В комнате, которую выделили Шаулу в синагоге, было сухо и прохладно. Толстые известняковые стены постройки не успевали прогреваться за день. К тому же, зарешеченные деревянными решетками окна были открыты и помещение отлично проветривалось.

Ослепший раввин пролежал здесь три дня. Сознание его потеряло связь с реальностью, мысли путались, а все тело казалось ватным. Не хотелось ни есть, ни пить. Не было никакого желания жить, бороться за себя и вообще думать.

Шаул не слышал молитв, которые обязательно читали служители синагоги три раза в день, не прикасался к еде, которую ему приносили услужливые иудеи, работающие при синагоге.

Камень молчал, хотя Шаул все это время лежал, касаясь головой черной плинфы.

— Зачем тебе этот камень, убери его! — обращался к Шаулу местный раввин Метушелах.

— Уйди, ради бога, — просил тарсянин. — Дай хоть умереть спокойно.

— Ты не умрешь! — вдруг отразилось в голове Шаула, и раввин даже дернулся от неожиданности. Камень вновь обрел дар речи!

— Что с тобой, рав Шаул? — спросил уже уходящий Метушелах, обернувшись на движение Шаула.

— Ничего, ничего. Иди с Богом, добрый иудей, — откликнулся тарсянин.

— Не упоминай имя Бога всуе, — опять произнес Камень.

— А что, он меня накажет? Меня уже ничем не накажешь. Все равно я скоро умру, — мысленно отвечал молодой раввин…

— Ты не умрешь! — повторил голос Иешуа. — Не для того тебя спасали.

— Кто меня спас? — удивился Шаул. — Ты?

Он совершенно ничего не помнил с момента встречи с христианином и его семьей.

— Тебя спас Рафаэль из Вифлеема, хоть ты и хотел его убить.

— Я не хотел никого убивать. Я не знаю, что на меня нашло, — обиделся Шаул.

— Это уже не имеет значения. Завтра на рассвете Рафаэля и его семью казнят.

— Как?!

— Тебе рассказать в деталях? — спросил Шаула голос Иешуа. — Рафаэля распнут, а над его женой сначала надругаются римские солдаты, а потом закидают камнями, как и ее детей…

— Кто приказал? — взревел Шаул. Он вспомнил, что у старшего храмовой стражи по распоряжению первосвященника есть полномочия принимать решения в случае болезни или смерти представителя Синедриона.

— Они этого не сделают… — возмущенно начал раввин.

— …Сделают, — спокойно перебил Иешуа.

— …Если я прикажу…

— …Прикажи.

Шаул вдруг почувствовал на своей правой щеке тепло от упавшего на него солнечного луча. Но что это? Перед невидящими глазами заиграли расплывчатые пятна света, которые постепенно стали оформляться в очертания комнаты. Вот потолок, вот стена, вот окно, из которого на раввина лились свет, тепло и благость. Шаул из Тарса прозрел.

Окончательно убедившись, что он снова видит, раввин встал и поспешно вышел из комнаты. В коридоре никого не оказалось. Только при входе в строение стояли двое стражников. Увидев Шаула, они тут же преградили ему путь.

— Вам не велено, — виновато сказал рыжий Руфус.

— Что значит не велено? — не понял римлянина Шаул.

— То и значит. Рав Метушелах и начальник стражи Махимус запретили выпускать вас из синагоги.

— Вам нельзя. Вы — безумный и голый, — подтвердил второй стражник.

Только тут Шаул заметил, что совершенно не одет. Он повернулся и вошел обратно в темный коридор синагоги. Как странно: не было гнева, была удрученность. Он сделал несколько шагов по коридору, как вдруг его посетила мысль. Он начал прислушиваться и осматривать боковые комнаты. Одна из них вела во двор, где стоял маленький домик священника Метушелаха. Туда заходил сам Метушелах и великан Махимус.

«Хм… учи, учи… никакого проку, — подумал Шаул. — Почему охрану не выставил, дылда? Ну ладно… Тебе же хуже».

Окинув комнату взглядом, Шаул обнаружил одежду служителя. Она хоть и была ему очень мала, но легко могла прикрыть срам, и уже через несколько секунд крепкий молодой раввин, облаченный в сутану служителя синагоги, стоял у решетчатого окна комнаты. Выждав время, когда дозорный, ходивший вокруг, ушел на другую сторону строения, Шаул схватился за деревянную решетку в окне и что есть силы дернул… Крепкие руки бывшего скорняка сделали свое дело. Решетка была вырвана «с мясом». Путь был свободен. Вспоминая уроки рукопашной схватки, Шаул рыбкой вылетел на улицу, мягко опустившись на руки, и без особого шума в несколько шагов преодолел расстояние до домика служителя синагоги. Здесь, соблюдая максимальную осторожность, он распластался и пополз вдоль стены. Результаты правильной тактики не заставили себя долго ждать. Из окна с обратной стороны домика в тени раскидистого оливкового дерева молодой раввин услышал фразу елейного добряка Метушелаха.

— …Рав Шаул не в себе и больше не может выполнять свои обязанности.

Тарсянин замер, продолжая слушать, что о нем говорят.

— Я пошлю гонца в Иерусалим. Сказать, что раввин Шаул не в себе, — грустно рассказывал римлянин.

— Надеюсь, ты понимаешь, что грозит начальнику стражи, который не уберег дознавателя Синедриона? — начал плести свою паутину хитрец Метушелах.

— Не-е-е-т, — удивленно протянул римлянин.

— Тебя отдадут под суд…

— Как? За что? Я верой и правдой… — наивно возмутился туповатый великан.

— Слушай меня, сынок, — вкрадчиво продолжал Метушелах. — Я много лет служу Богу и знаю, что такое Храм Иерусалимский, знаю, как нещадно карает первосвященник… Я помогу тебе… Ты должен убить Шаула…

— Что?.. — вскрикнул Махимус.

— Ч-ч-ч, — оборвал вспыльчивого римлянина хитрый старик. — Ты должен убить Шаула, а тело спрятать. Как будто его никогда и не было. А гонцу скажешь, пусть передаст, что рав Шаул ушел…

— Да я… — пытался возразить начальник отряда стражи.

— …Ты же римлянин, Махимус! А почему такой глупый? — засмеялся Метушелах. — Или ты хочешь отважно погибнуть просто так? За этого иудея? Он ведь иудей… Но, насколько я слышал, купил римское гражданство. Мог ли он вообще приказывать такому могучему воину, как ты? Да к тому же настоящему римлянину! Кто он такой? От него надо избавиться.

— А когда?

— Вот и я говорю когда, — словно учитель в школе рассуждал дамасский раввин. — Сегодня ночью, после всех молитв. Завтра — нельзя. День казней, и будет много народу… В субботу сюда потянутся верные иудеи на чтение Торы.

— …Хорошо, — после долгой паузы произнес стражник. — Но об этом должны знать только я и ты.

— Ой, что ты! — засмеялся священнослужитель. — Еще меньше. Я, например, вообще забуду… И тебе советую…

— А Рафаэль?..

— …А этих, — служитель синагоги улыбнулся, будто тема иудейской семьи доставляла ему удовольствие. — Завтра вытащим из подвала и казним.

— Но мы еще не посылали гонца в Синедрион! — возмутился Махимус.

— А ты хочешь, чтобы на суде в Иерусалиме они рассказали, как заболел Шаул?

Махимус сдвинул брови.

— Но-о-о… что мы скажем первосвященнику?

— Скажем, что сектанты оказали сопротивление при задержании и ранили… Шаула. Поэтому их казним именем Царя Иудейского. А Шаул, хе-хе… Куда-то пропал…

— Злой ты старик, — обхватил голову руками римлянин.

— Зато справедливый… и умный, — назидательно заметил Метушелах…

Шаул отполз от окна и, выпрямившись во весь свой большой рост, был готов ринуться обратно в окно. Но вдруг остановился. Что делать? Командовать легионерам — глупо. Уже все знают, что Шаула «отлучили от власти». Заскакивать драться с Махимусом и этим стариком — еще глупее. Махимус в полтора раза больше самого Шаула — можно и проиграть, к тому же оружие куда-то спрятали… Рафаэль! Его и женщину с детьми нужно спасти. Пусть идут, пусть скажут людям, что римляне пришли творить произвол. Пусть Рафаэль соберет всех… всех… Нет, пусть просто бежит, взяв жену и детей. Он не может умереть. Не должен! Он помог Шаулу, не дал погибнуть во время этого жуткого приступа эпилепсии.

— Вам помочь, равви? — послышалось за спиной.

Несносный Руфус стоял неподалеку за спиной, не узнав своего бывшего начальника в одежде священнослужителя. Шаулу казалось, что он чувствует взгляд рыжего легионера на спине.

— Нет-нет, сын мой, — не оборачиваясь, ответил на чистом арамейском Шаул, подражая Метушелаху и, взяв клюку у входа в домик служителя синагоги, слегка сгорбился и зашагал куда-то за постройку синагоги. Здесь его встретил дозорный, но не обратил внимания на лицо «старика».

Глуповатый Руфус пошел обратно к центральному входу и вскоре скрылся за углом. Приближался вечер. Он не обещал Шаулу ничего хорошего. Сегодня ночью его придут убивать. Нужно было что-то предпринимать. Но что?.. «Камень!» — вспомнил Шаул и выглянул из-за угла синагоги. «Чисто…» Рискуя быть увиденным, если не стражей, то Метушелахом или Махимусом, молодой раввин беззвучно пробрался к окну с вырванной решеткой. Оно было в тени, и, к счастью, никто во дворе не заметил повреждения.

Шаул ловко забрался в то окно, из которого выпрыгнул полчаса назад, и исчез в глубине синагоги.

— Ну что, приказал? — послышался голос Иешуа как только раввин успел прислонить голову к плинфе.

— Господи! Что делать? Они погибнут… — с внутренним надрывом воскликнул Шаул.

Да, это был совсем другой тарсянин: не заносчивый и надменный воитель, презирающий все и вся, кроме наживы; не лютый дознаватель Синедриона, которым матери пугали своих детей; не свирепый служака, еще более злой, чем немилосердный первосвященник. Это был человек, жаждущий справедливости, — не святой, не великий, не благочестивый. Просто маленький и жалкий, каким может быть любой потерявший поддержку сильных мира сего и надежду на правду. Как часто люди приходят к Богу лишь потому, что им плохо… Пусть это так, но что может быть искреннее этого шага?

Тот, кто совсем недавно был готов убить любого, кто станет у него на пути, лежал и беззвучно шевелил губами. На лбу выступил холодный пот. Шаул ощутил себя ничтожным и бессильным перед человеческой подлостью и коварством.

— Господи, Господи, помоги мне, неразумному…

— Ты сам все знаешь… — вдруг ответил Камень. — Вставай и действуй.

Давно стемнело. Недалеко от синагоги, разбив свои шатры, стоял лагерь верных стражей Иерусалимского Храма. Воины весело пили за здоровье Императора Тиберия. С ними вместе гулял и нынешний начальник стражи, исполинский воин Махимус. На углях, оставшихся от большого костра, дожаривался большой и сочный баран, которого отважным завоевателям любезно поднесли местные жители. Рекой лились хмельные дары местных виноградных лоз.

В атмосфере вакханалии никто не заметил, как совсем рядом по освещенной стене синагоги скользнула тень. А через минуту рав Шаул уже стоял за стволом высокого каштана и наблюдал за двумя стражниками у входа в громадный подвал синагоги. Рука тарсянина крепко сжимала рукоять кованого ножа, которым Метушелах затачивал палочки для письма. Раввин нашел его у большого алтаря в центральном зале синагоги.

Взоры стражников были устремлены в сторону лагеря, где их собратья предавались объятиям Бахуса и ни о чем не думали.

— Махимус обещал нас поменять.

— Ага, жди! Он уж, наверное, и забыл о нас.

Шаул зажал нож в зубах, как заправский бандит. Он был готов в любой момент броситься на своих бывших подчиненных: ударить железным жалом правого, перерубив ему голосовую связку, чтобы тот не смог закричать, затем, выхватив у него короткий меч, отрубить голову второму, пока тот не успел опомниться. Все это было вполне реально. Для человека с боевым опытом такая разминка — не более чем развлечение, чтобы согреться. Шаул выждал момент и выскочил из-за дерева, бросившись в атаку. Подлетев к страже, он… вдруг не стал убивать, а ухватил обоих воинов за шиворот и ударил их друг об друга. Потрясение было такой силы, что мужчины сразу же обмякли, уронили свои пики и опустились на землю.

И вот уже через несколько мгновений, сорвав копьем замок на двери, Шаул проник в подвал. Испуганная Руфь, обняв Сима и Хама, жалась в углу. Здесь же, прямо на холодном каменном полу, лежал несчастный Рафаэль.

— Кто ты?! — вскричала женщина, не узнав в темноте переодетого в священника Шаула.

— Ш-ш-ш, — приставил указательный палец к губам Шаул, давая понять, что кричать не стоит. — Пойдемте скорее. У нас мало времени. Рафаэль!

— Он не может идти, — срываясь на слезы, пояснила Руфь. — У него перебиты ноги.

— Не трогай меня, — сдавленно попросил мужчина. — Лучше я умру сам.

— Это лет через пятьдесят, — усмехнулся Шаул. — А пока…

Молодой раввин с легкостью поднял Рафаэля на руки.

— Руфь, бери детей и за мной! Только не орать! — скомандовал тарсянин и с христианином на руках направился к двери.

— Ой! Что это с ними? — спросила Руфь, глянув на стражников, лежащих при входе.

— Они ударились, — коротко ответил молодой раввин.

Зарево римского костра вдруг осветило его лицо, и Рафаэль задрожал всем телом.

— Шаул?! Нет! Только не это! Не мучь меня! Лучше брось!

— Успокойся, глупый сектант. Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это в подвале… Так, теперь все молчим и за мной!

Пьяная орава римлян не заметила, как Шаул пробрался к коням и вывел своего верного жеребца Цереру. Через несколько минут в одном из дворов Дамаска, в двух кварталах от синагоги, Шаул привязывал к жеребцу покалеченного врачевателя Рафаэля и усаживал в седло Руфь с двумя детьми.

— Поедете в Кутейфу, там вас не найдут. Во всяком случае, будет время отсидеться и подлечиться.

— А как же мои ослики? — жалобно спросил Рафаэль.

— Вот… — смеясь, едва удержался от ругательства Шаул. — Узнаю иудейскую кровь! «Это вы нашего сына спасли от леопарда?.. А где же его сандалии?»… Купишь себе осликов. Я слыхал, в Думе будет большой базар — продадите моего коня. Денег хватит на четырех осликов.

Рав Шаул грустно посмотрел на Цереру.

— Прощай, друг… Так надо.

На глазах Шаула выступили слезы. Он обнял большую голову своего породистого жеребца и поцеловал его в громадный крепкий подбородок, отчего конь захрапел и готов был заржать, но тарсянин успокоил его легким похлопыванием по тому же подбородку.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивал беспомощный Рафаэль. — Ты же римлянин, ты же должен был…

— …Я никому ничего не должен был, — без эмоций ответил раввин. — Кроме тебя. Ты спас мне жизнь, я умею быть благодарным. Все, хватит разговоров. Езжайте.

— Шаул! — обессиленный Рафаэль взял тарсянина за руку. — Мы с женой ждем еще одного сына. Я хотел назвать его Иафетом, но назову… твоим именем. Пусть будет Шаул.

— Назови его лучше Павлом… — тихо ответил раввин. — …Так меня зовет Иешуа.

— Иешуа? — удивлению Рафаэля не было предела. — Ты сказал Иешуа?..

— Н-о-о-о! Пошел! — вместо ответа Шаул стегнул Цереру и, не оборачиваясь, побрел по улице обратно, в сторону синагоги.

* * *

— Теперь ты готов к миссии, — изрек Иешуа.

Добравшись до синагоги, Шаул опять прильнул к черной плинфе.

— Что ты говоришь? Какая миссия? — сокрушенно воскликнул раввин. — Мои руки по локоть в крови! Мое сердце очерствело и стало каменным! Я стольких отправил на смерть, сколько никогда не смогу родить сам. Я стольких убил своими собственными руками, думая только о славе и богатстве. Я стольких предал, идя по головам к своему положению. Мой грех искупить невозможно.

Шаул весь дрожал. Бешено колотилось сердце, и было трудно дышать. Неужели страшная болезнь опять настигала его?

— Нет такого греха на земле, который нельзя искупить. Павел, запомни это! Ибо для меня один кающийся грешник дороже и значимее, чем десять праведников…

— Я сейчас еще одного заблудшего убью и опять стану грешником, — вдруг выдал Шаул, берясь за рукоять меча, который он в качестве трофея взял у одного из стражников у подвала.

— Не смей, Павел! — в первый раз повысил голос Иешуа. — Слышишь меня! Не смей! Не этому я учил тебя.

— А вот мы посмотрим, — усмехнулся Шаул, отрываясь от плинфы и садясь на скамью. Он был готов к встрече своего убийцы.

В разгар шумного разгула Махимус почувствовал, как ему на плечо легла чья-то слабая рука. Обернувшись, он увидел перед собой служителя синагоги.

— Чего тебе? — спросил нетрезвый начальник стражи.

— Надеюсь, ты не забыл, что тебе надлежит сделать? — настойчиво сказал Метушелах.

— Чего?.. Ах, да, — спохватился Махимус, оглядывая пьяных легионеров. Они были настолько «ушатаны» хорошим сирийским вином, что почти ничего не соображали. Эту вечеринку придумал Метушелах, чтобы никто не заметил преступления, которое должно было совершиться глубокой ночью. Винные запасы его погреба после этой вакханалии изрядно поскуднели.

— Самое время, — продолжал служитель синагоги. — Пойдем.

Махимус нехотя встал и угрюмо поплелся вслед за противным стариком. «Убить его? И все кончится! — думал римлянин. — А вдруг не кончится? От старого хитреца можно ожидать чего угодно».

— Давай. А как справишься — я подскажу тебе, где спрятать тело, — почти приказал старый иудей и хлопнул римлянина по плечу.

Римлянин, даже будучи пьяным, остановился в нерешительности.

— Давай, — не сдавался Метушелах. — Что тебе стоит убить его, больного и слабого! Убей этого проклятого тарсянина. Когда я стану главным раввином, я тебя не забуду. Ведь Луций тоже не вечен. А представляешь, как будет звучать: начальник Иудейской Храмовой Стражи Махимус Ужасающий!

Глаза великана-римлянина загорелись. Перед таким соблазном не смог бы устоять ни один уважающий себя римлянин. Вперед!

В считаные мгновенья он преодолел коридор и ногой открыл дверь в комнату, где лежал голодный и слабый Шаул… Вернее, должен был лежать. Комната была пуста…

— Они сбежали! А-а-а-а! Они сбежали! — вдруг раздался шум пьяных голосов, который вывел Махимуса из ступора. По коридору к нему неслись несколько воинов. Они спотыкались и падали, не в силах справиться с сильным опьянением. Они были напуганы, но даже этот испуг не протрезвил их. Бежавший впереди Руфус шлепнулся плашмя прямо перед начальником стражи.

— Махимус! Иудеи сбежали.

— Догнать! — звериным рыком приказал Махимус. — Догнать и убить!

Пьяные римляне кинулись к своим коням, но один за другим стали валиться, не в силах взобраться на них. Кто-то предусмотрительно подрезал все подпруги на седлах. Крики, громкие ругательства и шум разносились на многие и многие кварталы вокруг. Махимус сел на порог синагоги и закрыл лицо руками. Шаул бежал! Как такое могло быть? Что теперь делать? Если обман и самоуправство раскроются, то…

— А-а-а-а-а — а-а! Шаул! Будь ты проклят! — послышался дикий крик Метушелаха из своего домика, и Махимус поспешил туда.

Священнослужитель сидел на полу комнаты и беспомощно водил глазами из стороны в сторону.

— Свиток со списками сектантов пропал… — подавленно сообщил он. — Все пропало.

Из груди Махимуса вырвался такой рев, которого, пожалуй, Дамаск не слышал со времен своего основания. Громадный римлянин выхватил меч и бросился на подлого иудея, первым же ударом отрубив ему руку. Священник взвыл и ничком упал на пол, хватаясь за обрубок у самого плеча. Второй удар рассек ключицу и встрял по самую рукоять в грудную клетку. Открытые неживые глаза старого иудея уже не видели, как разъяренный Махимус все рубил и рубил уже мертвого в куски, в страшное дымящееся месиво…