С детства знал будущий каган — «царь царей», — что его предназначение на Земле — быть святым. Так ему внушили. Так его воспитали, падая перед ним на колени и боясь заглянуть в глаза (по старинному поверью, кто увидит лицо богочеловека, тот умрёт на месте). Даже с жёнами (а кагану разрешалось иметь гарем) он общался только в темноте. И при свете дня говорил с детьми, слугами и Иосифом, только сидя за специальной занавеской или ширмой. Ни один из смертных не имел права проникать в тайну этого избранника Неба: как он выглядит, как его зовут, сколько лет имеет... Лишь одна особа заставляла кагана трепетать — джавши-гар. Потому что вековая традиция наделила последнего странным полномочием — умертвлять своего духовного подопечного, если тот приносит стране несчастья. Логика была чёткая: раз каган — символ нации, передаточное звено между высшими силами природы и простыми подданными, но посредничает плохо, не удерживает Хазарию от неправедных затей и поступков, войн и обнищания, значит, надо поставить нового, более удачливого; а поскольку переизбрать наместника Бога невозможно, надо старого просто придушить. И джавши-гар обладал для такого страшного ритуала даже особым священным шёлковым шнурком. Парадокс заключался в следующем: и каган-бек, и джавши-гар, и кундур-каган были по положению ниже кагана, занимали свои посты только с его благословения, но, собравшись вместе и решив, что он больше не помощник державе, выносили светлейшему смертный приговор.

Это случилось в ночь на 24 июля 964 года. По подземному ходу толстый Соломон Врач и едва Живой Авраам Левит перешли с острова кагана в Сарашен, где они встретили Иосифа. Тот сидел, закутавшись в плащ, пил одну чарку за другой, но не мог согреться — бедолагу-царя бил озноб.

— Что с тобой, о великий каган-бек, покоритель народов и защитник иудеев всего мира? — обратился к нему кундур-каган, и его третий подбородок трясся, как неважно схватившийся студень. — В добром ли ты здравии?

— Нет, не в добром, — отозвался монарх. — Плохо нам. Войско наше разгромлено, Элию убили, мы укрылись в городе, а проклятые русы, словно саранча, облепили стены. К Шахрастану скачут печенеги и гузы. С севера движутся ладьи, чтобы захватить остров и кагана. Выхода у нас два: или сдать Итиль, а самим бежать в Семендер или Беленджер, или не сдавать и погибнуть вместе. Что вы предпочли бы?

Визитёры молчали, глядя на него исподлобья.

— Есть ещё третий путь, — наконец проскрипел джавши-гар, цепко сжимая жилистой рукой посох. — Умертвить кагана, провести на реке пышные его похороны и провозгласить нового. Может быть, тогда Он, Который дарует жизнь, смилостивится над нами и спасёт Хазарию.

Государь отмахнулся:

— Перестань, Левит. Ты и сам не веришь в свои слова. Смерть кагана ничего не решит. Мы обречены.

Авраам покачал головой с неодобрением:

— Под воздействием выпитого вина ваше величество говорит греховные речи и клевещет на обычаи предков. А история знает случай: двести лет назад нас едва не покорили арабы под водительством Хабиба Ибн-Масламы и Саида Ибн-Амра ал-Хараши. И тогда был казнён каган, не сумевший, по всеобщему убеждению, отвратить от Хазарин эту гибель. Сразу наша армия выиграла сражение, а каган-беком сделался несравненный Сабриэль, муж Серах из рода Ашина. Чем не доказательство верности моих взглядов?

Самодержец попытался наполнить чарку, но питья в кувшинчике уже не было. Раздражённо фыркнув, он пронзительно закричал на всю залу:

— Эй, там, кто-нибудь! Принесите ещё вина! — вновь нахохлился и сказал угрюмо: — Делайте что хотите. Я, пожалуй, отрекусь от престола. Передам полномочия среднему сыну — Эммануилу. Пусть послужит Родине.

— Ваше величество, умоляю этого не делать, — страстно заговорил Соломон. — Устраняться от дел в такую минуту — уж простятся мне резкие слова! — не по-царски и не по-мужски. Дети Израилевы все к тебе взывают. Нас разбили в Иерусалиме и рассеяли по всему свету; мы нашли второе Отечество здесь, в Хазарии. Потерять и его было бы преступно!

— «Дети Израилевы»... — повторил правитель ворчливо. — Вечные скитальцы... Самое великое и самое несчастное племя!.. Ничего, мы привыкли отступать. Делать вид, что побеждены и раздавлены, а затем прорастать через каменистую почву. Брать умом, а не силой, сохранять себя и свои обычаи при любых обстоятельствах и гонениях. Истребить иудеев нельзя. Рано или поздно мы своё возьмём!.. — Царь захохотал и налил вино в чарку из другого кувшинчика, принесённого беспечно кланяющимся слугой. — Не хотите выпить? Что ж, тогда ступайте. Никого слушать не желаю, кроме собственного сердца. Я пошёл однажды на поводу у покойного рабби Леви бен Араха и женился во второй раз. Предал Ирму, предал её детей... Бог меня покарал за это. Хватит! Убирайтесь прочь со своими гнусными, тухлыми идеями. Ваш каган — осёл, да и вы тоже вместе с ним! Вон отсюда! Или я велю вас поколотить палками...

Возвращаясь на остров, джавши-гар кряхтя произнёс:

— Он сошёл с ума. Песенка Иосифа спета. Надо всех менять и кагана, и каган-бека.

— Кто царя заменит? Эммануил? — отдуваясь, спросил потный кундур-каган.

— Вот ещё! Их семейство больше ни на что не годится. Надо короновать Натана Когена. Мы не зря ему сохранили жизнь.

Соломон кивнул:

— Да, учитель. Полностью согласен. И когда мы приступим к осуществлению наших замыслов?

— Завтра же с утра. Я сегодня слаб. И рука может дрогнуть, не затянет шнурок на шее Богоравного как положено...

Но История помешала их планам. Не успел Авраам Левит разлепить глаза утром 24 июля, как услышал крики: «Мы пропали, пропали! Русы, русы!!!» Да, сбылись худшие подозрения Иосифа: боевые ладьи под командованием Свенельда ринулись на остров. Штурмовые отряды дружинников на челнах плыли к берегу и с наскока вступали в бой с гвардией кагана. По телам убитых продвигались новые силы киевлян, а за ними — третьи. Вскоре весь речной песок был усеян мёртвыми, схватка переместилась к стенам дворца, с кораблей притащили лестницы (опыт захвата крепости Саркел очень пригодился), и бесстрашные ратники начали взбираться по ним наверх, несмотря на град камней и стрел, выволакивать защитников из бойниц, сбрасывать с высоты на землю, отвоёвывать пядь за пядью, но идти вперёд. Вот уже атакующие спустились во двор и пробились к воротам, уничтожили их охранников, распахнули створки. Внутрь хлынула ожидавшая этого мгновения пехота, вслед за штурмовыми отрядами высадившаяся на берег, и захват каганской обители покатился по нарастающей. Был приказ Свенельда: не щадить никого, резать всех подряд. Но, ворвавшись в гарем, распалённые славянские парни совершали больше: прежде, чем убить, изнасиловали не один десяток красавиц, в том числе и дочек кагана, младшей из которых накануне исполнилось девять лет. Соломону Врачу проломили голову прямо возле тронного зала, а джавши-гара просто затоптали, сбив бессильного старикашку с ног и для верности полоснув по шее мечом. Воевода Свенельд оказался в тронном зале и в его полумраке ничего не увидел. Крикнул, обернувшись: «Принесите сюда огня!» — и при свете факела начал обрывать плотную материю, с потолка свисавшую к трону. А за спинкой кресла кто-то из подручных варяга обнаружил бородатого человечка, в ужасе сидевшего там на корточках. Тот протягивал руки к ворвавшимся и о чём-то умолял по-хазарски.

— Кто ты, смерд? — зло спросил коротышку скандинав и затем перевёл вопрос на греческий.

Коротышка понял и проговорил:

— Я — каган, «царь царей» и наместник Бога на Земле... Если вы убьёте меня, Небо покарает вас молнией!..

Но Свенельд только рассмеялся:

— Интересно проверить! — и, взмахнув мечом, развалил ему голову на две половинки.

Предсказание не сбылось: русы не только смотрели в лицо «богоравному», но и умертвили его, а потусторонние силы им не отплатили. Повелитель и духовный отец хазарского народа превратился в нелепую кучку мышц и костей. И никто его больше не боялся. И никто больше не хотел его защищать: остров перешёл в руки нападавших...

В то же самое время печенежская и гузская конница под командованием хана Кирея разносила по щенкам Шахрастан. А войска Святослава начали атаку на правобережную часть Итиля — Бакрабад и Хамлидж вместе со дворцом Сарашеном.

В Сарашене началась паника. Все попытки Эммануила повстречаться с отцом оказались бесплодными: ни в одной из палат не было никаких признаков присутствия Иосифа и его ближайшего окружения. Сын отправился к бабушке — вдовствующей царице Мириам и узнал от её хо-мефсин, что монарх этой ночью предлагал своей матери убежать на Каспий вместе с ним, но она категорически отказалась по причине крайнего своего нездоровья.

— Убежать? — удивился молодой человек. — Но ведь мы окружены с четырёх сторон и пройти нельзя.

— Этой ночью был ещё один путь, — отвечала фрейлина, — по реке на лодке. В темноте неприятель мог и не заметить...

На душе у Эммануила стало горько. Он почувствовал себя брошенным и жестоко преданным. Ведь отец запрещал ему по весне вывезти жену и детей из столицы, а теперь скрылся сам. Так не поступают порядочные люди. Что же предпринять? Как себя вести? Выйдя в тронный зал, он увидел там всё семейство Когенов: рабби Ицхака, Ханну, четырёх дочек — сводных его сестёр — и Натана. Лица их были потные и грязные, вся одежда запорошена пылью.

— Господи! — воскликнул наследник монарха. — Вы ещё откуда?

— Пробрались по подземному ходу с острова кагана, — пояснил раввин. — Мы в кольце врагов. Передал ли вам Иосиф полномочия каган-бека?

— Нет, конечно! Я узнал о его внезапном исчезновении только час назад.

— Вы готовы возглавить оборону?

— Не уверен... У меня никогда не было способностей к военному делу.

— Поручите это Натану, — оживилась Ханна. — Мой единственный сын — прирождённый ратник!

Но царевич только пожал плечами:

— Если вы хотите... можете попробовать... Лично я считаю, что Итиль уже никто не спасёт.

— Я спасу! — молодой человек энергично поднялся; щёки его пылали, а глаза светились благородным огнём. — Докажу превосходство иудеев над проклятыми неверными. Бог за нас! Встретим Судный день не с пустыми руками, а предъявим Господу всё, что сумели сделать праведного в жизни.

— Я благословляю тебя, дорогой, — обнял внука Ицхак. — Будь отважен и справедлив. Все евреи мира молятся за твою победу!

Ханна обняла сына, а Эммануил напутственно потрепал его по плечу. Так восемнадцатилетний Натан Коген взял на себя управление операцией. Разумеется, ничего хорошего это хазарской армии не сулило: будь он даже семи пядей во лбу, вряд ли смог бы за предельно короткий срок сконцентрировать силы и ударить неприятеля в наиболее уязвимое место; а наивный юноша, кроме цитат из Библии и возвышенных слов о величии Заповедей Пророков, мало что знал и умел; появление его среди командиров войск и наивные детские приказы окончательно дезорганизовали всё сопротивление столичного гарнизона...

Штурм Итиля начался на рассвете 26 июля. Через реку из Шахрастана переправили тузов с печенегами, с острова кагана подоспела дружина Свенельда; Святослав руководил наступлением с северо-запада, а Добрыня с юга. Первыми были взломаны ворота Буйюк, и славянская конница устремилась в город. В головном отряде скакала Ирина. В кожаных штанах и кольчуге, островерхом шлеме, прикрывавшем также щёки и нос, с лёгкой саблей на темляке, бывшая царица Хазарии выглядела совершенным мужчиной. Зная хорошо Бакарбад и Хамлидж, помогала Добрыне направлять воинов. Вскоре уже пылали синагога с мечетью, а из окон домов летел пух — это ратники вспарывали перины в поисках спрятанных внутри драгоценностей. К трём часам пополудни все ворота города были уже захвачены, улицы заполнились пешими и конными киевлянами с их союзниками, и непокорённым оставался лишь один замок Сарашен. Святославу устроили ставку в Доме правосудия — Бет дине — самом целом и невредимым, так как в нём практически грабить было нечего. За походным обедом, приготовленным из конины, князь выслушивал доклады многочисленных воевод, выяснял потери и анализировал ситуацию. Неожиданно к нему привели связанного по рукам и ногам юношу в дорогих одеждах. У того на лбу была рана, из которой сочилась кровь и, стекая по переносице, капала с ноздри. Молодой человек то и дело облизывал губы, а глаза его, бледно-голубые, навыкате, были исполнены крайнего презрения.

— Кто таков? — грозно обратился к нему киевский правитель. А Ирина перевела на хазарский.

Пленник языком провёл по губам и ответил гордо:

— Я Натан Коген, пасынок каган-бека Иосифа и главнокомандующий обороной Итиля.

— Ты — главнокомандующий? — рассмеялся русич. — Ну, тогда понятно, отчего хазары так погано дерутся. — Вышитой салфеткой он утёр усы. — Почему Осип не ведёт сражение самолично? Может, струсил? Или захворал?

Внук Ицхака молчал, глядя в пол, тяжело дыша.

— Ну, живей, щенок, — приказал ему Святослав, — или я велю отрубать тебе по пальцу, чтобы сделать поразговорчивей.

Свесив голову ещё ниже, иудей промолвил:

— Этой ночью его величество скрылся из Итиля.

У Ирины вырвался возглас неудовольствия, и она спросила Натана уже от себя:

— Где его искать?

— Я не ведаю... Говорили, будто бы отправился в Семендер…

Разведённая государыня повернулась к князю и перевела. Тот насупился:

— Нехорошая новость. — Намотал ус на палец, но добавил непринуждённее: — Ну да не беда. От моей конницы не скроется. Лучше допроси этого, кто из знати во дворце затворился.

На вопрос аланки Коген пояснил:

— Сын его величества Эммануил и его семейство; вдовствующая царица Мириам и царица Ханна — матушка моя. Вместе с ними сёстры и рабби Ицхак, мой дед.

— Сколько в их охране?

— Человек шестьсот, я думаю.

— Сила невеликая. Завтра Сарашен будет наш.

Бывшая жена каган-бека мягко попросила Ольгиного сына по-русски:

— О, великий княже, я прошу, чтобы ты велеть, чтоб Эммануэль и его супруга и детки не убить никто и не надо мучить. Для меня, как подарок мне. Прикажи не трогать, светлейший.

Святослав находился в добром настроении и ответил весело:

— Так и быть, помилую. Ты своей верной службой Киеву заслужила сию награду. А сейчас реши судьбу нашего полонянина: посадить на кол или бросить в яму? Как объявишь — так оно и выйдет.

Посмотрев в сторону Нагана, вспомнив Элию и вздохнув, женщина махнула рукой:

— Нет, оставить жить. Жизнь в неволя хуже, чем любая из казнь.

Князь захохотал:

— Добрая ты наша! Рассудила здраво. Слышали, мои юнаки? — обратился он к молодым воинам, захватившим Когена. — Не стращать, не бить, взаперти держать. Может пригодиться... — А когда того увели, поднял высоко серебряную братину: — За победу, братие! Как падёт замок Осипа, закачу пир горой — разрешу пить, гулять и безобразить трое дён. А потом отправимся по следам жидовского батьки. Как борзые собаки на него накинемся, в клочья разорвём. Чтоб не быть Хазарскому царству больше! Слава Киеву! Слава земле Русской!

— Слава! Слава! — повторили все и по очереди отпили из братины, пущенной по кругу.

Взяли Сарашен быстро — только-только перевалило за полдень 27 июля, как Добрыня с Ириной и своими верными гридями шёл уже по его коридорам в поисках итильской верхушки. В тронном зале встретили Ицхака и Ханну. Бросившись к сопернице, разведённая государыня нож приставила к её горлу и произнесла по-хазарски:

— Вот и свиделись... Что, не узнаёшь, подлая?

У второй жены каган-бека в страхе стучали зубы:

— Н-нет... н-не имею ч-чести...

Левой рукой Ирина не спеша стянула с головы шлем; длинные её волосы водопадом пролились на кольчужные плечи.

— Господи, помилуй! — вздрогнула иудейка. — Ирма, Ирма!.. — и сползла на пол, стала обнимать её ноги. — Умоляю, не убивай. Сжалься, отпусти. Мы с отцом разыщем Натана — если он погиб, похороним, если чудом жив, то возьмём с собой и с моими дочками уедем в Константинополь. Больше ты о нас никогда ничего не услышишь и не узнаешь... Пощади, будь великодушной!..

— Где Эммануил? — сухо проговорила аланка.

— Видела его в час атаки... побежал на женскую половину, в детскую — чтобы быть с Юдифью и малыми ребятами...

— Ну, гляди, если соврала. — И сказала Добрыне по-русски: — Пусть связать — и она, и он. Важный очень птиц. Убивать не сразу. Мы теперь идти отыскать мой сын. Он отправиться в гинекей — там, где есть жена...

Распорядившись насчёт захваченных, воевода поспешил по пятам Ирины. Слышал её шаги, видел спину, промелькнувшую вдалеке коридора... А когда настиг, то застыл в дверях небольшой залы и едва не вскрикнул от открывшейся кошмарной картины. На полу, заляпанном кровью, на коленях стояла Ирина, низко наклонив голову. Перед ней находился труп Эммануила: судя по всему, сын покончил с собой, бросившись на меч. Рядом лежали безжизненные тела его близких — трёх детей и жены — с рассечёнными шеями. Видимо, несчастный царевич, убоявшись русского плена, издевательств и рабства, предпочёл умертвить себя и своё семейство.

— Чур меня, чур! — прошептал Добрыня. — Кабы предупредить, что ему от князя ничего не грозило... Эх, судьба-судьбинушка!.. — Наклонился к аланке, обнял её за плечи. — Ну, крепись, милая, крепись... Я тебе всей душой сочувствую...

Женщина подняла на него глаза, переполненные слезами:

— О, Добрынюшка... Как же это так?.. Почему?.. За что?.. Я считать, что детей убили и хотеть отомстить... а они ещё жить... а теперь убить... Горе, горе!.. — И завыла по-волчьи — дико, безысходно.

Он старался её успокоить:

— Ну, не надо, пожалуйста, я прошу тебя... Значит, такова воля Неба...

— Но за что, за что?..

— Кто же знает! Им, богам, виднее.

— Больно, страшно. — И она рыдала, горько, безутешно, опустив голову на грудь воеводе.

— Ну, пойдём, пойдём, поднимайся, — молодой человек попытался увести бывшую царицу с этого ужасного места. — Мы здесь всё помоем и приберём. А с телами поступим, как скажешь: или похороним, или сожжём...

Медленно они направились к выходу. Вдруг за их спинами прозвучал громкий всхлип. Оба вздрогнули. Обернулись в недоумении: распростёртая на полу Юдифь чуть пошевелилась; рана на её шее хлюпала и пузырилась.

— Господи, да она ещё жить! — крикнула Ирина. — Помогать, Добрынюшка, помогать!

Ратник позвал на помощь. Набежавшие гриди с осторожностью взяли раненую и перенесли в соседнюю залу на широкий диван.

— Я за ней ходить, врачевать, — говорила аланка лихорадочно. — Он её любить, и она для меня как дочь...

— Второпях ударил, жилу не перерезал, — констатировал воевода. — От бальзама да заговора быстро встанет на ноги. Выживет небось... — И прибавил тихо: — А краса неземная, однако, никогда подобной не видывал! Да, губа твоего сыночка, верно, была не дура... Я беру хазарку под свою опеку. Под моим крылом до неё никто пальцем не дотронется!

Так закончилась битва за Итиль. Город был в руинах, разорённый, разграбленный и почти наполовину сожжённый. Кое-где оставались лежать неубранные тела местных жителей, лошадей и собак — ненасытное воронье копошилось в них. На вторые сутки разливанного пира в станс победителей неожиданно обнаружилось, что сбежал из-под стражи Натан. Разъярённый князь повелел за это казнить как беспечных охранников, так и близких Когена — Хапну, дочерей и Ицхака. Их повесили под уступами башен Сарашена... Гарь и трупный запах, карканье ворон и разбитые кирпичи — вот и всё, что осталось от великой столицы.

1 августа 964 года ратники Святослава, погрузившись в свои ладьи, двинулись на Каспий — покорять южные провинции Хазарского каганата. Хан Кирей поскакал кочевать по степи на запад. Гузы же разделились: кто-то примкнул к печенегам, кто-то к русичам...

На ладье у Добрыни находилась Ирина. Обоюдные их старания по уходу за раненой Юдифью увенчались успехом: вскоре к ней вернулось сознание; впрочем, она ещё с трудом понимала, где и с кем находится; о трагедии с мужем и детьми ей не говорили...

Поутру Ирина выходила на палубу. Тёплый ветер ударял ей в лицо, недовольные пеликаны криками встречали незваных гостей, потревоживших вековой покой волжской дельты. Острова, тянувшиеся справа и слева, зеленели сочными травами и кустами. Бывшая хазарская государыня мысленно заглядывала в себя и не обнаруживала внутри прежней ненависти к Иосифу; встретят ли они его или нет, расквитаются лично или кто-то другой убьёт каган-бека, не имело больше значения; иудейское царство обезглавлено и разрушено — вот что главное; месть её состоялась; остальное — мелочи. Думы женщины были уже о другом — о родной Алании, о любимой Сарре... Смогут ли вернуться в Магас, смогут ли обе свидеться? Снизойдёт ли великий Боже к этим её молитвам? Защитит ли Дева Мария? Стоя на палубе, дама осеняла себя крестным знамением и шептала нервно: «Отче наш, иже еси а небеси... Да приидет царствие Твоё!..»