В противоположность Вышгороду, осень 963-го и зима 964 года были для итильцев очень бурными. Несколько событий потрясли столицу Хазарии, взбудоражив общественное мнение. В воздухе носилась близость перемен, и никто не знал — к лучшему или к худшему.

О сражении в башне Ал-Байда нам уже известно. Элие удалось вывезти Давида, спрятанного в корзине, с территории Сарашена и доставить в Хамлидж, в дом Песаха бен Хапака. В это время сын царицы Ханны, Натан, при поддержке деда — рабби Ицхака Когена, объявил, что каган-бек Иосиф низложен и вся власть переходит к нему, Натану. Начались беспорядки в городе: часть гвардейцев переметнулась к узурпатору, часть по-прежнему сохраняла верность старому правителю. Эти, верные, взяли под защиту дом Песаха и провозгласили, что укрывшиеся здесь сыновья монарха суть законные преемники государя и никто не может отобрать у них право на наследство. Весть, что братья спаслись и живы, облетела Бакрабад и Хамлидж. Толпы вооружённых людей запрудили улицы и кричали, что поддерживают детей Иосифа. «Самозванцу — смерть! — скандировали они. — Когены — предатели!» Ханна, её отец, дочки и Натан запёрлись в Сарашене; их сторонников было явно меньше, но они сдаваться не собирались.

В самый разгар этой заварухи возвратился с кочевья каган-бек, не совсем оправившийся от второго инсульта. При подъезде к Итилю, по докладу гонцов, высланных навстречу правителю, он уже знал все подробности происшедшего. Первым делом поскакал в дом к Песаху и предстал перед сыновьями. Те увидели бледного пожухшего человека, с дряблой кожей и мешками у глаз; их отец полысел почти полностью, говорил с трудом и нелепо скалился; но в зрачках по-прежнему сверкала игривость, а в словах звучал оптимизм.

— Ба, какие вы у меня рослые и могучие, — не спеша ортикулировал самодержец. — Дадус — хуже, тощий, слабый, только в том вина не его, а моя. Продержал сына взаперти столько времени! Но зато уберёг от смерти. Знала б ваша матушка, как вы возмужали и оперились!..

— Батюшка, где она? — влез нетерпеливый Эммануил.

— Одному Господу известно! — опечалился государь. — Мне писали из Киева, будто Ирма поселилась у тамошнего кагана, подбивает его идти на Хазарию. Думаю, что вряд ли. Как могла попасть к русам? А войны и вовсе бояться нечего... Кто отважится с нами воевать?

— Разве вы не знаете о захвате ими Саркела? — выступил вперёд Элия. — Я тому свидетель. Еле унёс ноги. Русы кровожадны и оголтелы. Истребили всех.

— Слышал, слышал... Будущей весной отберём назад... А потом пойдём в Киев, зададим перцу непослушным. Я уже отдал распоряжения... Вы, надеюсь, примете в походе деятельное участие?

Вместо радостного согласия Элия спросил:

— Ваше величество не откажется теперь объявить Давида главным и законным преемником каган-бека?

Их родитель протянул руку и погладил старшего сына по пергаментной впалой щеке:

— Разумеется, разумеется, объявлю... А кого ж ещё!.. Молод был и глуп, что развёлся с Ирмой... Много раз жалел... Но ума достало не губить детей...

— Кстати, как живёт сестра Сарра? С нею всё в порядке? — вновь спросил средний брат. — Не пора ли вернуть её в Итиль?

— Да, ты прав, сынок. Надо будет послать за дочкой в Дорос. — Он обвёл глазами своих наследников. — Вы моя опора отныне. Мне никто не страшен. Первым делом отобьём у бунтовщиков Сарашен. Ханну с дочками заточим в Ал-Байду. Когена отправим обратно в Константинополь — он лицо духовное, и с раввинами сражаться грешно. А Натана казним публично. В назидание прочим. И затем пойдём на мировую с каганом. Главное — убедить джавши-гара, а уж тот кагана уговорит, можно быть уверенным... — Явно утомившись, Иосиф тяжело опустился в кресло. — Пить хочу. Распорядитесь налить вина. Надо отдохнуть перед завтрашней схваткой. Обсудить детали боя за Сарашен...

Но сторонники самозванца упредили удар монарха — первыми напали на дом Песаха бен Хапака. Навалились ночью, без предупреждения, чем посеяли панику в стане оборонявшихся. Государь, лёжа на кровати, призывал на помощь, но к нему не приблизился ни один из слуг. Заперевшись в комнате, обращал мольбы к Господу Давид. А Эммануил бросился на женскую половину — защитить детей и Юдифь. Лишь один Элия сохранял спокойствие. Он возглавил отряд преданных гвардейцев и пошёл в атаку на основные силы противника, дравшиеся возле ворот. Более мелкие группы верных охранников отбивали наскоки на окна и двери дома. Запылала деревянная крыша флигеля. Нападавшие оживились и полезли отчаянно на отряд Элии. Неожиданно в тыл врага вышли свежие гвардейские части, прибывшие в Итиль с кочевья вместе с каган-беком. Это сыграло решающую роль. Взятые в кольцо ратники Натана были смяты и уничтожены. Флигель загасили, а Иосиф, появившись из спальни, крикнул звонко, запальчиво: «С ходу — на Сарашен! Вы должны его взять нынче утром!» Элие подвели коня, он вскочил в седло и возглавил скачку гвардейцев по напуганным звуками боя улицам Хамлиджа и Бакрабада. По пути собирал пеших и конных добровольцев. В результате возле стен государева замка появилась разношёрстная взбудораженная масса, одержимая мыслью захватить самозванцев и расправиться с ними. Элия развернул коня, поднял руку, призывая выслушать:

— Стойте! Не спешите! Надо действовать слаженно! Мы сейчас разобьёмся на десятки и сотни и назначим старших, объясним, кто и где движется в атаку.

Но его словам мало кто внимал. Распалённые люди не могли себя сдерживать, ждать ответственных указаний и теснили гвардейцев, устремлялись в бой; кто-то уже пробрался к воротам, и его обсыпали стрелами из бойниц главной башни; но на смену убитому тут же вставали новые, принесли таран, стали бить им в закрытые створки; сверху на них летели камни и стрелы, лился кипяток. Элия подумал: здесь прорыва не будет, но раз бой возник — то пускай сражение длится, отвлекая на себя силы неприятеля; надо заходить к северным воротам и ударить со стороны Ал-Байды, а затем по коридорам дворца выйти в сердце Сарашена и арестовать узурпатора. Только так возможна победа. Он привстал в стременах и скомандовал преданным гвардейцам: пропустить толпу, не препятствовать схватке, а самим скакать на другой участок.

Что ж, его расчёт оказался верен: гарнизон, защищавший Натана, был настолько мал, что не смог отбиваться с нескольких сторон, и охранники входа возле Ал-Байды прекратили сопротивляться за какую-то четверть часа. Под ударами нападавших распахнулись ворота, несколько мгновений — и гвардейцы уже внутри, рубят саблями остатки осаждённых, топчут их копытами боевых коней.

Но вторая часть плана Элии остаётся невыполненной: внутренние покои Сарашена пусты. В спальнях, тронном зале, трапезных и купальнях — никого. Пойманная на женской половине хо-мефеин объяснила быстро: в замке лишь осталась царица-мать Мириам; Ханна с дочерьми, старым Ицхаком и Натаном скрылись из дворца по подземному ходу, связывающему правый берег и левый, и теперь они давно уже вышли в Шахрастане, затерялись в пёстрой рыночной толпе. Младший сын Иосифа раздражённо сплюнул. Вытер пот с лица и сказал:

— Ладно, пусть бегут. Нам предатели больше не страшны. Мы опять у власти. — Повернулся к соратникам и провозгласил: — Мир каган-беку Иосифу! Мир его преемнику — Давиду!

— Шалом! Шалом! — рявкнули гвардейцы.

Месяц Тишрей миновал в эйфории от победы. Танцевали под флейту, арфу и цимбалы, пели псалмы из Техиллима, сравнивали царевича Элию с Элиёй Пророком — как, согласно 4-й Книге Царств, праведник изничтожил молнией несколько отрядов, посланных его арестовывать. Но потом навалились будни, а в канун светлого праздника Хануки от сердечного приступа отдал Богу душу Давид. Несмотря на усилия лекарей он не смог восстановить подорванный заточением организм, плохо функционировали почки и кишечник, то и дело кружилась голова, мышечная масса нарастала медленно. Тут ещё отец объявил, что намерен женить старшего наследника на богатой итильке, дабы та родила Иосифу внука; сын вначале сопротивлялся, умолял отложить бракосочетание, говорил, что по-прежнему пока ещё слаб и не сможет исполнять супружеские обязанности, как тому положено. Но правитель Хазарии слушать не хотел. Убеждал царевича: не пугай сам себя; оказавшись на брачном ложе, вмиг забудешь былые страхи, а инстинкты помимо воли сработают. И Давид покорился, разрешил подготовку к свадьбе. Но за день до торжественной церемонии впал в такое нервное состояние, что не спал, не ел, а потом вдруг позеленел, рухнул на ковёр и скончался. Так что вместо молитв за здравие им пришлось слушать молитвы за упокой (кадиш): «Да будет велико и свято имя Его в мире, который создал Он Своей волей...» и так далее. По обычаям иудеев похороны провели очень быстро. Мёртвого завернули в белые одеяния, в том числе в «китель» — отдалённо напоминающий халат, плечи покрыли молитвенным талитом, край которого был отрезан, дабы показать, что покойник больше не сможет посещать синагогу вместе со всей общиной. Для успокоения тела вырыли специальную катакомбу — некий подземный склеп, состоявший из нескольких комнат, где сложили одежду, ратные доспехи, драгоценности и посуду, много-много еды. Опустили Давида в мраморный саркофаг и закрыли плитой. А цветы возлагать на могилу у евреев не полагается, но зато каждый из участников траурной процессии должен истошно голосить и при этом рвать на себе одежды — соблюдая некие эстетические правила, без сомнения. Делали это слаженно; даже приведённая под руки престарелая мать-царица, совершенно глухая и почти слепая, кое-что порвала на себе слабыми артрозными пальцами. Первые семь дней соблюдали шиву — сидя на низких табуретках, скорбно вспоминали усопшего, ели только два раза в сутки, а мужчины не брились и не стригли волос. Следующий месяц — шлошим — возвращались к обыденным делам, но каких бы то ни было развлечений избегали. И затем провели заключительное оплакивание — йорцейт, в завершение которого положили на гранитную плиту с именем покойного маленький символический камушек.

Но ещё в шлошим появился в Итиле небольшой купеческий караван, прибывший из Киева (это был уже февраль 964 года, месяц Адар и канун праздника Пурим). Гости в страхе поведали о деяниях князя Святослава — подготовке к походу на хазар и разгроме Копырева конца, где погибли все, в том числе и Менахем Ханука. Привезённая весть неприятно поразила Иосифа. Втайне он надеялся, что большой войны с Русью не понадобится и кампания ограничится быстрым рейдом на Дон и Днепр. Но теперь становилось ясно: грандиозных столкновений не избежать. Царь ходил озабоченный, молчаливый, погруженный в себя. Посетил богоравного кагана. Их взаимоотношения после победы Элии вновь вошли в нормальное русло; джавши-гар убедил своего духовного подопечного, что давнишний обман Иосифа с мнимой смертью его наследников лучше не вспоминать, примириться во имя блага Отечества. «Царь царей» сказал из-за занавески, закрывавшей его лицо: «Мы тебе прощаем, Иосиф, прежние твои прегрешения перед нами. Вседержитель велик, и Его воля безгранична. Покоримся ей. Объяви нового преемника вместо усопшего Давида и с его помощью начинай готовиться к отражению нашествия русов». — «О, могущественный из всех владык подлунного мира, солнце нашей страны и отец хазар! — стоя на коленях, отвечал супруг Ханны. — Как мне сделать это? Средний сын мой, Эммануил, не желает трона. Говорит, что власть ему не нужна, он не создан править и хотел бы оставаться просто богатым шадом, джинсом, но не возлагать на себя венец каган-бека». — «Что ж, пускай тогда отречётся во всеуслышанье и подпишет специальную грамоту. А преемником назначь бесстрашного Элию». — «О, всемилостивейщий, богоравный! Можно ли считать эти несравненные по своей мудрости слова руководством к действию? Вы благословляете младшего моего отпрыска на грядущие скипетр и державу?» — «Да, благословляю. Он достойный сын нашего народа. Возблагодарим Провидение, что оно спасло ему жизнь».

Так и было сделано. Элия под началом отца занялся вербовкой новых наёмников и строительством, обновлением фортификационных сооружений — как на дальних, так и на ближних подступах к столице. Параллельно искали убежавших мятежных Когенов — Ханну, дочерей и Натана с Ицхаком, даже сулили семьсот шэлэгов каждому, кто их выдаст; но изменники словно в воду канули — никому ничего о них не было известно. Пасху (Песах) провели скромнее обычного, и во время моления в синагоге государь объявил, что ввиду чрезвычайной опасности с севера он не едет летом кочевать в Семендер и Беленджер, остаётся в Итиле, вдохновляя своим присутствием мирных жителей. Общество восприняло новость настороженно, и сначала медленно, а к весеннему празднику Шавуот всё решительней и решительней люди начали покидать главный город царства. Говорили, что они отправляются на кочевье, но на самом деле все старались взять с собой максимальное количество скарба — кое-кто увозил даже мебель и домашнюю утварь. Бакрабад и Хамлидж быстро опустели. А когда в начале месяца Ав появились камские купцы, рассказавшие об армаде ладей Святослава, навалившихся на Великий Булгар, побежал простой люд и из Шахрастана. Разница была в том, что евреи-аристократы направлялись в свои летние имения по течению Терека и на Каспии, а обычные небогатые горожане (в большинстве своём — мусульмане, для которых иудейская знать выглядела всегда чужеродной) укрывались на островах в дельте Волги. Там, на Баб-ал-Абваба и Сия-Кух, с их высокими двенадцатиметровыми берегами, рыли землянки, где и прятались. Влажность была ужасной, комары, жара, но зато безопасность полная — ни один человек, кроме местных знатоков, не найдёт в лабиринте волжских извилистых протоков эти поселения. «До зимы как-нибудь протянем, — говорили беженцы, — а затем по льду возвратимся домой. Если от домов что-нибудь останется...» А свои острова они называли «бэровскими буграми», или «медвежьими углами». Словом, к середине июля 964 года в городе Итиле — на его восточном и западном берегах — оставались только ратники да отдельные семьи, либо не желавшие никуда отправляться, либо не имевшие денег для эвакуации. В Сарашене по-прежнему обитала царствующая фамилия. Правда, Эммануил попытался было вывезти Юдифь и детей, но отец ему это запретил, и пришлось молча покориться. С места не трогался «царь царей»: он, его родные и слуги коротали время по-прежнему у себя на острове, словно ничего не случилось. Лишь в секретных комнатах островного замка прятались преступники — скрывшиеся Когены. По подземному ходу их провёл сам кундур-каган Соломон Врач и укрыл во дворце «на всякий случай»; мало ли, как ещё потом сложится, думал он вместе с дхавши-гаром; если Иосифа разобьёт Святослав, лучше мы посадим на трон Натана, чем страна окажется без правителя; главное — сохранить Богоравного, а царя при нём заменить несложно... Шла серьёзная политическая игра, и никто не знал, кто в конце концов выйдет победителем.