Женщина средних лет сидела на тяжелом табурете у ниши. На ее еще совсем не старом лице, в уголках губ образовались глубокие складки, что говорило о недавней потере родного человека.

Яркие солнечные лучи пробивались сквозь фигурно зарешеченные оконца, слепили зайчиками и заставляли непроизвольно улыбаться. Человек — дитя природы и, неся бремя жизни под солнцем Иудеи, не может не улыбаться ему.

Не было слез. Были покой и смирение. Здесь, у высокого кованого жертвенника в просторной зале молитвенного дома, думалось о вечном, и все земное казалось пустым и напрасным.

Ветхий, но чистый балахон женщины относил ее к небогатому, но благородному сословию ремесленников, не боящемуся летнего зноя и живущему на трудовые доходы.

Сидевший за столом молодой мужчина в римской белой тунике и бордовом плаще внимательно рассматривал ее. Минуту назад он дал знак легионерам, приведшим ее, удалиться.

— Почему ты дрожишь? — спросил мужчина по-арамейски.

— Я не дрожу, но если тебе так угодно… — тихо ответила собеседница.

— При слове Рим все должны дрожать!

— Ты римлянин? — иудейка недоверчиво подняла бровь.

— Я тарсянин. Меня зовут Шаул из Тарса. Запомни это!

— Почему я должна запоминать это? — равнодушно спросила женщина.

— Потому что я один из тех семидесяти, что вершат правосудие! Мы — Синедрион! И в наших руках твоя жизнь! — торжественно провозгласил представившийся Шаулом.

— А что, разве правосудие и лишение жизни — это одно и то же?

— Молчать! — тяжелый кулак Шаула опустился на стол с такой силой, что глиняная чаша едва не опрокинулась, забрызгав водой отшлифованную столешницу…

На крик в проеме широкой двери появились все те же легионеры, которые привели женщину на допрос, — отряд в светло-серых туниках, сверкающих серебром нагрудниках одного цвета с тяжелыми шлемами и ярко-красных плащах. Но, увидев недовольный взгляд «следователя» из Синедриона, воины тут же вышли обратно. В эту минуту сюда вбежал маленький испуганный писец с папирусами в холщовой сумке и тростниковыми палочками для письма в руке. Шаул смерил его мимолетным взглядом, и тот спрятался в углу, поспешно готовясь к скорописи.

— Я мог бы сломать тебе шею одним движением пальцев, — жестоко улыбаясь и шипя от злости, выдавил из себя тарсянин и посмотрел на свою широкую ладонь.

— Да, — покорно согласилась женщина в буром балахоне. — Но тогда для чего было приводить меня сюда? Ты же хотел что-то узнать?

Шаул, обезоруженный речью женщины, встал и, заткнув большие пальцы рук за широкий пояс, сделал несколько шагов вокруг стола.

— Я — иудей, — неожиданно выдохнул он, потерев пальцами короткую черную бороду. Его смуглое лицо совсем не напоминало о том, что еще полминуты назад багровый от злости чиновник готов был броситься на хрупкую гостью. — …И ты — иудейка. Мне бы хотелось что-то сделать для тебя. Отвечай на вопросы честно и не пытайся ничего скрыть от меня. Это сохранит тебе жизнь. Тебе это понятно?

— Да, господин.

— Обращайся ко мне «рав Шаул», я римский гражданин, но раввин.

— Да, рав Шаул.

— Ты поймешь, если я буду говорить по-гречески?

— Пойму, — односложно ответила женщина, с отрешенной улыбкой глядя на лучи солнечного света.

— Я буду задавать тебе вопросы на греческом, ты отвечай на арамейском. Твои ответы должны быть понятны любому члену иерусалимского Синедриона, будь он иудей или эллин.

— Хорошо, господин…

— …Рав Шаул! — еще раз рявкнул раввин.

— Хорошо, рав Шаул, — еще спокойнее повторила женщина.

— Итак, начнем! Как тебя зовут?

В руке писца заходила тонкая палочка, скрипя по длинному полотну папируса.

— …Как тебя зовут? — повторил Шаул.

— Мирьям.

— Откуда ты?

— Из Назарета, ты же знаешь.

— Не пререкайся, а отвечай! — сверкнул глазами грозный римлянин-тарсянин. — Сколько тебе лет?

— Сорок девять.

— Ты замужем?

— Я вдова.

— Как звали твоего мужа?

Ответа не последовало. Шаул уже собрался было вспылить в очередной раз, но Мирьям вдруг посмотрела раввину в глаза. Ее взгляд был чистым и беззлобным.

— Рав Шаул… зачем это все? Ты ведь хочешь узнать о моем сыне…

Желваки дознавателя заходили.

— Да! О смутьяне и отступнике Иешуа!

— Но вы и так убили его. Этого мало?

— Это было не убийство, а справедливая казнь! Или ты считаешь, что власть Рима…

— …Мой муж был плотником, — тихо перебила Шаула Мирьям. — А Иешуа — сыном плотника и никому не делал зла.

— Тогда скажи, почему твой сын Иешуа, сын Иосифа из Назарета, семнадцать лет не приходил на праздник Пасхи в Храм, как полагается любому благоверному иудею?

— Он всегда был где-то в дальних краях с караванами.

— Где бродяжничал и попрошайничал. Да? — с издевкой спросил Шаул.

— Где учился у Всевышнего постигать мир, — смиренно произнесла женщина. — В Египте, в Пальмире и Вавилоне, в Херсонесе Таврическом и в Танаисе Скифском…

— …И там он начал свои безумные проповеди! Да?

— Там он вел беседы с мудрецами о Боге, о жизни, о смерти.

— Как христианский сектант… — продолжал язвить раввин.

— …Как ма[1], — поправила раввина Мирьям.

— Учитель, — усмехнулся раввин. — Откуда же вернулся последний караван этого учителя?

— Из Александрии на реке Гифасис, это в Индии, — продолжала рассказывать Мирьям, не обращая внимания на издевательский тон Шаула.

— …Ты сумасшедшая! Как и вся ваша секта христиан! — не выдержал дознаватель Синедриона. — Вы украли труп вашего предводителя и растрезвонили всем о том, что он воскрес! Вы несете смуту и заслуживаете смерти!

— Что ты знаешь о смерти, рав Шаул? — вдруг спросила Мирьям и писец от испуга выронил свое «перо». Услышать такую дерзость из уст простой иудейки было равносильно грому среди ясного неба. Сам Шаул онемел от неожиданности.

— Ты ведь не жестокий человек? — вдруг мирно спросила женщина. — Я вижу. Ты просто играешь роль, которая тебе выгодна. Ты возомнил себя жестоким после того, как еще юношей убил выводок щенков, отнеся их к речке, подальше. Чтобы никто не слышал… Помнишь, ты хотел испытать короткий меч, который подарил тебе твой дядя?

Шаул слушал с открытым ртом. Мать смутьяна Иешуа вещала о том, что произошло около двадцати лет назад и о чем знал только сам Шаул.

— Тебе казалось, что ты был один. Но ничто не может укрыться от глаз Господа. Что ты знаешь о смерти?.. Затем ты убил множество врагов, потом отправлял на смерть тех, кого считал врагами. Но твой первый грех — кровь невинных маленьких шерстяных комочков — положила начало этому порочному кругу.

Писец уже продолжал скрести в папирусе, закрыв глаза рукой. Слушать такую крамолу было выше его сил. Шаул сидел молча, уставившись в одну точку, а Мирьям продолжала:

— Ты думал о смерти как о наказании… Но ты ошибся, рав Шаул. Ты и твой Синедрион.

— Как?.. — тихо произнес Шаул.

— Он был у меня… — открыто сказал Мирьям. — Уже после казни. Я плакала… А Иешуа сказал: «Прости им. Не ведают, что творят. Они свершили благо. Так было предначертано в Писании. Ведь я умер также и за их грехи…»

Писец в углу отбросил свое орудие письма и закрыл лицо ладонями.

— Откуда ты узнала про щенков?.. — после долгой паузы спросил раввин.

— Считай, что я угадала. Ты все равно не поверишь, как не веришь в то, что мой сын приходил ко мне.

Бесстрашная мать христианского сектанта смотрела на раввина без тени ненависти. Кто она? Несчастная мать человека или счастливая мать Сына Божьего? Она жила, тихо скорбя об утрате, у своей падчерицы, в доме Зеведея и Саломеи. Об этой заботе попросил сам Иешуа, принимая смерть на кресте. Просьбу родителям передал некровный племянник Иешуа — мальчик Йонахан, не отходивший от места казни до самой последней минуты своего дяди. Он все надеялся, что дорогого сердцу родственника спасут…

Воспоминания вызвали слезы, и Мирьям спрятала их за синим платком, натянув его на лицо.

«Красивый платок, шелковый, наверняка Иешуа привез из Индии, — почему-то подумал Шаул. — Сыновья всегда дарят матерям платки, возвратившись из дальних странствий…» Он ведь тоже был чьим-то сыном, и его мать тоже плакала о нем. Но довольно сантиментов!

— Луций! — громко вскричал Шаул после нескольких минут молчания.

Начальник стражи, тучный невысокий римлянин Луций, вышагнул из дверей в сопровождении двух легионеров.

— Уведите ее… эту сумасшедшую, — и раввин, опустив голову на руки, закрыл глаза.

* * *

По иудейским законам тела не должны висеть на распятьях всю ночь. К тому же, мертвое тело должно быть захоронено в течение суток после казни. Но в тот день все пошло совсем не так. Казнь Иешуа совпала с Шаббатом, когда хоронить от заката пятницы до заката субботы не принято. Но появился человек, пожелавший снять мертвое тело с креста и положить у себя в фамильном склепе. И Рим не препятствовал этому. А наутро тело Иешуа исчезло…

Его сторонники превратили это исчезновение в событие, назвав его Воскрешением. Но что было особенно страшно для фарисеев[2]: слово Иешуа ходило в народе.

Опасаясь восстания иудеев, подогретых сторонниками Иешуа, Синедрион решил собрать доказательства для суда над сектой христиан. Для этого нужно было найти тело казненного преступника. Этим и занимался Шаул, допрашивая всех, кого ему удалось задержать с помощью специального отряда римских легионеров.

Большой двор у римских казарм был полон солдат, занятых своими делами. Кто-то нес воду в большом пифосе, кто-то переворачивал сохнувшие на солнце матрацы. Посреди двора конюх прихорашивал взнузданного коня. Тот взбрыкивал и норовил укусить. Шаул чуть прикрыл рукой глаза, ослепшие было от яркого света. Сухими горячими пальцами он вытер взопревший лоб, сложил руки на груди и глубоко задумался.

Расследование, которое ему поручил Синедрион, — выявить зачинщиков среди секты христиан — только началось, а он уже был выбит из колеи беседой с матерью казненного преступника. Почему ему показалось, что Мирьям не лгала? Почему он поверил ей? Нет. Вздор. Побывав среди сумасшедших, начинаешь думать, как они, и в скором времени становишься таким же, как они. Но что же его так терзало? То ли правда, сказанная женщиной, — та правда, которую знал только он. То ли внутреннее ощущение какой-то чудовищной несправедливости, на стороне которой он служил…

Но к делу! Рав Шаул стряхнул с себя бремя раздумий и вошел обратно в дом.

Иосиф из Арифматреи, богато одетый мужчина средних лет с коротко стриженной седой бородой, уже ждал его, сидя за столом. Шаул быстро прошел мимо него и сел в свое курульное кресло.

— Кто взял тело Иешуа из вашего склепа? — не приветствуя уважаемого жителя Иерусалима, спросил молодой раввин.

— Я не знаю.

— Мне сказали, ты честный человек, — Шаул сидел напротив Иосифа, широко положив расслабленные руки на столешницу.

Иосиф тоже был членом Синедриона, но особое положение «дознавателя» позволяло Шаулу вести себя, мягко говоря, бестактно.

— Что ты хотел от меня услышать? — поднял брови арифматреец.

— Синедрион хочет услышать правду о казненном преступнике.

— Их было трое.

Иосиф не лгал. Действительно, рядом с Иешуа на крестах умирали еще двое — Гиста и Десма. Но они, в отличие от учителя христиан, были настоящими разбойниками.

— Не зли меня, уважаемый человек! — начал заводиться Шаул. — Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Иешуа! Меня интересует только он. Сегодня не накажут за правду. Говори!

Иосиф смотрел на Шаула, как старый мастер на подмастерье, которому дали власть в мастерской на один день.

— Почему ты снял тело преступника Иешуа с креста в день Шаббата? — стал напирать на допрашиваемого Шаул.

— Шаббат — праздник семьи. Я — уважаемый и любимый отец семейства. Неужели я не мог поступить в такой день по велению сердца? Иудеям не чуждо сострадание. Или ты забыл? К тому же мне было разрешено…

— …И положил тело смутьяна у себя, в фамильном склепе? — с сарказмом спросил тарсянин.

— Перед смертью равны все. Перед Богом — нет.

Молодой раввин почувствовал, что нить расследования опять ускользает из его рук. Он готов был сорваться, вызвать стражу и начать допрос с пристрастием, несмотря на все регалии и достоинства Иосифа Арифматрейского, но что-то остановило его. Походив вокруг, Шаул посмотрел на писца и поднял руку, что означало: «Беседа пойдет не для записи». Маленький служащий Синедриона с легким поклоном отложил свою палочку в сторону и опустил руки на стол ладонями вниз.

— Скажи честно… ты ведь ученик Иешуа? Не так ли? — вполголоса спросил Шаул Иосифа, нагнувшись к самому его уху. — Правда? Я обещаю, что никому не скажу.

Иосиф держал спину ровно и в течение всей беседы смотрел, не опуская глаз. Его лицо было спокойно. Взгляд прям и тверд. Так смотрят люди, родившиеся знатными и богатыми, привыкшие всю жизнь распоряжаться чужими жизнями. Но сегодня его жизнь могла зависеть от этого молодого и тщеславного члена Синедриона, жаждущего докопаться до истины и снискать уважение в элитных кругах.

— Я был восхищен словом Иешуа и его мыслью, — признался рав Иосиф и добавил с заметным огорчением: — Он не заслужил такой смерти.

— Они вскрыли ваш фамильный склеп и украли тело, — рав Шаул вернул беседу в русло расследования. — И ставят под угрозу Рим и Синедрион.

— Кто — они?

— Твои сторонники — секта христиан, — заносчиво вывалил Шаул.

— Это не ученики Иешуа, — возразил рав Иосиф, чуть склоняя голову направо и упрямо выставив вперед свой открытый лоб. — Не настоящие.

— Говорят, он воскрес, чтобы сплотить Иудею против Рима? — Шаул отвернулся от Иосифа и посмотрел в маленькое окно со снисходящими солнечными лучами. — Мессия… Ты в это веришь?

Умудренного опытом Иосифа было не так просто спровоцировать. Он молчал, по-прежнему чуть наклонив голову и рассматривая молодого раввина. Шаул, расхаживая вокруг знатного горожанина, рассуждал:

— Мы ждем Мессию. Царя. Откуда может быть цезарь в Римской империи? Из Рима. Хорошо, пусть не из Рима, а из богатейшей провинции Римской империи — из Сирии, из сирийской Пальмиры. А Иудея — это отдаленная окраина Сирии. Но Иешуа родился даже не в Иерусалиме. Про него говорят, что он из захолустья, из Назарета, но и это преувеличение, потому что он родился в еще большей палестинской глуши — в Вифлееме. Хуже того, в вифлеемском хлеву…

Вдруг Шаул увидел, что Иосиф бесшумно смеется, и замер на месте. Писец в углу сидел, уставившись в одну очку и стараясь не слушать. Молодой раввин вдруг обмяк, будто потерял весь свой пыл и служебное рвение.

— Скажи мне честно… Он действительно воскрес?

Иосиф грустно улыбнулся и вымолвил:

— Будь он жив, думаю, он обнял бы тебя как брата. Даже после всего, что с ним сделали…

Шаул второй раз за сутки впал в ступор. Такое с ним случалось редко. А скорее — никогда.

— Оставь меня, — вдруг сказал он, бессильно садясь в свое кресло и пряча глаза.

Иосиф уже дошел было до выхода, но резко остановился.

— Ну? — раздраженно воскликнул молодой раввин. Ему совсем не хотелось продолжать общение с Иосифом. Но влиятельный горожанин опять подошел к столу.

— Ты думаешь, «был ли он царем?» — С этими словами Иосиф достал из полотняной сумы венок, сплетенный из колючих ветвей терна, и положил его на стол перед Шаулом. — Я возвращаю его царский венец.

Шаул несколько секунд исступленно смотрел на венец со следами запекшейся крови. Крови человека, которого христианские сектанты считали Богом.

— …И вот еще, — Иосиф вынул из сумы сверток и выложил на стол.

— Что это?

— Убрус[3] с отпечатком лица покойного. Есть еще плащаница, в которую завернули Иешуа, — ответил арифматреец. — Нужны они тебе для следствия?

— Вон! Пошел вон отсюда! — заорал тарсянин, смахнув со стола и сверток, и терновый венок. — Вон!

Иосиф, сохраняя размеренность и спокойствие, удалился.

Шаул же был раздираем внутренними противоречиями. Уже второй допрашиваемый кряду сводил его с ума. Кому верить? Во что верить? Проще всех убить, чем допрашивать. Но сколько же крови было на этих руках, начиная с шести маленьких щенков, убитых им в далекой юности…