Молния острой саблей щедро отхватила кусок неба, и вскоре где-то неподалеку загрохотало так, словно тот не удержался на месте и рухнул. И почти сразу густые струи дождя, жгучие, будто вымоченная в рассоле таволга, захлестали по плесу так неистово, что брызги шваркнули во все стороны.

— Не знаю, что видел старый Ной из окна Ковчега, но — или я не Василий Орлов, или нынешняя гроза ничем не хуже той. А хоть бы и поклясться, прости, Господи.

Голос доносился из головы, которая торчала, словно последний арбуз на баштане, прямо посреди бурлящей, вздымающей пузыри реки. Вот только, потому как лицо его было запрокинуто к небу, — угадать какого берега пустился опричник, а к которому хотел прибиться, — было совершенно невозможно. Пока Орлов сам вдоволь не налюбовался безумной яростью молний и не повернулся носом и усами в левую сторону. На восток.

Речка Гнилая Липа получила свое имя не из-за избытка трухлявых деревьев, что густо покрыли оба берега, а за ленивость и неспешность. В тихий, безветренный день в нее можно было смотреться, как в зеркало, и даже рябь не потревожила бы, не исказила отображение. Глядя на эту, присущую только прудам и лужам неподвижность, никто б и подумать не смог, что перед ним та самая река, которая всего лишь в дюжине верст дальше на север, с неистовым ревом раздирала грудь гранитного склона, пробивая себе путь к свободе. Казалось, что разорвав каменные оковы и распластавшись по равнине, она решила отдохнуть, набираясь сил перед далекой дорогой к Черному морю. А что воды реке на всю, сгоряча захваченную, площадь не хватало, то и в самом глубоком месте Гнилой Липы взрослому мужчине было только-только по усы.

Не помышляя об осторожности, а всего лишь прикрывая от неистовства стихии левой рукой бритую голову, Василий прямиком побрел к берегу. Да и чего таиться? Свою часть неприятностей и даже смертельной опасности он уже получил. Уцелел, слава Богу… А считать, что он настолько важен и опасен для нечисти, что она не ограничится первым нападением и вышлет еще и засаду — значит, пришла пора исповедаться и прятаться в монастырь. С такими мыслями на тайной службе царя Иоанна долго не протянуть.

Откуда взялась та стая воронья Василию оставалось только гадать. Скорее всего, виноваты грозовые облака, что затянули все небо. Вот и не заметил черное на черном, еще и ночью. Но налетели круки* (*укр., - вороны) на него не как птицы, а словно псы, натасканные на дичь. Сразу со всех сторон ударили. А клювы, что пики стальные… Обычному беркуту тут и пришел бы конец, даже более крупному. Но Василий вывернулся, — никому в этом мире с человеческим умом и хитростью не тягаться. Хоть живому, хоть и не совсем… Извертелся, как угорь на сковороде, а победил всю стаю. Считал сначала, но после шестого ворона сбился, и больше не отвлекался… Зато и сил потерял изрядно. Чуть не камнем свалился вниз, особенно когда слепящая молния мелькнула совсем рядом, едва не опалив перья. Вот и угодил в реку. Но, как говорится, нет худа без добра… Прохладная вода омыла измученное тело, освежила, придала сил. Да и пить хотелось так, словно пустыню наискосок преодолел…

Выбравшись на берег, опричник приложил козырьком ладонь к глазам и попытался осмотреться. Но яркие всполохи молний, хотя и давали достаточно света, при этом так мельтешили, что уже через несколько минут у Василия от слепящих вспышек на веках выступили слезы, а кроме красных кругов и пятен, он все равно ничего не узрел.

Тогда опричник изменил способ. Он дал глазам немного отдохнуть, а потом стал вглядываться вдаль в те короткие мгновения, когда ночная темень перенимала у грозы свои права. И уже при третьей попытке заметил то, на что в хорошую погоду, скорее всего, не обратил бы внимания, принимая увиденное за низко висящую над горизонтом звезду.

Достаточно далеко, может за версту или две, мерцал слабый огонек. А при такой бешеной грозе, это мог быть только светильник в окне, либо — костер под надежным навесом. И то и другое указывало на присутствие людей. Вполне возможно, что даже приветливых и гостеприимных! Впрочем, подумать над этим у него еще будет достаточно времени. Для начала нужно хотя бы дойти до того места. А посреди ночи, в такую бурю, да еще в совершенно незнакомых местах, это бывает не так просто…

Не зря говорят, знал бы, где упадешь, так соломы подстелил бы. Ну что ему стоило хоть одним глазом взглянуть на землю, когда еще парил в воздухе? Теперь не сопел бы носом, прикидывая: что ждет впереди?

Конечно, степь не горы, где, как всем известно: глазам близко, а ногам далеко, но и здесь путника подстерегает достаточно неприятных неожиданностей. Глубокий овраг, топкий ручей, или еще какая другая пакость могут преградить путь. И черт его знает, как лучше поступить: переться напролом, не зная броду, или — поискать обход? А если искать, то в какую сторону ближе? Не окажется ли так, что ты станешь обходить овраг с правого боку, и отмахаешь черти какой крюк, тогда как слева овраг заканчивался всего в десяти шагах? Тогда возникает вопрос: продолжать идти в избранную сторону или вернуться назад, попытать счастье в другом направлении? Не дойдя при этом до края преграды те самые десять шагов?

Но выбирать не приходилось. Василий вздохнул и зашагал в направлении, хоть и квелого, но вполне четко различимого в ночной тьме, огонька.

* * *

То ли судьба решила, что Василий на сегодня достаточно хлебнул лиха, то ли Пресвятая Покрова и прочие заступники наконец смилостивились над ним и сами цыкнули на шалунью, но более никаких преград на пути он не встретил. И глубокие буераки вгрызались в степь где-то в другом месте, и каверзные ручьи текли в сторонке.

По мере приближения огонек становился более отчетливым, а вскоре сами молнии подсветили опричнику полуразрушенную мазанку, в окошке которой поблескивал желтый, уютный светлячок. Чуть сбоку виднелось нечто, похожее на недостроенный, а скорее всего — полуразрушенный навес. Оттуда даже сквозь густую завесу дождя доносились резкий запах конского пота и тихое фырканье. Это давало Василию определенную надежду на благополучный исход дела.

Во-первых, — татары, встречаться с которыми ему сейчас, совсем не хотелось, не лошадей поставили бы под навес, а сами укрылись там от непогоды. Степняки терпеть не могут замкнутого пространства и толстых стен, поэтому, когда имеют возможность выбирать, предпочитают в доме не сидеть. А во-вторых, — навес был так мал, что даже в лучшие свои времена не вместил бы больше четырех-пяти лошадей. Значит, и в мазанке всего несколько путников, застигнутых грозой. А с двумя или тремя, если те задумают что плохое, Василий как-нибудь управится. В этом молодой и крепкий опричник не сомневался.

Уже смелее, не пригибаясь к земле при каждом сполохе, Орлов пошел к хижине. Но, крепко помня первейшую заповедь воина тайного указа, что осторожность не помешает нигде, никому, никогда и ни в чем, безжалостно освеженную в памяти коварной речкой, — он не сунулся сразу в двери, а присел у окошка и осторожно заглянул внутрь.

В комнате на столе горел не ночник, как думал Василий, а обычный огарок толстой свечи. Зато в других предположениях опричник не ошибся. Возле огонька за столом разговаривали двое мужчин, одетых в добротные жупаны синего сукна. В такие, как правило, любят одевать своих гайдуков[30] знатные вельможи. Днем по цвету обшлагов и вставкам в рукава можно было бы узнать род хозяина, но в темноте все казалось бледным или серым.

Один из мужчин, коренастый, старший летами, чтобы не сказать пожилой, опираясь плечами на стену и повернув изборожденное глубокими морщинами лицо к окну, — благодаря чему Орлов смог предположить его возраст, — негромко, но упрямо от чего-то отказывался. И, похоже, делал это не в первый раз, потому что собеседник — статный, широкоплечий парень, примерно его, Василия, возраста, от такой неуступчивости спутника сильно злился. До бешенства… Он стоял, перегнувшись через стол, тяжело опираясь на него сжатыми кулаками и, едва сдерживая ярость, говорил пожилому:

— Ну, что ты рожу воротишь, пенек трухлявый?! Или тебе денег не надо?! Ты же по утрам едва в седло садишься! Вот, чтобы мне с этого места не сойти, если господин тебя еще этой зимой со службы не прогонит. А что ты выслужил у него за полвека? Кроме рубцов на теле от сабель и панской нагайки? Дулю с маком? А тут, — он сделал неопределенный жест, — три сотни цехинов! Три сотни! Слышишь, Семен? Старый ты дурень!..

— Я не глухой, Тихон… — пожилой гайдук заговорил громче, и Орлов наконец-то расслышал его голос. — Знаешь, ты ведь угадал мои худшие страхи, которые стали терзать меня с того самого дня, когда я впервые узнал о приближении непогоды не глазами, а собственными костями. И если бы эти деньги были предназначены на что-то другое, скорее всего, я дал бы себя уговорить, но не в этот раз. Извини, парень, но не будет тебе моего согласия…

Гром ударил так громко, что полностью заглушил слова старика и тут же повторился, не давая Василию расслышать и последние доводы младшего. А уже в следующее мгновение тот выхватил из-за пояса нож. Затем левой ладонью придержал руку пожилого гайдука, дернувшуюся к пистолю за поясом, и с криком: «Ну, так пропадай!», — воткнул лезвие товарищу в живот, по самую рукоять.

Семен охнул, дернулся вперед, схватился обеими руками за нож, потянул сгоряча его из раны… Но мокрая от крови рукоять, выскользнула из слабеющих пальцев, и старик со стоном, бессильно уткнулся лицом в столешницу.

Убийца постоял над неподвижным телом, потом, словно в растерянности от содеянного преступления, присел на край скамьи. Но, похоже, близость покойника раздражала его. Так как мгновение спустя Тихон вскочил, схватил со стола большой кошель, в котором, видимо, и находились те самые триста цехинов, с пола — седло и, бормоча проклятия, бросился в дверь. А еще чуть позже по лужам заплескали конские копыта…

Не теряя времени, Василий быстро перелез через подоконник и подступил к раненому.

Тот еще дышал, но по бледному лицу и по тому, как вдруг заострился нос, приобретая вид посмертной маски, было понятно, что старик нежилец. Из угла за его плечами повеяло холодной гнилью, и тьма соткалась в странную, размытую фигуру. Хотя, возможно, это только так причудливо ложилась на стену тень от свечи.

Орлов, как и каждый опытный опричник, хорошо разбирался в смертельных ранениях и сразу увидел, что любая помощь бесполезна. И лучшее, что можно сделать — это не бередить рану. Первая жгучая боль уже схлынула, и если нож не трогать, то раненый вскоре отдаст Богу душу без лишних страданий. Но старика, похоже, терзала не только телесная боль.

— Кто здесь? — спросил чуть слышно. И так как Василий замешкался с ответом, настойчиво повторил вопрос. — Христианская душа или басурманин?

— Православный… — ответил Орлов.

Старый гайдук попытался встать, но движение отозвалось такой острой резью в ране, что он со стоном уронил голову обратно на стол.

— Тебе, Семен, лучше не шевелиться… За что тебя тот разбойник подрезал? Скажи мне: что это за сучий сын и считай, что петля уже наброшена на его шею. Ты его, вроде, Тихоном называл? Я не ослышался?

— Знаешь меня? Ничего не вижу… — почти шепотом пробормотал старый гайдук. — Головы не поднять и в глазах темнеет. Холодно… Кто ты? Молитву произнеси над телом…

— Не переживай, — сочувственно пообещал Орлов. — Как дождь закончится — и похороню должным образом и заупокойную молитву скажу…

— Да мне все равно… — неожиданно твердо произнес умирающий гайдук, перебивая опричника. — Пусть хоть псы под плетнями таскают кости Семена Вихрастого, если я лучшего не достоин. Сейчас молитву произнеси! Хочу точно услышать, что христианин рядом.

— А ты не сомневайся… — хмыкнул Василий. — Тех, кто иным богам молятся, в Кош не принимают.

— Казак, запорожец? — явно обрадовался старик. — Правда? — и потребовал. — Побожись самым дорогим для себя.

— Да пусть каждая кварта горилки, которую мне поднесут добрые люди, в смолу превращается, если вру! — уверенно поклялся Орлов, вполне искренне считая, что совместное приключение в компании Куницы и его самого уже сделало казаком. Да и кем он только не был…

— Хорошо… хорошо, — еще больше обрадовался умирающий.

Он так утешился, что даже голос стал заметно бодрее. Еще одной попытки подняться гайдук не сделал, но заговорил отчетливее и больше не соскальзывал в присущий тяжелораненым сиплый шепот.

— Видимо все же есть в этом подлючем мире хоть какая-то справедливость. Как тебя зовут, казак?

— Родители Василием нарекли, а братчики — Орлом прозывают.

— Вот что, Василий, — стараясь придать своим словам как можно больший вес, гайдук заговорил еще внятнее. — Раз Господь именно тебя сюда направил, то прошу исполнить мою просьбу. Сделаешь?

— Последняя воля священна… — пожал плечами Орлов. — Если в моих силах, то почему нет? Двум смертям не бывать, сделаю. Говори…

— Черешнянский сотник послал нас отвезти мурзе Ибрагим-бею выкуп за дочь. Мурза со своими людьми еще неделю будет ждать деньги у Рогатой могилы. Знаешь где это?

— Нет, — покачал головой Василий. — Не приходилось бывать. Я не тутошний…

— Найдешь. Трудно заблудиться… Дорога не сложная… Отсюда — прямо на восток, аж до самой Кривой Балки. Ее не объезжай — а как уткнешься, поворачивай на юг. Могилу с двумя каменными глыбами на верхушке издалека видно. Только поторопись, опричник. Не успеем — девушку переправят в Крым, а там ее уже ничто не спасет. По глупости отцовской Аленка тарам в руки попала. Если б ливень не загнал нас в эту мазанку, я бы уже послезавтра утром отдал деньги мурзе и забрал девушку домой… Эх, судьба!

На такую длинную речь старый гайдук затратил слишком много сил, поэтому замолчал, переводя дыхание. Но поскольку боялся умереть, не исповедавшись до конца, вскоре продолжил.

— Тихон сразу начал намекать, что хорошо бы поживиться за панский счет. Мол, девчонка диво, как хороша — такая и в гареме горя не узнает. А нам эдакое богатство — и воля, и сытая старость. Кто станет искать двух гайдуков? Сгинули в Диком Поле и весь сказ. Не мы первые, не мы и последние… Но я же ее еще маленькой… — голос раненого постепенно угасал. — Тихона прощаю… Не его в том вина — а только голодранства нашего… Деньги многим мир застили. Отдаст добром — пусть живет. Главное, дитя спаси… сними пояс… в нем найдешь… твое все. Прощай, казак… Жаль, что…

Последним усилием старый гайдук все-таки выпрямился и посмотрел на Василия уже невидящими глазами.

— Панночку не бросай, про…

Договорить Семену не хватило ни сил, ни времени. И просить он еще раз хотел Орлова, или проклясть грозился, то уже только ангелам или демонам будет ведомо.

Старик глотнул воздуха, застонал, булькнул кровавой пеной и умолк. Навек. А о столешницу, в последнем поклоне, бухнул лбом уже покойник.

В тот же миг удовлетворенная тьма в углу мазанки исчезла, да и в доме как-то внезапно посветлело. То ли оттого, что в вечность улетала просветленная душа, или — потому, что на дворе занимался очередной рассвет.

Бушевавшая всю ночь гроза тоже как-то незаметно закончилась, оставив после себя щедро напоенную влагой землю. И сонная степь, не выспавшаяся из-за раскатов грома и мелькания молний, довольно укуталась в густое покрывало тумана, силясь еще немного вздремнуть. Хоть часок. Пока летнее солнце окончательно не разгонит мглу.

* * *

Василий уложил покойника на стол, всунул ему в деревенеющие пальцы огарок свечи… Под голову подложил сложенную попону, уста мертвецу запечатал его же нательным крестиком, а веки прижал двумя сребрениками. Хватило бы посмертному паромщику и пары медных денежек, но среди монет, зашитых в пояс Семена, было только десяток серебряных гривен и четыре золотых дуката.

— Если не потеряешь, то и не найдешь… — глубокомысленно пробормотал Орлов. — Хотя лучше б я себе и дальше летел, а старик Вихрастый — жил, да поживал… Надеясь, что добрый пан все-таки не прогонит его на улицу…

Перекрестив лоб мертвецу, Василий бережно засунул цехины обратно в пояс, но подпоясываться не стал. Положил на лавку и вышел во двор. Под ногами захлюпало, словно не по суше ступал, а брел краем болота. О том, чтобы выкопать могилу в такой хляби и думать не стоило. Была бы еще какая-то лопата или мотыга, а так…

Василий огляделся и направился к развалинам навеса. Если на разграбленном дворе где-то и сохранились остатки нехитрого крестьянского инвентаря, то только там. Слабая надежда, но прежде чем начинать рыть землю саблей, пусть и чужой, посмотреть не мешало.

От сгоревшего навеса осталось полторы стены, два столба и три обожженных стропила. Странно, как это пожарище вообще держалось. Под всем уцелевшим верхом сухой земли было столько, что ладонью накрыл бы. Похоже, гайдуки не слишком жалели господских лошадей. Только что от ветра укрыли. Зато, в углу, присыпанная землей и мусором, нашлась старая ржавая мотыга. Бывший хозяин ею разве что навоз выгребал, но и такому инструменту Василий обрадовался, как новехонькой лопате.

Могилу Орлов решил выкопать в углу мазанки. Вряд ли еще кому-то придет в голову поселиться именно в этих руинах. А в доме, может статься, что и земля освящена. Все спокойнее будет лежаться усопшему. Но только Василий наклонился, чтобы поднять с земли мотыгу, как громкий крик и вопли заставили его опрометью броситься в единственный уцелевший угол навеса.

Отголосок битвы невозможно спутать ни с чем иным, кому доводилось его хоть раз услышать! На дворе сожженной усадьбы бушевала жестокая сеча. Кто напал, на кого и как это могло произойти незамеченным — Орлов не знал. Но сабля гайдука осталась в мазанке, и опричнику оставалось только как можно осторожнее выглянуть из своего ненадежного укрытия.

Во дворе перед мазанкой аж роилось от вооруженного люда. Опытному опричнику хватило одного взгляда, чтобы понять, что это не османские воины, а обычные башибузуки. Потому, как и одетые, кто во что, и вооружены преимущественно лошадиными щеками. Однако было их тут слишком много. Трое-четверо сечевиков еще могли бы с ними сладить, — разбойники сильны только в группе, — но одному не устоять.

Как стая волков терзает медведя, налетая одновременно со всех сторон, так и башибузуки вертелись по двору, один наперед другого, размахивая зубастыми цепами и копьями. Мгновение и невесть откуда взявшийся, как и степняки, пожилой казак, защищавший дверь, не уберегся от коварного удара. Твердая лошадиная челюсть с сухим треском врезалась ему в затылок, и крепкий мужчина, как подкошенный упал ничком, а его седой оселедец подплыл темной лужицей.

Нападающие возбужденно заалалакали и всей гурьбой кинулись к мазанке, на пороге которой, сжимая в руке колодку засапожного ножа, замерла перепуганная девица. Бледная, как полотно, ее же рубахи.

И только теперь Василий осознал, что видит перед собой не полуразрушенную, обшарпанную руину, а новенькие, недавно побеленные стены и еще не потемневшую крышу. Но обдумать такую диковинку ему не дали времени.

Как только защитник хаты пал под ударами башибузуков, девушка пронзительно вскрикнула, шагнула вперед, протягивая руку к телу погибшего мужа или, что более вероятно, отца, пошатнулась, но устояла. А в следующий миг, без слез и проклятий — с силой чиркнула себя ножом по горлу…

Василий, уже не заботясь о собственной безопасности, вскочил на ноги, готовый ринуться в само пекло, и… замер. Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Перед ним была все та же, давно покинутая на произвол, заброшенная мазанка. Способная своим видом породить одну только грусть, да уныние. Зато у порога, именно там, где покончила с собой почудившаяся опричнику девушка, смутно угадывалось некое подобие человека. Странная мгла покачивалась, словно развешенная для просушки рубашка, а через беловатую муть тела проступал темный дверной косяк.

— Свят, свят, свят! — пробормотал Василий. — Матерь Божья, спаси и сохрани. Только привидений мне для полного счастья не хватало. Как будто одного обета данного покойнику недостаточно. Я же здесь не по своей воле прохлаждаюсь…

Призрак промолчал и не сделал попытки приблизиться. Но и не исчезал.

— Умерла ты, девонька, преждевременно, — продолжал Орлов. Привычка разговаривать с собой присуща многим людям, которым довелось длительное время оставаться в одиночестве. — С этим не поспоришь. Но я чем помогу? Убийцу Семена, того старика, что в доме лежит, хоть догнать можно. Правда, гайдук простил харцыза. Оставил грехи Тихона высшему судье… — Василий помолчал. — А тех голомозых, которые заставили тебя с собой покончить — где искать? Я же даже лиц их как следует не разглядел… Таких узкоглазых образин в каждом кочевье несколько дюжин. Да и, по совести говоря, не одна ты такая, сердешная. Чтоб за всех вас отомстить — орду в пень вырезать придется. Вот беда… — вздохнул тяжело. — Человек, чтобы уберечься от поругания и неволи, смерть принял, что за военным обычаем только уважения достойно, а церковь — самоубийство грехом считает. Одним из смертных грехов. И даже место для захоронения отводит этим горемыкам за кладбищенской оградой.

Соглашался призрак с опричником или нет, неведомо, но и не возражал. Стоял, лишь немного развернулся в его сторону. Может, внимательнее прислушиваясь к словам Василия, а может — желая лучше приглядеться.

— В дом пустишь? — шагнул ближе Орлов. — Или опять в окно лезть придется? Я с тобой с удовольствием поговорил бы, да времени мало. Мне еще такую же девчонку из плена вызволять надо, а времени совсем в обрез. Кто знает, что с Куницей без меня приключиться может? Тогда, хоть и в самом деле казаковать придется, чтоб Феофану и на глаза не показываться. А еще усопшего без последнего пристанища бросить нельзя. Не по-христиански это. Сама, небось, ведаешь?.. Иначе чего б тебе тут мыкаться? Не по своей ведь охоте твой дух этих руин держится.

Призрак не ответил и на этот раз, но заметно подался в сторону, освобождая проход.

— Спасибо, — как живой поклонился призраку девушки Орлов. — Мне действительно жаль, что с тобой такая беда приключилась. Не знаю твоего имени, девонька, но поверь: имел бы возможность — собственной грудью заслонил бы, а в обиду не дал.

«Аленушка…» — прошелестело тихонечко, словно прошептал кто прямехонько в ухо Василию.

— Что? — встрепенулся опричник. — Кто здесь? Покажись!

Но никто не отозвался. Разве что солнце, привлеченное громким окриком, заинтересованно выглянуло сквозь редеющий туман. И в его лучах все стало более обыденным. Даже призрак приобрел более характерные черты и больше не казался лоскутом потусторонней мглы. Теперь он еще отчетливее напоминал обычную девушку. Но видел ее Василий как сквозь густой дым от костра. Ветерок повеет — вот и лицо проглянуло. Еще раз повеял — вышитый рукав рубашки показался, а там — и вся фигура мелькнула на мгновение. И казалась девушка такой несчастной, такой одинокой, что слезы сами на глаза наворачивалась. То ли от жалости, то ли от того самого дыма…

— Извини, Алена… если я правильно расслышал твое имя, но мне действительно надо поторопиться…

Орлов с трудом оторвал взгляд от призрака и поспешно заскочил в дом.

Тяжело поддался только верхний слой старательно утрамбованного глинобитного пола, а как мотыга продолбила окаменелую глину — дальше пошло гораздо легче… И уже час спустя последнее пристанище для Семена Вихрастого было готово.

Дно могилы Василий застелил попоной. Некоторое время раздумывал над шапкой, но потом и ее пристроил старику под голову.

— Пистоли, саблю, сапоги, штаны и жупан возьму… — произнес, извиняясь. — Если душа чистая, то святые угодники в рай и без пистолей пустят, а что воин перед ними — по глазам узнают. Седло тоже пригодится… Сам знаешь: конский табун в степи легче встретить, чем хорошего шорника. Хотя, тебе теперь одна забота — на небесном перекрестке дорогой не ошибиться… Ну да ничего, если ангелы не пособят, ищи нашего брата — воина. Хоть казака, хоть опричника. Их там много должно быть и, небось, не прогонят.

Орлов перекрестился и стал читать заупокойную молитву. А как сказал «…со духи праведных», то запечатал углы могилы пригоршней пороха, а за отсутствием святой воды — окропил захоронение водкой.

— Ну, спи спокойно, раб божий Семен. Не знаю, какого ты роду-племени, и хорошим или паршивым человеком был при жизни, но то, что на злой уговор не пристал, пусть перетянет чаши весов в твою пользу.

Василий примерял жупан гайдука и покачал удрученно головой — покойник был гораздо щуплее в сравнении с ним. Затем прорезал широкие дыры подмышками и просунул туда руки.

— Был кафтан, стал кунтуш… — буркнул недовольно. Повел плечами — ткань обиженно затрещала по швам, но выдержала. — Не беда что на груди не сходится, зато в спину не дует.

Туго подпоясался поясом покойного гайдука, заткнул пистоли, саблю, последний раз перекрестился на свежую могилу, подхватил седло и вышел из мазанки, которая его стараниями превратилась в усыпальницу.

* * *

Призрак терпеливо ждал за порогом.

Василий хотел сперва обойти его, вернее ее, стороной, но потом раздраженно дернул щекой и решительно подошел ближе. Так, что даже почувствовал лицом дуновение промозглого, могильного холода.

— Послушай меня, девонька. Аленка, верно? Поверь, я догадываюсь, что тебе тут одиноко и грустно, но при всем желании ничем не смогу помочь. Оставаться дольше, нет времени, и с собой взять нельзя. Ведь вам, оседлым, запрещено по миру блуждать.

«Если позовут без принуждения, то можно…» — прошелестело в ответ.

— Как это? — немного растерялся оборотень.

«А ты думаешь, что призраки держатся места смерти потому, что оно нам нравится? Нет, дух, хотя и бестелесный, тоже требует пищи. А здесь земля вобрала в себя нашу жизненную силу. Вот и приходится кружить рядом, пока источник окончательно не иссякнет».

— Вот оно как… — Орлов положил седло на траву и задумчиво почесал затылок. — Весьма интересно и поучительно. Не понял только: причем тут моя добрая воля?

«Чтобы существовать дальше, дух должен найти себе другую пищу».

Словно стесняясь сказанного, призрак девушки склонил голову.

— Проще говоря, человека — чьей силой он сможет питаться? — хмыкнул Василий. — Я правильно понял?

«Да», — еще больше потупилась «Аленка».

— Именно поэтому возле кладбищ, и в других подозрительных местах, иногда находят мертвых людей. Без ран и других признаков насилия, но совершенно седых от ужаса. Ты тоже уже проголодалась, да? Так в чем же дело стало? И зачем тебе мое согласие?

«Не так все, — возразило привидение. Василию даже показалось, что в ее словах мелькнуло возмущение. — Люди гибнут, только если дух хочет отомстить живому. Или — если человек повстречается сразу с несколькими голодными призраками. Ты вот упомянул о кладбищенской ограде. А знаешь, сколько там, рядом неупокоенных душ — самоубийц, утопленников или повешенных? А уверен, что каждый из них сам покончил с собой? То-то и оно! Вот и нечего пенять… Но совсем иное дело, когда все происходит добровольно. Тогда призрак может постоянно находиться рядом с живым человеком и не хватать все подряд, а только снимать излишек».

— Какой еще излишек? — совершенно опешил Орлов.

«А вот рассердишься ты, к примеру, так что даже покраснеешь, или — испугаешься чего до дрожи в теле, это и будет избыток твоей духовной силы. Я его моментально подберу, а ты — успокоишься, совладаешь с собой. Обоим хорошо».

— Мягко стелешь, девонька, как бы еще и выспаться не хуже удалось…

«Попробуй. Отказаться никогда не поздно… А за твою благосклонность я не раз пригодиться смогу».

Призрак с надеждой подался ближе, и опричник почувствовал как его, все еще влажная, одежда мгновенно остудилась, словно на ветру.

— Эй, эй! Осторожнее! Мы еще ни о чем не договорились…

Дух девушки тотчас отшатнулся назад.

«Прости… я подумала…».

— Ничего, — буркнул Орлов. — А, где наше не пропадало. Двум смертям не бывать… Давай попробуем. Вот чудасия… М-да. Если б своими глазами не видел, как ты погибла, никогда б не пристал на такое соглашение. А так — язык не поворачивается отказать. Ты, небось, кроме своего хутора, и света божьего не видела?

«Ты прав».

— Скажи хоть, сколько лет тебе, Аленка?

«Всех вместе, или прожитых в человеческом обличье?»

— Судя по пожарищу, разница не слишком велика, — отметил Василий. — Когда на вас напали? Прошлым летом? Или еще за год до этого?

«Два года тому».

— Неужели за столько времени здесь никто не останавливался на ночлег? Что ты именно меня выбрала?

«Тех, кто столь близко принял бы к сердцу чужое горе, пока не случалось, — просто ответила девушка. — С харцызами и басурманами я бы и сама не заговорила, а купцы или опричники — своими заботами слишком заняты. Вот и выходит, что ты первый такой искренний и добрый».

— Гм, — немного смутился оборотень и перешел в наступление. — Довольно обо мне. И чего вы женщины всегда такие хитрющие? Хоть живые, хоть… не совсем. Лишь бы голову заморочить, а сколько тебе лет — так и не сказала!

«Пятнадцать могло исполниться…»

Опричник отчетливо услышал, как зазвенели слезы.

— Что ж, я согласен, девонька… — проговорил торопливо и, как можно бодрее. — Хватайся за полу жупана, и пойдем. Мне еще Тихона искать. А солнце уже вон как высоко. Еще немного, земля подсохнет, трава поднимется — пропадут следы. Лови тогда ветер в поле.

«Не надо его искать, сам обратно придет».

— Вот как! — воскликнул Василий, и тот час почувствовал, как по его затылку провели прохладной ладошкой. — Сила Божья! — не сдержал изумления, и невидимая ладошка опять погладила его. — Гм… Должен признать, что такое успокоение очень даже приятно. Ты только не переусердствуй, ладно?.. Почем знаешь, что Тихон сам сюда вернется? Духам будущее открыто?

«Не так, чтоб очень, но кое-что мы видим. Но про убивца гайдука я и без заглядывания в будущее могу угадать. Он как на коня вскочил, так прямо перед собой и погнал, верно?».

— Следы на север ведут, — согласился Орлов. — И что из этого?

«Там дальше сплошные топи. Версты через четыре в них упрется и начнет туда-сюда по берегу шататься. А потом и обратно вернется».

— А если брод найдет?

«Не найдет. Туда даже дед мой не совался. К нам только с востока и запада лошадьми подъехать можно. С юга — вплавь или на лодке. А с северной стороны — нет дороги. Хочет, не хочет, а если жизнь дорога — вернется гайдук».

— Ну, не сидеть же мне камнем, — хмыкнул Василий. — Давай, хоть навстречу ему выйдем?

Призрак промолчала, давая опричнику возможность самому принять решение.

Оборотень немного потоптался, переминаясь с ноги на ногу, словно застоявшийся конь, а потом сказал такое, чего вероятно и сам от себя не ожидал.

— Алена, а ты всегда так, ммм… выглядишь? Или можешь, ммм… как-то… ну, это…

«Принять человеческий облик?»

— Точно.

«Могу. Но на это мне больше жизненной силы зачерпнуть понадобится».

— Бери, — махнул рукой Орлов, садясь на землю. — Если никого догонять не надо, то, может, не сомлею? А то мне как-то неловко общаться то ли с облаком, то ли с туманом. Поневоле станешь о здравии собственного рассудка задумываться, хоть и повидал на своем веку всякого разного, а все никак не привыкну. Оборотни, чародеи, нежить всякая, куда не шло, а души неупокоенные — это нечто иное. Не правильное, что ли. Согласна?

«Да».

— Ну и ладно, договорились. Давай, попробуем.

Призрак ничего не ответил, а Василий почувствовал, как он все-таки устал за прошедший день и бессонную ночь. Бой со стаей воронов, путешествие под грозой, когда и раны еще, как следует, не затянулись, убийство, копание могилы сказались даже на его железном здоровье. И если бы не опасения упустить убийцу Семена Вихрастого, он охотно сейчас подремал бы, хоть до полудня.

Мгновением позже Орлов с трудом продрал глаза и присвистнул от удивления. Перед ним стояла прехорошенькая девчонка. С тех бутонов, что вот-вот распустят лепестки. Ставная, русоволосая, чуть курносая, с задорно надутыми губками. И только не подпоясанная, белоснежная сорочка, свободно спадая вниз и закрывая ступни, напомнила запорожцу, что перед ним привидение.

— За подобную красоту и целой жизни не жалко, — сказал Орлов, вздыхая. — Не то, что щепотки… Проклятые людоловы, какой цветок сгубили!

* * *

Все-таки не зря беспокоился Василий и сопротивлялся сну. В иных условиях мог и пропустить Тихона. Назад убийца возвращался медленно, потихоньку, дремля в седле. Не найдя брода в топях, он пустил поводья, доверив лошадям самим выбирать дорогу. А те, измученные безумной скачкой и грозой, уныло брели с опущенными головами, совершенно равнодушные от усталости ко всему на свете. Поэтому, когда к их мордам метнулось белое облачко, они не шарахнулись от испуга, не взвились на дыбы, а просто остановились.

— Не трогай его! — подхватился Орлов. — Это не женское дело!

Аленка и не возражала. Бесшумно уплыла за спину опричника, предоставляя живым самим разбираться в своих правах.

Тихон был так уверен в собственной безопасности, что вовсе не берегся. Он даже не понял спросонья — что это за человек ухватил и держит его коня за недоуздок.

— Ты кто такой, голодранец? — произнес удивленно, еще не разобрав спросонья, во что одет незнакомец, но заметив, что одежка явно с чужого плеча. — И чего тебе от меня надо?

— Возможно, я твоя потерявшаяся совесть… — ответил Орлов. — Слезай, Тихон, приехал.

— Совесть? — узнавая цвета жупана, встревоженно переспросил гайдук, дергая узду. Но Василий крепко держал лошадь. — Эй! Не знаю, кто ты такой, да и знать не хочу, но лучше уйди с дороги по-доброму.

— Меня ты не знаешь, верю, — кивнул Орлов. — А Семена Вихрастого — тоже забыл?

— Семена? Какого еще Семена? — пробормотал тот, испуганно тараща глаза на призрак, присутствие которого только что заметил, и заметно побледнел.

— Не помнишь, значит… — хмыкнул Василий. — Ну, и черт с тобой. Покойник тебя простил, а я не ангел-мститель. И хоть наказать негодяя — дело богоугодное, отдай мне те деньги, что Черешнянский сотник на выкуп дочери доверил, и убирайся хоть прямиком в ад, к черту лысому. Не стану мараться…

— Деньги! — взвизгнул харцыз, хватаясь за эфес сабли. — Деньги?! Так получи!..

Орлов быстро отпустил уздечку, схватил гайдука за ногу и сильно толкнул вверх. Не ожидая такого подвоха, Тихон потерял равновесие, не удержался в седле и грохнулся на землю с другого боку лошади.

— Господь мне свидетель, — очень серьезно произнес оборотень, приступая ближе к гайдуку. — Мне не нужна твоя никчемная жизнь. Но я обещал покойному освободить дочь сотника, а для этого необходимы деньги. Давай сюда кошель, лошадь Семена я тоже заберу, и разойдемся миром.

Но Тихон даже не думал так легко распрощаться с добычей, ради которой убил товарища. Гайдук упруго вскочил и вынул оружие. Саблю и кинжал. Видимо, не слишком опытному парню казалось, что чем больше железа в руках, тем легче достать врага. Или видел при господском дворе, как фехтует знать. Но тяжелая казацкая сабля — не деликатная шпага. Ее полет дагой[31] не остановить. Да и испанская позитура — внешне лихая и привлекательна для женского глаза — для настоящего, смертного боя не годится. Не дуэль…

Всего лишь трижды звякнула сталь, а левый рукав гайдука уже потемнел ниже локтя, а на примятую траву с безвольно разжатого кулака вслед за кинжалом упали тяжелые, черные капли.

Шипя сквозь зубы, Тихон стал в классическую сабельную позицию, пытаясь спрятать раненую руку за спину, но скользким от крови пальцам никак не удавалось зацепиться за тугой пояс.

— Последний раз предлагаю… — мрачно промолвил Орлов, делая шаг назад. — Отдай деньги, песий сын, одну лошадь и проваливай к чертовой матери. От Божьего Суда все равно не убежишь и не спрячешься!.. А там пусть Семен решает, какого наказания ты заслуживаешь…

Тихон зарычал, словно бешеный пес, и кинулся на опричника.

Снова застучала сталь. Раз, второй — и гайдук отпрянул от жгучей боли в груди. Теперь темное пятно расползалось по кафтану и спереди. А в проеме широкой пазухи, заалела нательная рубаха.

— Больше щадить не буду, — предупредил Василий. — Еще раз поднимешь оружие, убью! Клянусь всеми угодниками…

И была в его голосе такая уверенность, что гайдук поверил. Он горестно застонал и бессильно опустился на колени. Искреннее отчаяние Тихона, вырвавшееся из его уст, могло бы и зверя разжалобить, но только не опричника.

— Ну, хватит ныть… Не трать попусту мое время. Мурза вечно ждать не будет. А я не люблю нарушать свое слово. Тем более обещание, данное умирающему.

— На коне… — с трудом проговорил разбойник. — Сам возьми… я не смогу…

Орлов сквозь тонкую выворотку нащупал тугой кошелек и снял с лошади тяжелую седельную суму.

— Все возьму… Дорога неблизкая. А мне спешить надо.

— Хоть что-то оставь, — взмолился тот, все еще не веря, что кровавая добыча ускользает из его рук.

— Не пропадешь. Лето на дворе. Двум смертям не бывать, а одной не миновать… А если и подохнешь — не велика потеря. Семья то у тебя есть?

— Один, как палец.

— Значит, горевать некому. Мне, Тихон, больше на глаза не попадайся. Как, по казацкому обычаю, за убийство наказывают, знаешь?

Гайдук смолчал.

— Вижу, что знаешь… А лучше, мой тебе совет, поселись подальше от людей, да и замаливай грехи. Вон, хоть и в этой мазанке. Заодно, за могилой своей жертвы присмотришь. Тоже зачтется… Ну, все, прощай, Тихон. Если ты только раз с пути истинного свернул, то это еще не велика беда. Золото не одному тебе разум затмило. Покайся искренне — Господь всеблаг и человеколюбец, простит…

«Не слишком легко убийца отделался? Разреши, я тоже его накажу? Хоть немножко… Он сейчас в ужасе и бешенстве, и сила из него ручьем льется. Совершенно напрасно…»

Голос Алены звучал только для Василия, но ответ услышал и Тихон.

— Не надо, дитя. Мне будет неприятно знать, что в тебе есть хоть капля жизненной силы этого негодяя. Если проголодалась уже, то лучше снова ко мне прижмись… Чуток успокоиться не помешает. Только подожди, пока дальше отъедем пару верст. Не хочу, чтобы гайдук мне нож в спину воткнуть попытался, или еще что удумал. А передремать я и в седле могу…