Куренной атаман уманцев Терентий Копыто сидел на скамье перед куренем пасмурней самой грозовой тучи и нещадно дымил длинной трубкой. Время от времени сплевывая горькую слюну в горку пыли, которую мимоходом нагреб возле себя босыми ступнями. Ни для кого не было секретом, что Копыто души не чаял в Непийводе и, где только мог, ставил умелого запорожца в пример всем новикам. Вот и грустил атаман, все больше впадая в тоску и уныние от понимания собственного бессилия. Попал бы товарищ в плен, атаман из кожи б вывернулся, а придумал, как его из неволи вызволить. Но против общества и закона не попрешь…
— Челом тебе, батька! — поклонился куренному Куница.
— И тебе не хворать, сынаш… — тяжело взглянул на молодого казака Копыто. — Давненько тебя на Низу не было видно. С чем пожаловал? Товарищей проведать, или службу нести?
— Отца ищу…
— Отца? — переспросил куренной. — Так, говорили мне: погиб Тимофей… Или нет? Неужто брехали?
— Вот я и хотел подробнее расспросить обо всем Непийводу. Ведь это он, в том последнем для отца бою был с ним рядом.
— О-хо-хо… — вздохнул Терентий Копыто. — Натворил делов наш Иван. Боюсь, что теперь уж только на том свете поговорить с ним удастся. Как он мог? Как он мог?.. А все проклятый хмель! Скольких братчиков сгубил ни за понюх табака. Стерегись зеленого змея, Тарас, пуще бабы стерегись.
— Погодите, батька Терентий, хоронить Ивана. Не виновен он в убийстве Остапа Несмачного.
— А я разве говорю, что виновен? Все горилка треклятая… Небось, померещилось что-то с пьяных глаз, вот и ткнул ножом. Только для казацкого закона это ничего не значит. И платить за глупость самым дорогим придется. Жизнь за жизнь…
— Да погодите вы! Кто о чем, а вшивый о бане! — Тарас от волнения забыл о почтительности, за что тут же получил чубуком люльки по лбу. — Ой! Простите, батька… Оговорился я. Но невиновен Непийвода! Совсем не виноват! Не убивал Иван Остапа! И близко его там не было! Другого убивца искать надо!
— Понимаю, — сочувственно кивнул куренной. — Мне тоже не верится… Но, ничего не попишешь, все на Непийводу указывает. Не отстоять нам, хлопче, Ивана…
— Ну, и зачем ты меня сюда притащил, ирод окаянный? — густым басом, словно в пустую бочку, загудел рядом отец Никифор. — Где горит? Кого тут спасать надобно?
— Отпели уже? — увидев одного из кошевых попов, угрюмо спросил атаман. — Значит, скоро казнь…
— Нет еще… — проворчал отец Никифор. — Вот, халамыдник, прибежал в церковь, уцепился в рясу и потащил меня сюда. И ничего толком объяснить не может. Талдычит лишь, что спасать кого-то надо. Сейчас же говори толком, харцыз, не то прокляну, Христом Богом клянусь!
— Его спрашивайте… — Цыпочка облегченно ткнул пальцем в Куницу и отступил в сторонку. — Он лучше скажет…
Теперь на Тараса уставились оба — куренной и поп.
— Я могу доказать, что Непийвода не виновен. Остапа убил кто-то другой… — Куница говорил медленно, стараясь веско произносить каждое слово, чтобы смысл сказанного быстрее дошел до сознания священника и атамана. И, похоже, достиг цели. Некоторое время оба задумчиво молчали, потом переглянулись и, не сговариваясь, одновременно отрицательно мотнули головами.
— Старый Карпо не мог ошибиться, — промолвил отец Никифор. — Он каждого казака в Сечи по шагам узнает. А уж Иванов серебряный перезвон и подавно ни с чем не спутать. Кстати, а чего это ты его сапоги под мышкой носишь?
— Так, чтоб перезвон послушать… — невнятно буркнул Куница. — У вас, батька Терентий, с Иваном, кажись, один размер ноги. Не хотите примерить?
— С ума сошел, сучий потрох?! — мигом вскочил атаман со скамьи? — Ты что мне суешь?! Запорю!
И так страшен он был в своем гневе, что даже отец Никифор отшатнулся, но быстро пришел в себя и шагнул между куренным и молодым казаком.
— Угомонись, Терентий… Хлопец не дурного отца сын, чтоб подобную гнусность тебе предлагать. Ведь по глазам видно — задумал что-то.
— Все равно не стану… — немного успокаиваясь, проворчал атаман.
— А и не надо. У меня нога тоже не из маленьких…
С этими словами поп взял из рук Тараса один сапог и попытался в него обуться.
— Не лезет… — пробормотал удивленно. — Странно. А с виду, вроде должны быть впору.
Отец Никифор приложил подошву к ступне и опять хмыкнул.
— Ну да. Вот же, самое оно — мой размер. Даже с запасом. Дай-ка другой примерить…
К тому времени куренной немного остыл и стал с интересом приглядываться к действиям попа. И когда тот не смог и второй сапог натянуть, протянул руку:
— Попробую…
Но и у него ничего не вышло.
— Быть того не может, — удивился Копыто. — Мы же с Иваном не один раз, бывало, сапогами менялись.
— Ну, вьюнош востроглазый, — обратился к Кунице поп. — Теперь расскажешь, в чем секрет?
Вместо ответа Тарас сунул руку в голенище, немного пошуровал пальцами внутри сапога и вытащил оттуда какой-то подковообразный серый комок.
— Что это? — протянул ладонь отец Никифор, а куренной сам полез во второй сапог.
— О, и тут тоже самое есть! — воскликнул немного погодя, вытаскивая наружу странную находку. — Что это такое?
— Хлебный мякиш… — ответил поп, к тому времени успевший рассмотреть непонятную подкову, задумчиво поглядывая на Куницу. — Хитро… Как догадался?
— Иван сильно хромал на обе ноги и жаловался, что сапоги жмут…
— Верно, — кивнул головой священник. — Я тоже слышал. Да только внимания не обратил. Как-то не до того было.
— О чем это вы? — вмешался куренной атаман. — Говорите внятно.
— Видишь ли, Терентий… — степенно оглаживая бороду, промолвил отец Никифор, — этот хлопец сумел узреть то, что не только мы с тобой, но и все Товарищество проглядело. А потому приговорило совершенно невиновного человека, не только к смертной, но и позорной казни. Вот оно как получается. Не Ивана слепой Карпо признал, а только его сапоги… Которые, пока пьяный Непийвода в корчме валялся, кто-то другой носил. А что был тот человек Ивана пожиже, то пришлось ему, чтоб обувка на ноге не болталась, подложку сделать.
— Но почему из хлеба?
— Торопился убивец. Опасался, что Иван очнется раньше и пропажу заметит. А чего в корчме всегда под рукой в достатке? То-то же. Но именно спешка, благодаря сметливости Куницы, каина этого и подвела. Когда бандурист гвалт поднял, он, надевая сапоги на Непийводу обратно, впопыхах о мякише позабыл.
— Складно выходит… Но что-то не слишком убедительно.
— Отчего же. Вот ты стал бы совать себе в обувку, которая как раз по ноге, что-то существенно уменьшающее ее размер? Так, чтоб ходить мешало. Глупо, правда?
— В общем, да… — согласился куренной. — А как все остальное? Нож, нательный крестик?
— А ты сам головой подумай… — усмехнулся отец Никифор. — Теперь, когда с сапогами разобрались, у меня словно полуда с глаз упала. Что нож… Поспрошаем у тех, кто в то время в корчме был, и я уверен, обязательно отыщется казак, который припомнит, как Иван просил одолжить ему нож, так как свой задевал куда-то.
— Это, ладно. А крестик?
— Удивляюсь я тебе, Терентий… — осуждающе хмыкнул священник. — Ты же запорожец, а не деревенская баба. Часовых басурманских не раз собственноручно снимал. Вот и скажи мне, много ли тебе доводилось зреть врагов, которые, когда им одной рукой всаживают нож под левую лопатку, а другой зажимают рот… Крика же дед Карпо не слышал?! Так вот, многие ли исхитряются прожить достаточно долго, чтоб успеть повернуться лицом к врагу, вытащить у него из-под рубахи нательный крест и сорвать себе на память?
— Ни одного, — сморгнул атаман. — Ах, ты ж, дьявол, как же я сразу-то не сообразил? И впрямь пелена какая-то глаза застила. Так чего ж мы сидим? Надо бежать, Ивана освобождать!..
— Вот как раз теперь, торопиться незачем… — остановил его поп. — Ивану позорный столб только на пользу пойдет. Совсем к старости сопьется, если не опомнится. Вот пусть и подумает как следует дурной своей головой…
— Сурово… — покачал головой куренной. — Он ведь к смерти готовится! Ему каждый час…
— Вот-вот, — оборвал атамана отец Никифор. — Заодно и о душе вспомнит. Но я не поэтому тебя удерживаю. Епитимию можно б и иную наложить. Ты, Терентий, на радостях о другом позабыл. Ведь, если Иван не виноват, то кто же тогда Остапа Несмачного убил? Вот о чем подумать надо…
— Ну, если сразу не поймали, то теперь уж и подавно не сыскать, — развел руками куренной.
— Думаю, я мог бы попытаться… — отозвался Куница. — Если б мне кто рассказал всю историю с самого начала и поподробнее. А то я только со слов Андрея о случившемся знаю.
— После того, как ты снял обвинение с Ивана, я уже ничему не удивлюсь… — куренной обнял Тараса за плечи и усадил его рядом с собой на скамье. — Закуривай и спрашивай. Я сам на все вопросы отвечу. А если ошибусь в чем, — кивнул на священнослужителя и Цыпочку, — они поправят.
Курить трубку, сидя рядом с куренным атаманом, — честь, которой удостаивались не многие. Поэтому Куница не стал отказывать себе в удовольствии. И только как пыхнул несколько раз дымом, спросил:
— Я вот о чем думаю: за что можно человека убить? При этом рискуя собственной головой. Зная, что если попадешься — пощады не будет. Ну, был бы покойник купцом заморским с мошной толстой или молодым парубком, наставившим кому-то ветвистые рога, а так? За что убивать пожилого казака, которому и так недолго ряст топтать оставалось. В саму пору в монастырь собираться.
— Он и собирался… — подтвердил догадку Тараса поп.
— И в самом деле, странно… — согласился куренной. — Человек не курица, а и той, без надобности, голову не сворачивают. Значит — мешал он кому-то. Знал или видел что-то тайное…
— И что? Столько лет хранил ее, нигде ни словом не обмолвился, а теперь убийца испугался, что Остап проболтается? — промолвил Цыпочка.
— Тоже верно… — согласился с молодым казаком отец Никифор. — Гм, а если он только вчера, здесь кого-то увидел? Например, человека, которого считал мертвым, и потому не упоминал о нем? Несмачный долго в плену у басурман был. Мог, например, лазутчика их заприметить?!
— Или наоборот, — оживился атаман, — тот, кого он мог в чем-то уличить, заметил старого казака первым!.. И убил, исхитрившись при этом свалить вину на Ивана!.. Гм, а ведь все сходится, други!.. Я тоже был в корчме, как раз в то время, когда в нее вошел Несмачный. И припоминаю, что переступив порог, он как-то дернулся и произнес что-то типа: «Да это же…». Но тут к нему подскочил Непийвода, — он как раз забирал у шинкаря кубки с вином, — сунул побратиму один в руку, обнял за плечи, повлек за собой к столу… Ну, а чем все закончилось — вам известно. Вот только кого именно Остап мог узнать, не соображу. Даже не припомню толком, в какую сторону он при этом глядел. Что делать?
— Надо рассадить всех так, как они сидели, когда внутрь вошел Несмачный, — предложил Куница. — Мне тут кое-какое умение по наследству досталось. Думаю, я сумею татя опознать…
— Гм, — оценивающе взглянул на парня куренной, — тогда можно попробовать… Вот только в шинке были казаки со всех куреней, и только моей власти не хватит на то, чтобы собрать их всех вместе.
— А тут власти и не надо, — мотнул головой отец Никифор. — Пойдем, сперва переговорим с Кошевым, объясним ему что, к чему. А потом объявим Товариществу, что Непийвода невиновен, и настоящий убийца, один из тех, кто прошлым вечером был вместе с ним в шинке. После чего попросим всех, добровольно, рассесться по тем же местам, где они гуляли вчера. Как думаешь, все придут?
— Еще бы, — хмыкнул Терентий Копыто. — Отказаться — то же самое, что признаться в убийстве.
Когда Тарас Куница переступил порог корчмы, на него из полутьмы помещения с интересом, ободряюще и настороженно уставились шесть или семь дюжин глаз. Тарас умышленно выбрал то же время дня, когда появился Остап и сразу понял, что все сделал верно.
Днем прижимистый шинкарь огня не зажигал, считая, что для его посетителей дневного освещения вполне достаточно, чтобы не пронести кухоль мимо рта. Поэтому в корчме царил густой полумрак, и только две полосы света от окон ложились на пол.
Тарас внимательно огляделся и кивнул в такт своим мыслям. Всех, сидящих справа от прилавка, можно было сразу отпускать. Свет из окон туда почти не достигал, и, стоя у порога, не только лиц казаков нельзя было различить, но даже очертания их фигур угадывались с трудом.
Те, что слева, были освещены немного лучше, но и тут сходу узнать человека, можно было только на трех местах, одно из которых сиротливо пустовало.
Куница оглянулся на стоявшего рядом с ним Кошевого.
— Понимаете?
— Да уж, ничего мудреного. Всё, как на ладони. Справа одни агнцы, а среди тех, кто слева, — козлище.
— И кто не пришел?
— Все тут… Пустое место занимал Непийвода. Давай, ведун, решай, кто из двоих оставшихся? Только смотри — раз мы уже обознались. Второй ошибки не должно случиться! Мне ясно, что один из них убивец, но который именно? Как наказать татя и при этом не казнить невиновного?
Сидящие в корчме казаки не могли слышать их разговора, но куда были дольше всего направлены взгляды Куницы и Кошевого, конечно же заметили. В особенности те, на кого хоть немного падал свет. Находившиеся по правую руку облегченно вздохнули, а остальные насупились и стали подозрительно поглядывать друг на друга. Но и то, что вот так просто, без веских доказательств, кого-то из них объявят убийцей, все же не верили.
Тарас призадумался.
Ведь Куница в основном рассчитывал на то, что понять, кто обагрил руки в крови, ему поможет колдовское зрение, но просчитался. У каждого сидевшего в шинке запорожца за плечами было не одно сражение, и, соответственно — не один десяток вражеских трупов на счету. И определить, кто из них совершил злодеяние, волшебство было бессильно. Убийцу следовало искать как-то иначе.
Итак, Остап вошел в корчму, издал возглас, а после этого его отвлек Непийвода. Непийвода, который не сидел за столом, а стоял у стойки. Стоял, и отбрасывал тень, загораживая собой одно из окошек…
— Батька атаман, — попросил Тарас громко куренного уманцев, занимавшего одно из мест за правым столом. — Не могли бы вы встать туда, где вчера стоял Иван. Что-то больно много света внутри…
И в тот же миг прогремел пистолетный выстрел. Трудно сказать, в кого целился Ефим Галушка, в Куницу или в Кошевого, но пуля ушла в тростниковую крышу, лишь слегка запорошив глаза тем, кто поднял глаза вверх. Сидевший рядом с Ефимом казак ловко подбил Галушку под локоть, а мгновением позже пудовый кулак Кремня расквасил убийце нос и лишил воли к сопротивлению. Ефим лишь спрятал лицо в ладони и забубнил, как заведенный:
— Бес попутал… Простите, братчики… Бес попутал… Простите, братчики… Бес попутал…
Посылание на нечистого вряд ли облегчило бы участь убивца, если б опять не Тарас. Сегодня Куница пользовался заслуженной славой, и даже Кошевой был готов исполнить почти любое его желание. Поэтому, когда ведун шагнул к Галушке и вполне серьезно спросил: «Где ж ты беса в Сечи повстречать умудрился?», никто не стал ему препятствовать в расспросе.
— Не в Сечи, нет… — быстро затараторил тот, радуясь каждой отсрочке неизбежного конца, отчаянно цепляясь даже за самую призрачную надежду.
— А где? На берегу Речища?
— Д-да… — кивнул тот, слегка заикаясь.
— Место показать сможешь?
— Смогу…
— Эй, Куница! — окликнул парня Кошевой. — Ты, случаем, не Сатану на живца ловить собрался?
— Я бы попытался, да не по чину простому сироме с тенью самого Господа тягаться. Это дело гетманское… А вот одного из его слуг пугнуть бы не мешало. Чтоб козни не строил и казакам жить не мешал. Вообще-то я место, где он затаился и сам заприметил, но вернее будет если еще и убивец то же самое укажет.
— Добро, ведун. Тащи его куда хочешь. Потом решу, что с ним делать. Обычай обычаем, но класть такого говнюка в одну могилу с настоящим казаком, вроде как оскорбление памяти Остапа Несмачного получится. А еще велю отцу Никифору тебя сопровождать. Если и в самом деле бесы завелись, так ему и кадило в руки…
— Пустите, меня, братцы!.. — влился в общий гомон голос Ивана Непийводы. — Дайте спасителя обнять!
— Обнять и сапоги забрать… Пришли, отвязали… А мне кто скажет: стеречь его дальше, или пусть себе катится на все четыре стороны? — проворчал негромко идущий следом за ним сердюк. Но в общей тишине, воцарившейся в шинке в тот момент, когда седоусый казак крепко обнял молодого ведуна, слова Комара прозвучали достаточно отчетливо. И уже через минуту еще довольно крепкие стены питейного заведения тряслись от громогласного хохота, как старая лачуга на свирепом ветру.
Уверенность Куницы в том, что Галушка ведет его именно к уже примеченному ведуном еще с противоположного берега месту, крепчала с каждым шагом. И когда убивец остановился напротив поднимающегося с глубины реки, зловещего свечения, Тарас только перекрестился. А потом, как бы невзначай, шагнул ближе к отцу Никифору.
— Простите, братчики… Бес попутал… — вновь затянул свою заунывную песню убивец, не теряя безумной надежды, что все еще обойдется.
— Как же он тебя попутал, гнида ты последняя?.. — презрительно процедил, не отступающий ни на шаг от Куницы, Иван Непийвода. Спасенный буквально за минуту до позорной казни, запорожец никак не мог сообразить, чем бы таким особенным отблагодарить своего избавителя. Вот и топтался рядом, словно молочный телок возле мамкиного вымени.
— Я рыбу ловил… — с превеликим усердием стал объяснять Галушка, стараясь своей услужливостью задобрить казаков. — Сперва совсем не клевало, а потом — только забросил удочку, оно как дернет! Я подсек и потащил… Гляжу: на крючке перстень золотой покачивается. Забросил второй раз — сережки клюнули. Третий — монисто дорогое. Одни талеры да дукаты…[27] Вот я и подумал, что это течение какой-то старинный клад вымыло. Сунулся лицом в воду — а оттуда, из глубины, на меня глаза смотрят. Да что там смотрят… — он непроизвольно зажмурился, но перекреститься не посмел, опасливо косясь на реку. — Прямо в душу впились! Я дернулся назад, а тело, словно и не мое стало. Совсем не слушается… А страшные глаза все ближе и ближе. Я чуть не уср…ся с перепугу-то.
«Любишь золото?» — спрашивает тот, который из-под воды глядит.
«Кто ж его не любит?» — отвечаю как-то, сам не понимая даже как. Голова-то моя с макушкой в речке.
«А хочешь много-много золота?».
«Хочу…».
«Тогда, сделай так, чтоб молодой Куница не смог с Иваном Непийводой встретиться и приходи на это же самое место. Не пожалеешь…».
«Убить что ли?» — спрашиваю.
«А это, уж как сам хочешь…», — засмеялся искуситель и вытолкнул меня на берег.
— И тогда ты, паскуда, решил сделать так, чтоб меня казнили? — сверкнул глазами седоусый запорожец. — Для этого и в шинок позвал? Мол, разговор важный имеется.
— Нет, — опустил голову Ефим. — Тогда я хотел тебя просто напоить… Потом, под каким-то предлогом сюда привести и в омут столкнуть. Но, когда Остапа увидал — передумал.
— Несмачный знал о тебе что-то постыдное? — быстро спросил Куница.
— Я… Мне… Он…
— Ну, — пнул его в голень Непийвода. — Чего заблеял? Худшего злодеяния, чем ты в Сечи совершил, придумать сложно. Так что не бойся, дважды тебя не казнят. Отвечай: чем Остапу нагадил?
— Мною… выкуп за него… еще тогда… А я… не довез… Цыгане в Коростыне украли… — Галушка вмиг приободрился. — Истинный крест!
— Не пачкай имя Господнее своим поганым ртом! — рявкнул на убивца Иван, но это было излишним. Только Ефим поднес руку ко лбу, пожелав осенить себя крестным знамением, как из зловещего омута выметнулась пятипалая когтистая лапа. Сцапала окаменевшего от испуга иуду за горло и утянула в воду. Только булькнуло…
— Господи, спаси и помилуй…
Отец Никифор шагнул к реке и выплеснул в нее из посеребренного ведерка, свяченую воду, одновременно осеняя расходящиеся круги, нагрудным целовальным крестом.
Ровная гладь Речища в тот же миг вспенилась, вздыбилась и плюнула в попа струей, состоящей из придонного ила, тины и жабьей икры. Но выставленный попом крест, лучше всякого щита отразил бесовскую атаку. И вся эта зловонная жижа упала обратно в реку, даже не долетев до берега.
— Иван, — чуть напряженным голосом обратился поп к Непийводе. — Бери молодого Куницу и уводи его прочь отсюда. Коли нечисть так сильно хотела помешать вашей встрече, значит, вам и в самом деле есть о чем поговорить. И если ты знаешь что-то важное, но молчал, скованный клятвой, или каким иным обетом, расскажи Тарасу все, без утайки. Я отпускаю тебе этот грех. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа — аминь!.. И еще — пошлите кого-то за отцом Кириллом. Пусть поторопится. Силен бес, один я его долго не удержу… В общем, спасибо тебе, ведун, что указал место, где нечистый дух прячется. Теперь все — идите с миром… Благословляю.