Да, Иосиф любил своих детей. Более того: он любил Ирму тоже. В первый раз молодые увиделись прямо на свадьбе — ей семнадцать, а ему восемнадцать. Церемония проводилась под открытым небом, у дворца кагана, и каган смотрел на своих подданных из окна, а легчайшие кружевные шторы прикрывали его лицо и плечи. Новобрачный стоял под хупой — балдахином, образованным четырьмя длинными шестами, снизу доверху увитыми белоснежными розами, и натянутым сверху шёлком, — а пленённый аланский царь Негулай за руку привёл худенькую девочку в ослепительно белом покрывале. У неё было узкое смуглое лицо, нежное, как персик, и большие испуганные тёмные глаза. «Не уродина! — с удовольствием подумал Иосиф и послушно встал с нею рядом перед рабби Леви бен Арахом, прочитавшим молитву благословения. Слуги поднесли жениху и невесте чашу с вином, из которой оба сделали по большому глотку. Будущий супруг не спеша надел золотое кольцо будущей супруге на указательный палец, поднял её руку, демонстрируя всем, и сказал, как заведено от века: «Смотри! По Закону Моисея и Израиля через это кольцо ты посвящена мне!» Тут же оба царя-родителя и молодожёны подписали «ктубу» — брачный договор, где описывалось, на какие блага и состояние может претендовать Ирма в случае развода или безвременной кончины Иосифа. Рабби прочитал семь благословений — восхваление Бога, сотворившего мир и людей по Своему образу и подобию, и призыв к блаженству в Эдемском саду. После этого начался семидневный пир с танцами и песнями, криками: «Мазел тов!» («Желаем счастья!»)...

Да, они действительно были счастливы, Ирма и Иосиф. Радовались рождению каждого ребёнка. С удовольствием встречались осенью после завершения летнего кочевья... Нет, само собой, у него было много женщин. Не в Итиле, конечно, — здесь он, по Закону Галахи, соблюдал супружескую верность, — а в далёких южных городах Семендере и Беленджере, в каждом их которых содержался царский гарем из 15—28 наложниц, представительниц разных народов, подвластных Хазарии. Все они знали толк в любовных утехах. Но Иосиф был привязан по-настоящему только к царице. Потому что чувствовал её превосходство — и в уме, и в характере. Если честно, то для управления государством больше подходила она, чем он, — трезвостью расчёта, здравостью мышления, твёрдостью решений. Муж нередко советовался с ней, обсуждал сложные проблемы; иногда поступал по-своему, просто из желания проявить самостоятельность, но, как правило, он прислушивался к её мнению. Так они и прожили целых семнадцать лет.

Что же изменилось теперь? Как произошёл перелом? Мысль о супруге — природной еврейке, постоянно внушавшаяся ему рабби Леви, никогда не занимала монарха. Ведь, согласно Библии, женщина, обращённая в иудаизм, безусловно считается еврейкой. Вспомнить хотя бы легендарную Руфь — по рождению моавитянка, приняла веру, провозгласив: «Народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом». Да и сам Иосиф, если разобраться, был рождён не еврейкой по крови — матерью-арабкой, дочерью хорезм-шаха, выданной за царя хазар и принявшей библейское имя Мириам. Нет, аланские корни Ирмы послужили только предлогом для развода. А причина лежала где-то в области психологии, подсознания. Он любил жену и, любя, в последнее время ненавидел — за свою зависимость от неё, подчинённую роль, вторичность; царь хотел избавиться раз и навсегда от влияния государыни, от язвительных слов, вечно произносимых ею, от непререкаемого диктата в семье. Вот его желание: выбрать женщину недалёкую, тихую и послушную, поглощённую бытом, нарядами, подчиняющуюся во всём. Расставаться с Ирмой, конечно, жаль. Но она его слишком утомляет. Пусть живёт подальше. А с годами и любовь улетучится. С глаз долой — из сердца вон!

Их последняя встреча состоялась после Йом Кипура, в Бет дине, днём. Здание Бет дина — раввинистического суда — находилось на Бакрабаде, и сюда в поисках справедливости приходили все итильские иудеи — с правого и левого берега Волги. Судьями-даянами выступали рукоположенные раввины, выполняя эту гражданскую обязанность в порядке очерёдности. Церемонию развода царской семьи проводили трое из них — во главе с Ицхаком Когеном.

Государь приехал верхом, спешился, направился в «Дом суждения». Был он одет достаточно скромно: длинный плащ цвета беж, остроносые сапоги, шапочка-ермолка; никаких украшений, никаких дорогих колец. И лицо под стать — брови сдвинуты, губы сжаты. Краем глаза увидел, что царица уже на месте, — холодно кивнул, но не удостоил её высочайшим взглядом. Неужели боялся? Чувствовал неловкость?

Рабби Ицхак начал рассмотрение дела. Во вступительном слове он сказал, что Святое Небо не одобряет разводов; что когда муж разводится с женой, «даже алтарь проливает слёзы», ибо Бытие прямо говорит: «Плодитесь и размножайтесь»; но бывают случаи, при которых нельзя не писать супруге «разводное письмо»; вот оно, стороны с ним знакомы, и зачитывать нет необходимости; главное — желание Иосифа взять жену-еврейку по крови, объясняемое высшими интересами Хазарии.

Государь опять скосил глаз и увидел профиль царицы: та сидела бесстрастная, точно изваяние. Траурные радиб, раоб и пенула на ней заставляли думать о её трагическом настроении. «Как она прекрасна! — промелькнуло в голове каган-бека. — Буду ли я счастлив с Ханной — кто знает, но семнадцатилетнее счастье с Ирмой я уже потерял!»

— Вахне величество, есть ли у вас дополнения к разводному письму? — обратился священнослужитель к монарху.

— Нет, учитель, там изложено всё достаточно ясно.

Коген посмотрел на аланку:

— Ваше величество, вы хотели бы что-нибудь добавить или уточнить?

— Да, пожалуй. — Государыня встала с кресла. — Уточнить нелишне. — В голосе её не было смятения; говорила она свободно, ровно и с едва различимой для чуткого уха иронией. — Первое: я считаю нынешний суд неправедным. Ибо рабби Ицхак — как родитель будущей невесты — заинтересован в нашем разводе. Или нет? Он становится тестем государя. Кто ж откажется от подобной милости! И не сделает всего, чтоб достичь желанного!.. В общем, я имею полное право требовать замены даянов. — Сделав паузу, женщина продолжила: — Во-вторых, утверждаю, что причины развода, изложенные в письме, смехотворны и не стоят выеденного яйца. Если я провозглашена иудейкой да ещё состою в иудейском браке с иудеем, бесполезно оспаривать, будто наши дети — неиудеи. И какие могут быть сомнения в том, что Давид есть законный наследник каган-бека? Тут моё кровное родство не имеет значения, это утверждено Законом Галахи. Доводы письма неразумны. Будь я на месте Иосифа, то придумала бы что-то поосновательней, повесомей, потоньше... — Государыня взмахнула рукой. — Впрочем, придумать сложно. По Закону Галахи, главные причины развода — прелюбодеяние жены и её неспособность иметь детей. Может быть, болезнь... преступление... Но в моём случае это всё отсутствует. Я не изменяла супругу и не совершала иных недостойных действий. Я всегда любила его, подарила Иосифу четверых детей, сильных, здоровых, никогда не обидела непочтительным словом, взглядом. Преданно служила, как и подобает супруге каган-бека. Тот, кто знает хоть один с моей стороны проступок, пусть попробует бросить в меня камень! Но никто, я уверена, не посмеет. — Из груди у царицы вырвался тяжкий вздох. — Впрочем, если члены высокого суда вдруг подумали, будто я намерена из последних сил добиваться сохранения наших брачных уз, то напрасно. Честь дороже. Истинной дочери самодержцев Алании не пристало плакать, унижаться и молить о прощении. Раз его величество не желает видеть меня супругой, что-либо доказывать с моей стороны не имеет смысла. Мне такой брак тоже ни к чему. А имущественных претензий у меня, пожалуй, что нет, в этой части всё записано справедливо. Да свершится Господня воля. Бог на небе наблюдает за нами. И Ему судить. И придёт Судный день, и воздастся каждому по делам его. Омэн!

Ирма села и сцепила пальцы у себя на коленях. Речь её удивила присутствующих — стройностью, железными аргументами, верными словами. Мало кто из мужчин мог бы так сказать. У Иосифа защемило сердце, но монарх продолжал сидеть неподвижно, молча и не сделал ни малейшей попытки изменить ход процесса. Более того: на традиционный вопрос даяна к разводящемуся супругу: «Ты желаешь этого?» — твёрдо отвечал: «Я желаю!» И скрепил своей подписью «гиттин» — документ о разводе. Там же расписались свидетели: вездесущий сафир Наум и кривой тархан Песах бен Ханак, прибывший из Самкерца по велению государя. Рабби Ицхак Коген объявил о завершении слушаний.

Царь взглянул на уходящую Ирму — невысокая статная фигурка, чёрный плащ, скользящий по плитам пола, и прямая, как тополь, спина, на которой лежит откинутый с головы капюшон. И подумал: «Вот уходит моя любовь и молодость. Главная женщина моей жизни. Остальные — дуры! — Но потом отвернулся и сказал сам себе: — Пусть, пусть уходит. Рядом с ней дураком был я. Рядом с дурами я кажусь умнее», — и невесело усмехнулся этим горьким мыслям.

Уезжала аланка через день. Государь не вышел её проводить, но смотрел на отбытие, спрятавшись в боковой башне Сарашена. Видел небольшой караван: пять верблюдов с поклажей, три повозки, десять конников для сопровождения; вроде и не прежняя царица отправляется в путь, а аристократка средней руки. Почему Иосиф исподволь унижал оставленную супругу? Для чего? Вряд ли бы монарх ответил на это. Так велела его натура. Слабые всегда мстительны и не могут простить сильным их неоспоримое превосходство...

Дверь открылась и во двор Сарашена вышла Ирма, а за ней — Тамара и царевна Сарра в сопровождении нянек. Женщины были в тёмном. К разведённой царице приблизились её сыновья. Государыня их поцеловала, обняла и о чём-то говорила несколько минут — с высоты башни самодержец, разумеется, не расслышал. Наконец отбывающие сели в повозки. Медленно раскрылись ворота. И процессия начала покидать дворец. Конники трубили в рога, призывая очистить дорогу. Люди на улицах Бакрабада наблюдали за выездом, молча кланялись в пояс: криками приветствовать экс-правительницу Хазарии было неуместно. Створки ворот сомкнулись. У Иосифа защипало в носу, он закрыл глаза и сглотнул. А потом повернулся к сафиру, находившемуся поблизости, и сказал уже хладнокровно, твёрдо:

— Десять дней для уборки на женской половине. После праздника Симхат Торы всё должно быть готово для приезда новой царицы.

— Слушаюсь, о мудрейший из неподкупных! — поклонился Наум.

Чуть понизив голос, царь спросил:

— Как идёт поиск двойников?

— Неусыпно, ваше величество. Двух уже нашли. Третьего из числа рабов ищет купец Мар Лаков.

— Пусть не мешкает. Мне они понадобятся сразу после свадьбы.

— Будет всё исполнено, как желаете, о красивейший из непобедимых.

— Не забудьте заблаговременно их лишить языков — чтоб не разболтали о нашем подлоге.

— Ваше величество может быть спокоен: лично прослежу.

Череда традиционных осенних праздников минула в Итиле успешно: на Сукот иудеи переселялись в особо устроенные хижины (поминая тем самым предков, претерпевших массу лишений на пути из Египта к обетованной Земле), а во время службы в синагоге символично размахивали этрогом-цитрусом в левой руке и лулавом в правой (3 веточки мирта и 2 веточки вербы, привязанные к пальмовому листу); на Симхат Тору пели хвалебные псалмы в честь завершения годичного цикла чтения Пятикнижия и начала нового годичного цикла; лили святую воду на жертвенник, танцевали под флейту и цимбалы, ели специально испечённые пироги.

Наконец состоялась свадьба Ханны и Иосифа. К церемонии готовились несколько дней, и жена Когена — Дина, будущая тёща царя, надоела всему двору бесконечными мелкими придирками; баба оказалась сварливой, нудной, лично проверяла каждое из блюд и совала нос куда её не просили, наставляла слуг и ругалась по-гречески (по-хазарски она говорила плохо). Даже сам сафир был не рад, как-то с ней поспорив. «Ах, ты недоносок! — разразилась мерзкая фурия, уперев руки в боки. — Мне — перечить? Мне, которая становится матерью государя? Я ж тебя сотру в порошок и сгною в остроге. Всю твою семью выведу под корень!» И дипломатичный Наум тут же согласился со всеми её спорными советами.

Бракосочетание провели на правом берегу Волги. «Царь царей» — каган — удостоил церемонию, но издали, появившись на балконе своего дворца, но не покидал собственного острова; подданные пали перед ним на колени, и по-прежнему, из-за дальнего расстояния, ни один из смертных не увидел в подробностях черт его лица.

Ханна в белых одеждах выглядела празднично и светло; вьющиеся чёрные волосы не были скреплены ни заколками, ни шпильками и свободно падали на её плечи; голубые глаза ликовали от свалившегося на вдову счастья, а большие сочные губы то и дело складывались в улыбку. У невесты не возникало мыслей — нравится ей Иосиф или не нравится, люб или не люб. Он — каган-бек! По велению которого могут рушиться города, погибать народы, строиться дворцы. А она выходит за него замуж. Делается вровень. Станет матерью нового царя. Перед этой честью меркли все душевные и телесные недостатки самодержца как человека. Будь он трижды хром, убог или же горбат — Ханна приняла бы его предложение сердца и руки. А теперь и вопросов нет — симпатичный такой мужчина, крепкий, ловкий. Лихо танцевал в первый день застолья, горячо шептал в розовое ушко невесты: «О, кудесница! Я сгораю от нетерпения, весь дрожу в предвкушении сладостного мига!» Ирма бы сказала на это с иронией: «Ваше величество, выпейте шербета со льдом и немного остыньте, а не то вы меня спалите; я боюсь, на моей щеке от вашего жара выступят сейчас волдыри!» Но наследница раввина Ицхака отвечала просто: «Так чего мы ждём? Наша опочивальня давно готова».

О, как страстно целовал самодержец обнажённые налитые груди новобрачной, белоснежные, сдобные и душистые, ненасытно хватал губами бледно-розовые соски и, не в силах справиться с вожделением, в первый раз ею овладел, двух тагов не дойдя до постели, прямо на полу, на ковре! Царь проник в неё так неистово и так резко, что она даже вскрикнула от внезапной боли. Но потом расслабилась и, войдя во вкус, отдалась всецело, помогая синхронными извивами стана и едва не лишившись чувств в апогее финальных судорог.

Отдыхая, предводитель хазар вновь подумал: «Вот ещё одно преимущество перед Ирмой: той в любви не хватало ярости. Превратила всё в супружескую обязанность. Больше наслаждалась охотой, верховой ездой и дискуссиями с раввинами. А у этой энергии в нижней части тела много больше, чем в верхней!» — и смеялся на свои мысли не без ехидства.

Словом, их семейная жизнь началась неплохо.

А в последних числах месяца Кислева, накануне праздника Хануки, под балконом дворца «царя царей» совершилась казнь. К трём деревянным лавкам были привязаны три наследника Иосифа: старший — Давид, средний — Эммануил, младший — Элия. И джавши-гар Авраам Левит — вроде немощными, но на самом деле цепкими руками, — затянул у мальчиков на шее шёлковый шнурок. Проливать голубую кровь почиталось грехом, и поэтому высшие чины Хазарского государства в случае нужды умерщвлялись либо методом удушения, либо методом перелома позвоночника. Тут же кундур-каган Соломон Врач перерезал горло двум рабам, помогавшим привязывать трёх детей к лавкам, — избавляясь от ненужных свидетелей. А поскольку рабы, по хазарским понятиям, не являлись людьми, их кровопролитие выглядело в порядке вещей. За трагедией наблюдали молча: сам каган — полускрытый кружевными шторами на балконе, и каган-бек Иосиф — сидя в высоком кресле, установленном на крыльце дворца. Двое других рабов (без сомнения, тоже потенциальных покойников) унесли мёртвые тела для дальнейшего их захоронения. А участники страшного обряда, церемонно раскланявшись, удалились каждый по своим неотложным, государственно-серьёзным делам...

Впрочем, у Иосифа не было раскаяния, он не плакал. Лишь немногие знали, кто действительно погиб в это утро: двойники царевичей, специально подобранные из простонародья для такого бесчеловечного акта. Государь не мог лишить собственных детей жизни. Старшего, Давида, он оставил в Итиле, заключив в башне Ал-Байда под строжайшей охраной. Средний, Эммануил, вместе с одноглазым тарханом Песахом бен Хапаком, под покровом ночи отбыл в Самкерц. Младшего, Элию, увезли на Дон — в крепостной городок Саркел. Самодержец торжествовал, что ему удалось обмануть безжалостного «царя царей». А о том, что наследники Иосифа, повзрослев, захотят возвратить себе отобранные нрава на хазарский трон и вообще свободную жизнь в столице, их отец не думал. Дескать, что загадывать; поживём — увидим!.. Но года летят удивительно быстро, не успеешь оглянуться — а уже новая эпоха стучится в дверь...