитву, то ли размышления, не обращала внимание на окружающее. Зато другая, что сидела ближе к проходу, оживлённо крутила головой с бежевой мантильей в поисках знакомых да и просто от любопытства. Заметив двух богато одетых мужчин, она дала знать своей соседке.
Та повернула к ним лицо, прикрыв его нижнюю часть густым кружевом мантильи, и произнесла нежным и, как показалось торговцу, знакомым голосом:
— Сеньорита Лаура, это ведь сеньор Анри! Какая приятная встреча! Мне кажется, у него нет своего бревиария[66]? Ничего страшного, передайте ему мой! — с этими словами девушка протянула спутнице, явно исполняющей обязанности дуэньи, маленькую пухленькую книжечку в кожаном переплёте. Сеньорита Лаура послушно передала молодому человеку бревиарий.
Опешивший от неожиданности Анри не сразу узнал дочь губернатора. В замешательстве он посмотрел на наблюдавшего за ним дона Себастьяна, ища у него взглядом помощи, и тот не заставил себя упрашивать:
— А как же вы, сеньорита? — спросил он вместо смутившегося торговца, которому не по чину было задать такой вопрос.
— Не беспокойтесь, сеньор Анри, — ответила контесса, продолжая обращаться к судовладельцу, словно спрашивал он. — Нам с сеньоритой Лаурой хватит и одного, тем более что она почти весь бревиарий знает наизусть.
— Ваша милость очень добра ко мне, — наконец-то молодой человек сумел взять себя в руки и выдать вразумительную фразу, принимая книгу и низко кланяясь.
Возможно, говорливая дочь графа Альменара сказала бы ещё что-нибудь, но в этот момент клирик прокашлялся, перекрестился и под сводами нефа разнёсся его зычный голос:
— Патер ностер, кви эс ин целис[67]…
И верующие хором подхватили:
— Санктифицетур номен туум[68]…
Анри, благодаря учёности отца знавший латынь, хорошо понимал смысл произносимого и с упоением вторил:
— Адвениат регнум туум, фиат волюнтас туа, сикут ин цело эт ин терра[69]…
Закончив молитву к Отцу Небесному, клирик нараспев начал восхваление Матери Божьей:
— Аве Мариа, грациа плена[70]…
— Доминус текум: бенедикта ту ин мулиерибус[71], — полетел под сводами красивый барион дона Себастьяна, сливаясь с голосами прихожан.
— Эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус[72], — присоединился к ним нежный голосок контессы.
Не успело затихнуть громкоголосое «Амен», как клирик поднял кверху руки и воскликнув:
— Аллилуйя[73]! — и затянул гимн девятого часа «Всех вещей Творец всесильный».
После этого все прихожане поднялись, сложили молитвенно руки и, опустив головы, благоговейно стали внимать словам песнопения несмотря на то, что смысл его понимали лишь избранные, знавшие язык Вергилия[74] и Тертуллиана[75].
Как только свода достигло гортанное:
— Переннис инстет глориа[76]!
К клирику тотчас же присоединился хорал из наоса:
— Преста, Патер пииссиме[77]…
Разбавляя женское пение своим мужественным голосом, Анри всей душой внимал смысл гимна: «Что с единородным Сыном и с Утешителем Духом во все веки вместе правишь…».
Когда раскатистое «Амен» завершило песнопение, прихожане вслед за клириком осенили себя крестным знамением и, заскрипев деревянными лавками, сели на свои места.
Прокашлявшись, клирик велел имеющим бревиарии открыть их на псалме 118 и дождавшись, когда богатые и грамотные особы найдут нужное, указав на сидевшего в первом ряду наоса сеньора, попросил его прочесть стих сто двадцать девятый. Мужчина кивнул убелённой сединами головой и начал с выражением нараспев читать:
— Мирабилиа тестимониа туа[78]…
Открыв данный ему контессой бревиарий, Анри вначале добросовестно следил за чтецом, но рождённые гимном мысли постепенно оттеснили псалом на задний план. Вкладывая в песнопение всю свою искренность, успешный торговец знал, что ему есть за что посылать Всевышнему благодарности. Но вот почему к нему Господь так благосклонен? На его руках уже немало крови, правда, пиратской и врагов Испании, но где та грань, которая отделяет убийцу от героя-защитника? Для испанцев он сейчас герой, зато для англичан и французов такой же убийца, как для него самого те, кого он — Эль Альмиранте — или топил, или же передавал в руки испанского правосудия, не жалевшего для морских разбойников пеньковых «корват[79]». Если прав падре Игнасио, то Анри не стоит ломать над этим вопросом голову, потому как праведный католик, убивающий протестантов и продавших души врагу рода человеческого всякое отребье, делает богоугодное дело. Но как же быть тогда с пятой заповедью Декалога «Не убий»? И почему так часто, глядя на лица пленных, Анри испытывал к некоторым жалость? Почему после особо кровавых боёв приходят к нему во сне муки совести за пролитую кровь?
Анри понимал, что вновь спрашивать падре о терзающих душу сомнениях не стоило. Осознание, что вряд ли он найдёт ответы заставляло его ещё более рьяно уходить в молитву. Но почему Господь, знающий всё обо всех, проявляющий благосклонность и державший над ним свою охранную руку, не может даровать ему — верному слуге — ещё одну милость — ответы на скопившиеся к Всевышнему вопросы? Или же почему хотя бы не лишит его сомнений? Разве бог не всемогущ?
Неожиданно дон Себастьян потянул его за рукав. Анри вздрогнул, вернувшись из своих мыслей в литургию.
— Ваша очередь, адмирал!
Погрузившись в размышления, Анри перестал следить за чтецом и потому сейчас торопливо пробегал глазами по строкам, пытаясь угадать, с какого места ему надобно продолжать чтение. На помощь пришёл дон Себастьян. Наклонившись к Анри, он ткнул пальцем в нужное место и тут же сильный красивый голос Эль Альмиранте наполнил своды, прося у бога твёрдости веры и защиты от беззаконий:
— Грессус меос дириге секундум элоквиум туум[80]…
После четвёртого стиха клирик остановил торговца и передал слово контессе Исабель. Когда звонкий девичий голос стал напевно воздавать хвалу справедливости Всевышнего, Анри передал бревиарий дону Себастьяну, полагая, что его миссия уже выполнена. Вначале он, усердно вслушиваясь в хвалоспевы, мысленно подпевал чтецам, затем снова позволил себе предаться размышлениям, сжимая в руках бревиарий, возвращённый аристократом.
Слушая восхваления божественной справедливости, Анри невольно вспоминал всё, что ему пришлось пережить, и невольно задавался вопросом — чем Господа прогневала его пятилетняя сестра, что он позволил какому-то ублюдку разрубить её? Почему Всемогущий не защитил ни её, ни братьев, хотя они не учинили ничего злого в своих коротких жизнях? И кто тогда спас его жизнь — бог или случайность?..
Анри был достаточно умён, чтобы понимать, что делиться с кем-нибудь сомнениями, время от времени одолевающими его, может быть опасно. Не вызывал у него доверия и падре Игнасио. Было в нём нечто фальшивое, неискреннее. Поэтому даже на исповеди Анри не выходил за рамки обычной формулы: «Грешен я, отче! Отпусти мне грехи мои!». А регулярные и щедрые пожертвования избавляли его от каких-либо вопросов. Но как же хотелось пытливому уму услышать объяснения вызывающих доверие и уважение людей почему, например, Творец, уничтожив великим потопом погрязший во грехе мир, позволил потомкам спасённых им праведников вновь пойти по тому же пути? Увы, таких мудрых людей торговец не знал. Иначе он бы спросил их и о том, почему в этом мире так много страданий и так мало справедливости, почему умирают малые дети, единственный грех которых лишь в том, что они пришли в этот мир, и почему для общения с Вездесущим даже истинно и истово верящим нужны посредники?
«Потому что религия — опиум для народа!» — вдруг прозвучал в его голове совершенно ясный ответ. Анри даже оглянулся на дона Себастьяна — не он ли это был, хотя понимал, что странный голос, проникший в его мысли, не мог принадлежать капитан-лейтенанту. Да и не стал бы благочестивый аристократ разговаривать во время литургии, тем более отвечать на незаданный вопрос.
«Священники обманывают людей, делая их с помощью религии послушным стадом!» — услышав продолжение крамольных мыслей Анри несколько раз перекрестился, недоумевая, как может Нечистый обращаться к нему в Храме Божьем? Ведь кто иной, если не соперник Всевышнего, может нести такую ересь? Но таинственный голос продолжал: «Вот почему церковь запрещает мирянам читать Библию? Что такого опасного могут они узнать в ней?». «Человек несведущий не способен правильно понять Святое Писание, — невольно вступил Анри в спор с этим чужеродным и пугающим голосом в его голове, но тут же спохватился: — Кто ты? Чего тебе от меня нужно, и как смеешь ты беспокоить меня в этом святом месте, да ещё и во время богослужения?». «А разве храм не место, где верующие должны получать ответы на все вопросы?» — парировал голос. «Тогда ответь мне, кто ты? — настаивал Анри, всё сильнее втягиваясь в диалог в своей голове. — Господи, не лишился ли я рассудка?» — мелькнула явно его собственная мысль. «Нет, ты совершенно здоров, — почти сразу же последовал ответ. — Ты говоришь сам с собой, а не с Нечистым. Люди — творения божьи, и в каждом есть частица его. Но у большинства она спрятана очень глубоко в душе, и некоторые проживают жизнь, не узнав о ней. Но не ты. Ты разбудил своё глубоко спрятанное „Я“, знающее ответы на многие твои вопросы. Спрашивая себя, ты всегда получишь ответ. Если он покажется тебе странным или не понравятся — всё равно прислушайся к нему, потому что он всегда будет правдивым».
Почувствовав на себе пристальный взгляд, Анри повернулся в сторону дона Себастьяна и встретился с ним глазами. Даже в полумраке можно было заметить в них тревогу.
— Вы в порядке, адмирал? — тихо спросил аристократ, наклонившись прямо к уху своего работодателя.
Анри кивнул.
— Какие же слова этого псалма так удивили вас, сеньор Анри? — продолжал шёпотом проявлять беспокойство дон Себастьян.
— Кажется, я его прослушал, — так же шёпотом ответил Анри.
— Что же отвлекло вас? — не унимался аристократ.
— Мысли о боге и враге его, — уклончиво ответил Анри шёпотом и при этом заметил краем глаза, что изящная фигурка контессы сильно наклонена вперёд. Разговор сидящих перед ней мужчин, очевидно, интересовал её куда больше, чем стих о откровениях божьих, читаемый немолодой сеньорой где-то сзади. Заметил это и дон Себастьян. Прекратив расспросы, он выровнялся и устремил взор на клирика, поднявшего руки для завершающей чтение псалмов фразы:
— Серве боне ет фиделис интра ин гаудиум Домини туи[81].
Анри, так же сосредоточившись на клирике, одновременно прислушивался и к себе, но таинственный голос больше не объявился. «Похоже, я задавал себе слишком много вопросов, и это позволило Нечистому искушать меня в вере моей, — решил он и на всякий случай дал себе слово больше не терзаться сомнениями. — Наверное, всё же прав был падре Игнасио — не стоит сомневаться в делах своих, коль чинишь их с чистыми помыслами. Всё в руках Господа, и не стоит его лишний раз беспокоить вопросами».
И Анри с умиротворением погрузился в латинские слова антифонов — с детства знакомые двустишия, которые клирик начинал громкоголосо, чётко выговаривая слова древнего языка, и которые публика нефа продолжала слегка вразнобой, кто читая по бревиарию, а кто на слух.
— Амен! — вскоре загремело под куполом храма и люди поднялись со своих мест для завершающей молитвы.
Когда по «Отче наш» затих последний «Амен» и все осенили себя крестным знамением, клирик сложил свой огромный псалтырь, и люди стали расходиться.
— Ваша милость позволит вернуть ей бревиарий? — обратился Анри к дочери губернатора, и не поднимая глаз протянул дуэнье книгу.
— Оставьте его себе, сеньор Анри. Пусть это будет моим ответным подарком вам за сладости, — нежно проворковала графская дочь и дала знак дуэнье вернуть бревиарий торговцу.
— Доброта вашей милости сравнима лишь с её непревзойдённой красотой, — вновь поклонился Анри и, приняв книжечку от сеньориты Лауры, засунул её себе за широкий атласный пояс.
— О, я не без умысла, сеньор Анри! — в нежном голосе девушки послышался оттенок озорства. — Я хотела бы посмотреть ваш замечательный корабль! Вы же проводите меня к нему?
— Мне очень жаль, если я огорчу вашу милость, но, увы, это невозможно, — придав интонации сокрушённость, Анри виновато развёл руками.
— Почему вы отказываете мне, сеньор Анри? — в голосе контессы появилась обида.
— Прошу вашу милость простить меня, ибо в моих словах нет злого умысла. Разве бы я посмел отказать вашей милости? — голос молодого человека звучал неподдельно расстроенным. — Просто мой флагман сейчас в доке лежит на боку, и на него никак нельзя попасть.
— Как жаль! — грустно вздохнула девушка. — Ну что же, тогда, надеюсь, вы хотя бы проводите нас с сеньоритой Лаурой во дворец?
— Сочту за честь, — опять с поклоном ответил Анри. — Прошу позволения ваших милостей представить им моего спутника.
Ожидая ответа с опущенной головой, молодой торговец не видел, что дон Себастьян удостоился наконец-то внимательного осмотра. Видимо, оставшись довольной увиденным, дочь губернатора дала своё согласие и Анри представил ей своего спутника. Получив от аристократа учтивый поклон, сеньорита Исабель ответила грациозным реверансом и, назвавшись, протянула дону Себастьяну ручку для поцелуя.
— Позвольте, сеньоры, представить вам сеньориту Лауру — контессу Альварадо-и-Феррер, мою тётушку, — указав на свою молчаливую немолодую спутницу со следами былой красоты на лице, проворковала сеньорита Исабель.
После того, как дуэнья благосклонно приняла от мужчин вежливые поклоны, в ответ милостиво позволив им церемонно прикоснуться губами к кончикам пальцев, контесса Исабель взяла её под руку и направилась к выходу. Анри и дон Себастьян многозначительно переглянулись и отправились следом за дамами.
Оказавшись на улице, контесса бросила дуэнью и, обернувшись к мужчинам, спросила:
— Скажите, сеньор Анри, а вам приходилось видеть морских чудищ? Я читала в «Морском бестиарии», что в пучинах есть много ужасающих тварей, способных утащить на дно даже самый большой корабль!
Анри задумался: «Стоит ли рассказывать наивной и наверняка впечатлительной девушке о той встрече неподалёку от Бермудских островов, которую я хотел бы забыть, как страшный сон? Может, отшутиться?»…
Заметив его колебания, контесса совершенно верно истолковала сомнения молодого морехода. Подойдя ближе, она встала перед ним, опустившим, согласно правилам, глаза и неожиданно твёрдым голосом, сказала:
— Вы боитесь испугать меня, сеньор Анри? Не волнуйтесь, я не из пугливых!
«А она с характером! В отца!» — проникся вдруг молодой человек уважением к этой хрупкой дворянке.
— Ну что же, если ваша милость желает, тогда я расскажу ей о огромном чудище, встреченном мною примерно год назад.
Анри ненадолго замолчал, собираясь с мыслями и вызывая воспоминания из самых дальних уголков памяти.
— Я тогда отправился с частью своей Победоносной армады сопроводить караван нидерландских купцов, шедших из Виллемстада в Новый Амстердам. На обратном пути у Бермудских островов мы попали в штиль. В ожидании ветра прошёл целый день. Но и когда пришла ночь, ветер не появился. Полная луна освещала покрытое лишь мелкой рябью море. Вдруг вперёдсмотрящий доложил, что видит прямо по курсу на расстоянии пол кабельтова большое светящееся пятно в воде и что оно двигается в сторону «Победоносца».
Анри снова замолчал, вспоминая. Девушка стояла так близко, терпеливо ожидая продолжения, что он слышал, как она затаила дыхание. Из задумчивости мужчину вырвала читающая охранную молитву путников и накладывающая на себя крестные знамения дуэнья. Анри глубоко вздохнул и продолжил:
— Все, кто мог, кинулись на нос корабля.
— А вы? — едва слышно задала вопрос сеньорита Исабель.
— И я тоже, ваша милость. Поднявшись на полубак, я тоже увидел это огромное пятно. Оно быстро приближалось и через несколько минут «Победоносец» вошёл в огромный круг, жёлтый, как утонувшая в море луна. Только в отличие от ночного светила в центре этого круга был ещё один, чёрный. Всмотревшись, я понял, что это был не просто круг света, это был огромный глаз!
При этих словах контесса громко ахнула и прижала руки к груди, а дуэнья снова произнесла молитву и перекрестилась.
— И что вы сделали, сеньор Анри? — тихо спросила сеньорита Исабель.
— Ничего. Всё, что я мог — это продолжать смотреть и молиться. Я много раз слышал рассказы про Кракена, но, признаюсь вашей милости, я никогда в них не верил. И вот я смотрел ему прямо в глаз, а он смотрел на меня.
Анри опять помолчал, мысленно вернувшись в ту ночь. По его телу пробежала едва заметная дрожь. Неожиданно для всех нарушила молчание дуэнья:
— И что было потом?
— Он моргнул.
Вскрик удивления, смешанного с ужасом, вырвался у обеих сеньорит.
— А потом этот глаз стал уходить в глубину под «Победоносцем». И тогда мы увидели его длинные щупальца. Они поднялись выше грот мачты и медленно ушли в воду под килем.
— Вам было страшно, сеньор Анри? — участливо поинтересовалась девушка.
— Да, — честно ответил молодой человек. — Было. Особенно когда я представил, что это чудище могло сделать с моим кораблём.
Контесса Исабель перекрестилась и вдруг, нарушая этикет, положила свою горячую ладошку на непокрытую перчаткой левую руку Анри, лежавшую на эфесе роперы, и крепко сжала её:
— Господь не допустил бы этого, сеньор Анри!
— Почему? — искренне удивился тот, сжав с силой эфес, надеясь, что контесса осознает свою оплошность и отпустит его руку раньше, чем это заметят дуэнья и дон Себастьян.
Также нарушая правила, Эль Альмиранте ненадолго поднял глаза и взглянул на лицо контессы Исабель. Их взгляды на мгновение встретились, ввергнув обоих в краску смущения. Нежная ручка девушки соскользнула с руки мужчины.
— Вы очень хороший человек, сеньор Анри, — мягко сказала сеньорита Исабель. — Я знаю это от своего отца, а он умеет разбираться в людях. А ещё я знаю, что хороших людей Господь бережёт, потому что дорожит ими.
Анри, уже справившись со смущением, вновь уставился на подол чёрного шёлкового платья сеньориты, слегка поклонился, и прижав к груди правую руку, учтиво произнёс:
— Благодарю вашу милость. Если она права, то в таком случае нам можно ничего не бояться, не так ли, дон Себастьян?
— Истинная правда! — с совершенно серьёзным видом подтвердил аристократ. — Даже Кракен понял, что мы под охраной Господа, и не тронул нас!
— Вы тоже его видели? — почти одновременно спросили контессы.
— Так же, как сейчас вижу вас, сеньориты!
— А что было потом, сеньор Анри? — снова повернувшись к торговцу спросила контесса.
Тот пожал плечами:
— Ничего. Утром задул попутный ветер, и мы отправились домой.
Наступила тишина. Женщины обдумывали услышанное, а мужчины вспоминали пережитое.
В этот раз всех из раздумий вывел Анри:
— Думаю, дома вашу милость уже заждались.
— Вы так торопитесь от меня избавиться, сеньор Анри? — удыбнулась контесса Исабель, — Неужели вам так неприятно моё общество?
— Разве общение с вашей милостью может быть неприятным? — молодой человек ощутил, как его обдало жаром и снова смутился. — Я польщён вниманием вашей милости, но не смею отнимать её драгоценное время.
— Я готова для вас найти его сколько угодно! — тихо сказала девушка.
Анри застыл. Даже не зная всех тонкостей строгого испанского этикета он понимал, насколько отважным было это признание. Чувство глубокого уважения смешалось с жалостью. Мысли галопом понеслись в голове. Он не знал, что ответить дочери графа Альменара. «Господи, что же мне сейчас делать?» — послал он к Всеведущему отчаянный вопрос. Услышав шорох шёлка, молодой человек поднял глаза и увидел, как поникшая контесса медленно продвигается к застывшей соляным столпом дуэнье. Внезапно прилив жалости захлестнул сердце Анри. Понимая, что сильно затянул паузу, он окликнул девушку:
— Ваша милость!
Она остановилась и обернулась.
— Я всего лишь необразованный плебей, недостойный внимания вашей милости, кровью и потом зарабатывающий на жизнь. Я уверен, что у такой благородной и замечательной сеньориты, как ваша милость, есть немало действительно достойных поклонников среди настоящих кабальеро[82].
Резко развернувшись, контесса Исабель быстро приблизилась.
— Вы заблуждаетесь, сеньор Анри. — тихо сказала она. По едва заметному дрожанию её голоса молодой человек понял, что она сдерживает слёзы. — Ваши рассуждения о том, кто достоин моего внимания, а кто нет — ошибочны, — продолжала сеньорита Исабель, вглядываясь в опущенное лицо Анри и пытаясь угадать его мысли. — Вы не подумали о том, что это Господь вкладывает в сердце женщины чувство к мужчине, делая его либо наградой, либо наказанием. Поверьте, сеньор Анри — я всегда была послушной дочерью и хорошей католичкой и никогда ничем не прогневала своего отца. Потому я уверена, что Господу незачем наказывать меня или испытывать. Стало быть, мужчина, на которого он указал мне, не может быть недостойным. Что же касается поклонников… — контесса Исабель задумалась на некоторое время, видимо, подбирая правильное слово. — Скажите, сеньор Анри, вы знали, что я креолка?
Анри, получивший уже не первое потрясение за последний час, лишь грустно покачал головой, но, спохватившись, что это невежливо, тихо ответил:
— Нет, ваша милость, не знал. Но разве для дочери графа имеет значение где она появилась на свет — в Испании или Новой Испании?
— Имеет, сеньор Анри. Мало того, что я родилась в Пуэрто-Вьехо-де-Таламанке, но ещё и моё приданное будет намного меньше, чем у сестры. Спросите потом у дона Себастьяна, много ли у меня шансов найти «достойного» мужа. Надеюсь, он будет столь любезен, что объяснит вам это, — конец фразы был сказан в сторону нахмурившегося аристократа.
Анри тоже посмотрел на своего спутника. Тот молчал. Зато подала голос дуэнья:
— Исабель, дорогая, нам надо идти. Во дворце уже непременно заметили наше слишком долгое отсутствие. Вы же не хотите, чтобы ваша матушка послала отряд солдат на наши поиски? — с этими словами сеньорита Лаура приблизилась к своей подопечной и, схватив её под руку, попыталась утащить в сторону губернаторской резиденции. Но девушка вырвалась и снова повернулась к застывшему со склонённой головой мужчине:
— Почему же вы молчите, сеньор Анри? — в её голосе слились мольба, надежда и отчаяние.
— Я не знаю, что ответить вашей милости, — честно сказал Анри и вопреки этикетным формальностям посмотрел в лицо девушки, стараясь поймать её взгляд.
— Тогда я не буду торопить вас, сеньор Анри. Но только поклянитесь мне, что это не последний наш разговор! — в этот раз она взяла его за руку, державшую перчатки, и крепко сжала ему кисть.
— Клянусь честью моей матери, ваша милость! Я обязательно приду к вашей милости, чтобы завершить этот разговор.
— Я буду ждать, сеньор Анри, — тихо сказала сеньорита Исабель, ещё раз сильно сжала его руку и, повернувшись к дуэнье, вдруг жёстким приказным тоном бросила: — Пойдёмте, сеньорита Лаура. Нас действительно заждались, — сделав пару шагов, девушка обернулась и так же твёрдо сказала в сторону мужчин: — Благодарю вас, сеньоры! Дальше вы можете не провожать нас, — и, взяв дуэнью под руку, направилась во дворец с высоко поднятой головой — гордая и отчаянная.
Некоторое время мужчины стояли, будто пригвождённые к земле, но когда контессы отошли на небольшое расстояние, не сговариваясь отправились следом, полные решимости довести до конца долг кабальерос.
Пока обе дамы не скрылись под аркадой, Анри и дон Себастьян шли молча. И лишь когда две облачённые в чёрное женские фигуры исчезли за тяжёлой дверью, Анри повернулся к своему спутнику.
— Думаю, нам надо выпить, — голос молодого человека прозвучал сухо, словно у него действительно высохло в горле. — Вы составите мне компанию, капитан?
Аристократ кивнул и показал рукой в направлении, противоположном трактиру «У Сандро»:
— Две улицы отсюда есть таверна «Кордовский бык», там всегда мало народа, к тому же там варят отличное пиво.
— Ведите, капитан.
И тот повёл…