Юноша срывал ярость на своем скакуне. Несчастная животина хрипела, прядала ушами и бешеным карьером, надрывая сердце, пыталась убежать от безжалостного кнута, змеиными укусами жалящего круп. Но всадник не замечал ее мучений, в затмении разума продолжая нахлестывать ни в чем неповинную лошадь.

Горечь поражения жгла душу молодого хана. Собственно, вроде бы ничего особенного не случилось, велика беда — не взяли пленных. Сколько их тут было? Трое, четверо?.. Совсем другое приводило юношу в бешенство. Шайтан Панько, или кто он там, не выполнил своего обещания!.. Гяуры успели зажечь сигнальный огонь. И теперь в каждом урусском селении известно, что ордынцы вышли на ловы. Не излитая на вражеские головы, желчь жгла нутро юного хана. И он полосовал и нагайкой аргамака, подсознательно стремясь поскорее оказаться как можно дальше от места своей первой неудачи. А благородное животное от резкой боли било копытами землю и, вытянув шею, в неистовом галопе рассекало грудью степной сухостой.

Остальные воины, вынужденные держаться рядом с повелителем, тоже стали нахлестывать своих лошадей, и вскоре, вполне разумное желание: быстрее уйти от переправы, превратилось в бессмысленную, сумасшедшую погоню. Вот только — кто от кого бежал и кого догонял? Эта ловля призраков растянула чамбул на добрую милю[22], зависимо от резвости и возраста лошадей. Понимая, что в такой безумной скачке они загонят и погубят коней, свое единственное достояние, недавние табунщики возмущенно роптали. Еще немного и кто-то обвинит молодого хана в безумии, а тогда вся эта разномастная толпа, так и не ставшая воинским отрядом, завернет обратно… Хуже позора — и не придумать.

Кучам прошептал про себя несколько слов из Корана и, очень надеясь, что первый, самый слепой и бешеный гнев его высокородного ученика уже поутих, пришпорил свою лошадь, чтоб догнать, роняющего хлопья розовой пены, ханского скакуна.

— Чего тебе?! — окрысился на аталыка Салах-Гирей, когда наставник поравнялся с ним стремя в стремя.

— Не позволит ли, светоч моих глаз, приказать воинам, чтобы они дали роздых лошадям. А то эти собаки готовы загнать до смерти горемычных животных, лишь бы угодить своему повелителю. Но от такого старания только вред. Гяуры не зря придумали поговорку о башибузуке, который в намазе готов лоб об пол расшибить…

Юноша запутался в ливне слов мудрого наставника, которые к тому же слышал через одно, но сумел понять главное: воины ожидают приказа — а, следовательно, остаются покорными и продолжают верить в воинское счастье своего хана! Эта мысль сразу вернула юноше ускользающее самообладание.

«И чего я так взъярился?! — подумал он, успокаиваясь. — Ведь поход только начинается!»

Салах-Гирей взглянул на аталыка и утвердительно кивнул, переводя измученного аргамака с убийственного галопа на легкий шаг.

Кучам немедленно подал условный знак десятникам, и весь чамбул замедлил движение, подтягиваясь и приобретая подобие воинского отряда. А еще чуть погодя, когда дыхание животных стало ровнее и тише, аталык подал еще один знак, приказывая всем остановиться.

Обеспокоенные пастухи-коневоды тут же спешились и принялись обихаживать коней. Заботливо обтирали им потные бока пуками сухой травы, отпускали подпруги, осматривали копыта. Вместе с кумысом каждый степняк впитал непреложный закон Дикого Поля: с добрым конем — домой вернешься, а с увечным — навек в степи останешься.

Пока воины приводили в порядок сбрую и себя, Салах-Гирей отозвал в сторону Кучама.

— Мне, как и прежде, нужен твой совет, наставник, — начал без обиняков юный хан. — Ближайшие селения урусов предупреждены о нас. Значит, люди и сами попрятались, и добро унесли… Что лучше — переждать, пока тревога уляжется, или пробираться в глубь страны? Как по мне, то оба варианта плохи. Долго ждать — нет провианта, а соваться дальше — воинов маловато. Да и какие это воины, — Салах-Гирей махнул пренебрежительно рукой.

— Ну, о еде, мой повелитель, я волновался бы в последнюю голову. Летом степь всех прокормит. Если не дичью, то рыбой. Поэтому, если б не близкий поход Солнцеликого султана, можно бы спокойно ждать своего часа, хоть и до первого снега. Но сейчас лучше поспешить. Если только ты, светоч моих глаз, все еще хочешь нести впереди орды семихвостный бунчук Гиреев. Поэтому я посоветую пробираться дальше. Осторожно, ночью, выслав далеко вперед и по сторонам дозорных. А там — на все воля всемогущего Аллаха! Чуть раньше, или чуть позже, нам подвернется беспечное селение. Ведь гяуры завсегда на «авось» рассчитывают. Уверен: нам даже слишком далеко ходить не придется.

— Очень мудрые и правильные слова, уважаемый учитель, — негромко одобрил выводы аталыка чей-то картавый голос. — А вместе со мной вы проделаете этот путь и быстрее, и проще.

Юный хан с наставником настолько были увлечены разговором, что и не заметили, как на утоптанную лошадьми плешь, вышел давешний неказистый мужичонка, назвавшийся бесом и так уверенно пообещавший Салах-Гирею свою помощь. Здешние травы, хоть и не такие высокие, как на побережье, все еще поднимались выше пояса, и невысокого Панька, сутулившегося под грузом старого седла, до последнего момента укрывали с головой.

Салах-Гирей, как увидел его, даже вздрогнул от прилива ярости.

— Ишак паршивый! Падаль, негодная даже для червяков! — рыкнул едва сдерживаясь. — Ты! Ты… смеешь показываться мне на глаза?! Эй! Кто там! Возьмите его! Жечь огнем! Драть на ремни! Конями разорвать!

Хан порывисто обнажил лезвие ятагана и, совершенно позабыв о прежнем неудачном опыте общения со злым духом, казалось, готов был собственноручно срубить взлохмаченную голову Рудого Панька. Но тот раболепно поклонился и уважительно промолвил, неестественно и страшно выворачивая голову:

— Твое право карать и миловать, сын Повелителя Степи. Но, прошу тебя: умерь свой праведный гнев и выслушай меня сначала… В том, что произошло на переправе, моя вина ничтожно мала. Не провинность даже, а так — глупая легкомысленность. Я не могу утверждать наверняка, но все указывает на то, что у одного из запорожцев, совершенно неожиданно для меня, оказался слишком сильный ангел-хранитель. Очевидно, он и разбудил уже усыпленных казаков. А я, будучи уверен, что все сделано, не проследил до конца. Именно в этом моя вина, и больше ни в чем. Но, уверяю тебя, молодой хан, если доверишься мне еще раз — то не пожалеешь…

— Что?! — затопал ногами юноша. — После того, как запорожцы зажгли сигнальный огонь и переполошили всех на сто верст вокруг, я должен опять доверять тебе? Чтобы мой отряд нашел окончательную погибель в землях неверных? Никогда этому не бывать! Безумец, ты заслуживаешь самое тяжкое наказание и можешь быть уверен: оно упадет на твою голову! Будь ты хоть трижды… шайтан!.. — правда, последние слова Салах-Гирей произнес уже не столь уверенно, наконец-то вспомнив, с кем разговаривает.

— Позволь напомнить тебе кое-что, свирепый и справедливый… — спокойно ответил Рудый Панько, даже не пытаясь освободиться из рук воинов, которые, хоть и с опасением, но повинуясь ханскому приказу, крепко взяли его за локти. — Ведь ты отправился в поход за добычей?.. Так в чем же дело? Возьми ее! Я предлагаю тебе богатое село, которым ты овладеешь без малейшего сопротивления, как самой покорной наложницей. И если захваченные пленники, скот и прочее добро, не удовлетворят тебя — о, надежда рода Гиреев, вот тогда секи мою голову. Ну, что — по рукам? Поклянусь, чем захочешь, — бес призадумался на мгновение и очень серьезно прибавил. — А чтоб мне до скончания веков только по земле ходить и в человеческом облике томиться, если брешу хоть словом…

У всякого ордынца теплеет на сердце, когда он слышит о богатой добыче. Кроме того, юный хан еще не успел позабыть о чародейском могуществе Панька, поэтому он без особого сопротивления позволил бесу уговорить себя.

— Хорошо, Панько-ага, я попытаюсь еще раз поверить тебе, но — клянусь Аллахом, это в последний раз. И если ты обманешь мое доверие…

— Можешь не продолжать, наимудрейший сын своего великого отца, — с едва прикрытой насмешкой прервал Салах-Гирея бес. — Этого не случится. В аду индульгенций нет. И рушить клятву не принято.

— Ты сказал, шайтан… — поднял указующий перст аталык, как бы ставя точку в разговоре. — Мы тебя услышали.

— Да, — кивнул хан. — И где же это село? Как далеко отсюда?

— Всего лишь в каких-то пяти днях пути.

— Пять переходов? — переспросил Салах-Гирей и призадумался. Так далеко забираться в земли неверных он не хотел. В ожидании большого похода слишком мало воинов доверил своему сыну Джанибек-Гирей. — Далековато… Ты уверен, что…

— Вот и хорошо! — довольно воскликнул Панько, распрямляясь совершенно непринужденно и без каких либо усилий, словно и не удерживали его за руки мускулистые нукеры, телохранители хана. — Так далеко от порубежья вас никто не ждет. К тому же, дальше на север начинаются такие пущи, где отряду в пару сотен сабель, затеряться проще простого. Даже если все что ни на есть казаки, ляхи и русичи кинутся вас искать и ловить.

— Что ж, — после достаточно долгих размышлений не слишком уверенно согласился Салах-Гирей. — Попытаю счастья. Но помни: если попытаешься обмануть, я придумаю для тебя такую адскую казнь, что ты себе и вообразить не сможешь.

Во второй раз выслушав столь наивную угрозу, Пасечник Панько криво улыбнулся, но благоразумно смолчал. Он, конечно же, мог заставить этого сосунка повиноваться себе и другим способом, но зачем использовать Силу там, где вполне достаточно обычной хитрости и лести.

— Я велю подать тебе коня… Но, при одном условии, урус-шайтан: ты сейчас же объяснишь мне свой интерес в этом деле… — вмешался в разговор аталык. — Настоящую причину, по которой берешься нам помогать. И постарайся, чтобы я тебе поверил с первого раза. Иначе — клянусь, приложу все усилия, чтоб отговорить хана от сделки пока не поздно! А то и вовсе посоветую: завернуть коней обратно!.. И о своей лютой ненависти к вере христовой лучше не начинай…

— Благодарю за заботу, воин, это лишнее. Я о лошади… Мне на своих двоих, куда ловчее будет, — уважительно, но не подобострастно поклонился Кучаму Панько. — И, если тебе так угодно, объяснюсь. Но, думаю, ты не будешь возражать, что засиживаться здесь — не самое мудрое решение?.. Я ощущаю неподалеку присутствие довольно сильного чародея. Послушайся доброго и дармового совета. Когда ваши кони восстановят дыхание, двигайтесь прямо на север, никуда не сворачивая. Я буду ждать вас в том месте, где ваш хан захочет остановиться на дневку. Вот там и поговорим обо всем более подробно. А для твоего спокойствия сейчас скажу только одно: если все задуманное мною удастся, то юный Салах-Гирей станет живой легендой в исламском мире! И названным братом Солнцеликого султана.

Хан недоверчиво вскинул брови, бросил быстрый взгляд на Кучама, а потом махнул рукой: мол, делай, как знаешь!.. С этими шайтанами только хлопоты одни. Все не как у людей…

А убеленный жизненным опытом аталык, проводив задумчивым взглядом небольшой вихрь, уносящийся прочь, приминая на пути сухую траву и вздымая пыль, негромко произнес:

— Интересно, что же ты, мангус, в этом седле прячешь?

— С чего ты решил, что у него там вообще что-то есть? — удивился Салах-Гирей, с трудом разобрав слова наставника.

— Конь ему без надобности, а со старым, негодным седлом шайтан носится, как пастух с зимним жеребенком. Нет, повелитель, неспроста это. Уж поверь моему чутью. Надо будет обязательно разузнать!.. Помнишь персидскую сказку о джине, заточенном в лампу? Может, и наш шайтан покорится тому, кто сможет его оседлать?.. Не такая уж и глупая мысль, как может показаться сразу. Не такая…

* * *

Разбросанные ордынцами головешки фигуры дотлевали в траве, вздымая вокруг кургана легкую дымку и горькую вонь пожарища. Смола и деготь горят долго, и потушить их не так-то просто. Басурманам надо было заарканить треногу, свалить ее и затащить в реку, а не пытаться затоптать ногами. Тогда она, если б и не перестала сразу дымить, так уплыла б вниз по течению, унося с собой и сигнал тревоги. Все ж в предрассветной мгле дым видно не так далеко, как днем, могли следующие дозорные и проворонить сигнальный огонь, вспыхнувший у Тивильжанского брода. Но бывалые воины тем и отличаются от недавних табунщиков, что сами знают: что и как надлежит делать, а не ждут, пока им прикажут. Задержавшись возле хана, аталык Кучам не успел вовремя перебраться на эту сторону реки, а собирать разметанные вокруг кургана тлеющие остатки фигуры было хлопотно и долго.

Срывая зло, басурмане также разбросали и любовно возведенный казаками шалаш. А, заодно прихватили оставленные в спешке казанок и мешок с припасами. Из всего казацкого имущества на земле, возле кострища, валялся только изгвазданный в грязи и золе кисет, не замеченный или не интересный татарам. В отличие от оседлых турок, кочевые татары не больно привечали зелье, о котором не упоминается в Коране. По причине отсутствия табака во времена пророка Магомета.

Теперь рядом с кисетом, с самым безразличным видом чинно возлежал гепард Пайда.

— Гляньте! — воскликнул Остап. — Это ж, кажись, тот самый кисет, из которого Панько, чтоб его подняло да гепнуло, нас табаком угощал!

Тарас шагнул ближе, но гепард недовольно зарычал.

— Белены объелся, что ли? — возмутился Остап. — Пайда, что за фокусы?! Прекрати немедленно! Что ты, как маленький? Перед людьми меня позоришь. Даже неудобно…

Гепард положил голову на передние лапы и демонстративно отвернул морду, будто враз потерял к кисету всякий интерес, а потом и вовсе отошел в сторону.

— Точно, тот самый, — заверил всех Байбуз, поднимая с земли кисет. — Только затоптан сильно. Видимо, после того, как Панько его выбросил, он не только под сапогами побывал, но и под копытами.

— Покажи! — скорее потребовал, чем попросил Тарас.

— Держи, — удивился такой порывистости нового знакомца Байбуз, но вида не показал. Мало ли какая причина у человека может быть.

Тарас принял от запорожца кисет и бережно вытер с него налипшую грязь.

— Он самый, отцовский… — прошептал негромко.

— Узнаешь вещицу, что ли? — Лис тоже спешился и подошел ближе.

— Моего отца кисет, — подтвердил Тарас. — Вот тут, в углу, видите? Буква «К» улеглась спиной на перекладину «Т». Отец подшучивал еще: мол, лучший герб для дозорного даже придумать трудно. Вся сущность сторожевой службы, как на ладони — взгромоздиться повыше, да ноги задрать.

— И опять таки, у меня не выходит из головы тот нательный крестик… Наверняка не пасечников был… — задумчиво поскреб грудь Остап.

— Тот, что в кисете хранился? — уточнил Тарас.

— Ну, да. Я же рассказывал уже… Когда мы спросили Панька — православный ли он, — так этот сучий сын, крестик из кисета достал. Мне тогда это всего лишь странным показалось, а теперь, думаю, что и крестик у Рудого тоже чужой. Свой, уж точно, в табаке хранить не стал бы, верно?

— Если свой вообще имелся когда-либо… — прибавил хмуро Лис. — Эх, и как мы так опростоволосились…

— Верно, — не менее сумрачно согласился Остап. — И как мы сразу не сообразили? Не зря говорят: если Господь хочет наказать человека, то отбирает у него разум.

— Ну, судя по тому, что вы все остались живы и даже целы — Всевышний вас только пожурил немного, вразумил, так сказать… — шутейно произнес Куница-Павыч, а сам тем временем распустил шнурок и сунул руку в кисет.

— Есть! — воскликнул в тот же миг радостно и вытащил наружу нательный крестик. — Братцы, гляньте! Клянусь всеми апостолами, это моего отца! Значит, жив отец, жив!

«Так вот что спину Призраку жгло! — сообразил Василий. — Ох, и многогрешен был разбойничий атаман, если даже такую малую святость хребтом чувствовал. Прости и помилуй его душу, Господи».

— Не спеши радоваться, парень, — осадил Тараса Лис. — Я не хочу сказать ничего дурного, но с чего ты взял, будто батька твой жив? Крестик-то с живого казака вряд ли бы кто снять сумел…

— Вот именно, — не совсем внятно подтвердил Куница-Павыч. — Отец тоже так думал, когда хотел мне знак подать. Потому что никому, кроме него самого, не пришло бы в голову спрятать крестик в кисет, зашить в седло и — передать вместе с остальными вещами домой.

— Не понятно говоришь… — помотал головой Семен.

— Да, ну как же… — торопливо заговорил Тарас, с той же поспешностью желая убедить и самого себя. — Если казак погибнет, и есть время на погребение, то товарищи похоронят его вместе с нательным крестиком, верно? Верно. Ни одному христианину даже в голову не придет такое богохульство — снять с покойника крестик. Хоть бы тот был из чистого золота и весил изрядно. А если казак завещал реликвию сыну передать, то в кисет, чтоб не потерять, могут и спрятать, да и то — сильно сомневаюсь. Но уж, как не крути, а в кульбаку зашивать все это точно не станут.

— А если похоронить не смогли? Некому было, — и тело нашли басурмане или харцызы? — задумался Остап.

— Глупость говоришь, — отмахнулся от товарища Лис, отвечая вместо Куницы-Павыча. — Эти, конечно, могли б засунуть крестик куда угодно, но уж точно не передали б добро сыну ограбленного ими мертвеца! Я, Тарас, вот чего в толк не возьму. По всему выходит, что Панько Пасечник шел к тебе?

— А что? — удивленно вскинулся Байбуз. — Очень даже… Седло ведь у него и в самом деле с собой было. Только, откуда ты об этом прознал, если вы с ним еще не встречались? Странно, однако?

— Не так все, — отмахнулся Тарас. — Седло отцовское мне товарищ его, казак Иван Непийвода передал. Уже два года как… Только я заглянуть под подкладку не догадался. Вернее, догадался, но только позавчера… А Босоркун его у меня из рук выхватил, и был таков. Кстати, вот вам и ответ: кто на самом деле Панько Рудый. Раз все мое имущество у него оказалось…

— Неужели сам черт?! — всплеснул руками Остап.

— По всему выходит, что так… Либо кто-то очень ему близкий. Родня, так сказать… по бабушке.

— Странная история… — хмыкнул Байбуз. — Но, зачем твоему отцу все эти прятки затевать понадобилось? Неужто нельзя было как-то по-другому весточку домой передать? Менее запутанно?

— Значит, была у него такая надобность, — отозвался, задумчиво супя брови, Лис. — Я не очень хорошо знал Тимофея Куницу, но столь глупо шутить ни один казак бы не стал… А если не шутил, значит, хотел, чтоб весь мир, кроме родного сына, считал его погибшим.

— Это ж каких могущественных врагов надо себе нажить, чтоб самолично — собственную кончину организовывать? — удивленно покрутил головой Байбуз. — Может, за ним тоже черти гнались? Если до сих пор успокоиться не могут? Вот только, чем запорожец сатане так насолить сумел? Интересно…

— Эка невидаль, — не согласился с парнем Семен. — Черти, не черти, а грехи перед панским законом почитай за каждым запорожским товарищем водятся. И никому, кроме кошевого исповедника, о том не ведомо. А иначе, зачем бы на Низовье, всем прибывшим, новое прозвище давали?

— Чтоб равными промежду собой казаки стали, хоть шляхтич, а хоть панский холоп.

— И чтоб ни одна ищейка не смогла разузнать: кем человек в прежней жизни был, — уточнил Лис. — Каждый, принятый в Кош[23], новую жизнь начинает, и только его товарищам по куреню решать — достойный он человек, или ничтожество. Имеет право ряст топтать, или лучше самим утопить его, как слепого кутенка, — от греха подальше и для успокоения совести. Вот и выходит: раз затаился казак, значит, веские причины на то имел. А сыну дал о себе знать, потому как ниоткуда больше помощи не ждет. И только на него одного всю надежду возлагает.

— Вот здорово!.. — восхитился Остап. — Точь-в-точь, как в излюбленной байке деда Карпа!.. — и глядя на недоумевающее лицо товарища, продолжил. — Ну, помнишь, в которой говорится, как казак Иней спускался в ад, чтоб освободить от вечных мук душу своего отца.

— А-а-а… — протянул Лис. — Понял. Только он Инеем уже после возвращения стал. Потому что поседел весь за одну ночь, проведенную в аду. Похоже, — поскреб бритый затылок Семен. — Ты как, парень, в подземное царство заглянуть не собираешься? Компании не ищешь? А то мы радо пристанем, верно, Остап?

— Благодарствую, — поклонился казаку с усмешкой Тарас, у которого при мысли, что отец жив, сразу потеплело на душе и чуточку отлегло от сердца. — Я в ад не тороплюсь. Но, если придется, будьте уверены — казацкой чести не посрамлю. А если и вы мне подмогнете чуток в этом деле, то мы такого жару рогатым зададим, что им от серы тошно станет. Ха-ха-ха…

Вслед за Куницей-Павычем рассмеялись и запорожцы. Только Пайда, на всякий случай, отошел чуть в сторону от молодого ведуна. Зверь хоть и не понимал значение слова «ад», но чувствовал, что место это наверняка, такое же вонючее, как давешний обманщик гость, и не хотел попасть туда даже случайно.

* * *

— А если серьезно? — отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слезы, поинтересовался Лис. — Где искать отца станешь? Имеются какие-то соображения?

— Хороший вопрос, — пожал плечами Тарас. — Мне б кто ответ подсказал…

— И все же? — не отставал Семен. — Куда-то же ты направлялся, прежде чем нас встретил?

— Вообще-то я уже говорил: на Сечь ехал. Думал найти Ивана Непийводу. Расспросить подробнее про тот бой, в котором мой отец как будто бы погиб. Где это было, как именно произошло? Видел ли он сам его тру… — Тарас невольно запнулся, — тело?.. А теперь — даже не знаю. Может, Босоркуна сперва поймать? И от него все разузнать… Прав Остап, без нечистой силы тут не обошлось.

— Ловить черта в поле — это по-казацки! — весело воскликнул Лис. — Славное дело! Я с тобой, друг Павыч! Располагай мной, как посчитаешь нужным. Будь мне атаманом… Вручаю тебе свою го…

— Погоди, Семен… — остановил запорожца Тарас. — Прежде, чем произносить слова присяги, послушай меня. Я ведь пока еще всей правды вам не открыл…

— Помочь сыну отца из беды вызволить, святое дело… — присоединился к Лису Остап Байбуз. — А от кого и как — не столь важно.

— Но…

— Мудро сказал, — поддержал младшего товарища Семен. — Поможем. Но, и ты, коль уж решил исповедаться — продолжай. Не останавливайся. Охотно послушаем. Может, и мыслишка путная в голову заглянет…

«А ведь старшой дозора дело говорит, атаман Тарас, — отозвалась Галлия. — Поведай казакам о хоругви архангельской… Слишком большой отряд тебе ни к чему, но еще несколько острых сабель делу не помеха».

«Вот только о нас троих рассказывать не торопись… — вмешался осторожный опричник. — Сохрани в секрете… Не то, чтоб я опасался подвоха со стороны запорожцев, но — береженного и Бог бережет. Нам еще какое-то время личины поносить не в тягость, а для врага — когда он, наконец, объявится, неожиданность…»

«А ты, Галя, что скажешь? — поинтересовался Куница-Павыч. — По поводу личин. Василию хорошо из-под облаков вещать, ему под седлом не ходишь. Ты хоть и недавно к нам присоединилась, но коль уж так случилось, тоже право голоса имеешь».

«Спасибо тебе, атаман Тарас. Большая у тебя душа, если плененного в бою врага вровень с собой ставишь… — после небольшой заминки ответила татарская шаманка. — Скажу: прав царский опричник. Мудрый военачальник всегда часть силы от глаз противника прячет. Только помни: наш настоящий облик не от всех скрыт. Чародей наведенную личину всегда распознает…»

«Ну, мы тоже не лыком шиты, — хмыкнул Василий. — В случае чего набросим друг на дружку еще по одной одежке. Пусть тогда супостат удивляется: кто и зачем одних зверей в других запрятал, ха-ха-ха. Не бери в голову, Тарас, справимся».

«Ладно, пусть будет по-вашему…» — согласился с друзьями казак и, оглядевшись, уселся на траву, жестом приглашая запорожцев, присоединится к нему.

— Тулитесь ближе, други… Рассказ может долгим получиться, умаетесь, стоя меня слушать.

И, дождавшись пока те присядут рядом, Тарас Куница или, как его теперь все чаще называли — атаман Павыч, слово за слово стал пересказывать новым товарищам историю священной реликвии, доверенной его отцу архистратигом небесного воинства — архангелом Михаилом.

Лис с Байбузом слушали внимательно, с трудом удерживаясь от восклицаний, которые то и дело готовы были сорваться с их губ. И только когда Тарас закончил рассказ, Семен произнес озабоченно:

— Трудное нам досталось дело, братцы. На авось хапнуть этот куш не удастся. Хорошенько обмозговать предстоящую баталию требуется. Ишь ты, как оно все завернулось, прямо как гусеница в листок… Стало быть, сам архистратиг православному воинству помощь оказать решил. О-хо-хо… Славно и печально это, хлопцы.

— Ты чего, Семен?! — удивился Байбуз. — Сами небеса на нашей стороне, а ты кудахчешь, словно наседка над цыплятами.

— Цыплята вы и есть, — вздохнул еще удрученнее Лис, доставая кисет и трубку. — Желторотые и пушистые… Неужто стал бы архангел Михаил в земные дела вмешиваться, если б мы своей силой могли с напастью справиться? Вот и выходит, по всему, что ждет нас битва с врагом многократно могущественнее, чем мы думаем. И хоругвь эту — обязательно найти надо. Иначе несдобровать… Вот только… — казак пристально посмотрел в глаза Тарасу. — Все ли ты нам рассказал, атаман? Не обижайся, но поведанная тобой история так и пестрит дырами, да на скорую руку приделанными заплатами.

— Ох, востер ты умом, Семен, — восхитился Куница-Павыч. — Лис, да и только. Лукавить не стану, кое о чем умолчал. Но, клянусь честью, с того боку беды не ждите. А только помощь, в нужную минуту. Ну, а что тайны до самого донышка не раскрываю — не обессудьте, она не только моя.

— Это ты меня, атаман, прости, — повинился Семен. — Язык, он хоть и в голове, рядышком с мозгами вырос, а бестолочь полная. Помело без костей, одним словом… Раз ты атаман, значит, только тебе решать: что остальным надобно знать, а о чем и промолчать не грех. Думаешь, кошевая старши́на обо всем на свете с нетягами да сиромахами советуется? Подставляй шапку… Иной куренной больше тайн с собой в могилу уносит, чем исповедник.

— Верно, — поддержал товарища Остап. — На то он и атаман, чтобы знать и кумекать: что к чему, зачем и когда?.. А наше дело, казацкое: сабелькой помахивай, люльку смоли, да — помалкивай…

— Вот-вот… — тяжело вздохнул Тарас и удрученно добавил. — В том-то и вся закавыка, что кумекать надо… А если все сразу, в одночасье навалилось и ничегошеньки понять невозможно? Тогда как? Разорваться мне что ли? И за Паньком уследить не помешает, и на Запорожье — с Непийводой повидаться тоже — спешно… Что посоветуешь, Лис? Скажи… коль, умнее…

— А чего тут сложного? — пожал плечами Семен. — Ты езжай себе на Запорожье, а мы с Остапом, тем временем постараемся Пасечника Панька выследить и поймать. Уверен: этот черт рядом с басурманами вертится. Одного не соображу: как потом тебе весточку передать? Где нам друг друга искать? Ведь ни того, что тебе Непийвода расскажет, ни куда следы беса заведут, я предсказывать не берусь.

«А я на что? — отозвался парящий в небе Василий. — Скажи казакам, что оставляешь меня с ними. И если надобность возникнет, то либо их к тебе, или тебя к ним, я привести сумею».

— Беркута с вами оставлю… — повторил вслух Тарас. — Василий меня везде найдет. Скажете только: «Ищи Тараса», а сами — следом скачите. Или меня дожидайтесь. Заодно, он вам выследить ордынцев поможет. Ему сверху далеко видать.

— Как же он узнает, что делать нужно? — удивился Семен Лис.

— Да все просто, — улыбнулся Тарас. — Если орел не беспокоится, значит — все в округе в порядке. А заметит опасность — заклекочет, а то и к вам спустится. Поймете, одним словом, не волнуйтесь. А если вам что от него понадобится, машите руками, а потом — и говорите с ним, как с человеком. Только слова выбирайте проще. Ум у птицы все же не человеческий.

«Но, но, атаман… — притворно возмутился опричник. — Не надо мне перья ерошить!.. А то обижусь и улечу… в ирей. Хотя, нечеловеческий ум можно трактовать и в том смысле, что огромный…»

— Ишь ты, — покрутил головой Байбуз. — Еще и орел ученый. Да, хорошо быть характерником. Жаль, научиться этому нельзя…

— Как знать… — пожал плечами Тарас. — Вон, с Пайдой у тебя самого все как хорошо получается. А я, к примеру, только месяц назад еще был свято уверен, что нежить и нечисть существуют только в бабушкиных сказках да суевериях. Даже домового[24] и то ни разу толком не видел… — ведун помолчал, а потом задумчиво прибавил. — И, если честно, друг Остап, не отказался бы сменять все свое умение обратно — на прежнюю спокойную, размеренную жизнь. И чтоб бабушка жива была…