Зовут Эмине. Возраст — хорошо за сорок. У бесправной женщины востока Эмине было пять магазинчиков всякого гламурного хламья, типа бусиков, стразиков, цацек, пецек, кружавчиков и проч. Все эти пять магазинчиков Эмине держала с самой своей бесправной юности. Ну как почил ее батюшка в бозе, оставив на старшенькую, к тому времени уже семнадцатилетнюю Эмине, трех младших сестриц и болезную матушку, так Эмине и взялась за бизнес. Деваться-то ей было некуда — сестрицы хотели жрать, а матушку надо было регулярно укладывать в больничку. Вот Эмине и впахивала. Закончила восьмилетку, а дальше уже и некогда было — все время занимали эти стразики, кружавчики, цацки, пецки, дикая конкуренция, чиновничьи препоны, проходимые лишь за счет взяток, регулярные экономические кризисы и проч. и проч. К сорока годикам Эмине крепко стояла на кривых ногах, пристроила всех сестриц, похоронила мать и успела сама раза три сменить статус сначала на замужнюю, потом на вдову, потом снова на замужнюю.
Познакомились мы с Эмине, когда я завалила в одну из ее лавчонок с целью приобрести коробочку под пуговицы. Она как раз там пила чай и орала на прыщавую продавщичку. Орала, не повышая, между прочим, голоса, отчего продавщичке становилось еще хуже.
— Ну не идиотка ли, — обратилась Эмине ко мне и картинно развела ручищами. — Ну кто так товар расставляет. Талдычу ей, талдычу, что в этом сезоне нужно вот эти вот бусинки поперед прочих вешать, и что молодежь сейчас все больше розовенькое любит, поэтому всякую розовую штучку следует держать на виду…
Я улыбалась. Улыбалась я еще целых полчаса, пока меня поили сперва чаем, потом кофе, потом снова чаем, потом кормили лукумом, а потом рассказывали про тупого второго мужа, который не может отличить качественное кружево от подделки, и которого посылать за товаром и не надо бы, а выбора-то и нету.
— А иначе он себя чувствует иждивенцем и очень переживает. Приходится вовлекать в бизнес. А куда ему бизнес? Он же у меня тюфяк… — сокрушалась Эмине. — Люблю гада… А ты возьми еще вот эти вот сережки в ушки, и еще вот эту накидку на плечи, а еще вот смотри какие заколочки.
За чай, кофе, рассказ о превратностях мировой экономики и необходимости вступления Турции в ЕС мне пришлось вместо одной коробки для ниток накупить гору ненужного гламурья и довольной отправиться домой.
Через полгода я столкнулась с Эмине возле другого ее магазинчика. Там же я познакомилась с ее «тюфяком» — благообразным лысым дядькой с извиняющейся улыбкой и некрасивой родинкой на лбу.
— А это мой супруг дорогой, — ворковала Эмине. — Если бы не он, ничего бы я сама и не сумела, и все бы развалилось к шейтановой бабушке, а вот ведь как повезло-то мне, такой мне пробивной и деловой бей достался по воле Аллаха… Сейчас вот поедем в Мертер за товаром — кружева надо отобрать.
Они сели в машину — Эмине за руль, «дорогой супруг» рядом, и фрррр — фордик скрылся за поворотом.
— Значит, так. К окну бисер помельче, там сейчас солнце — выгодное освещение, это важно. А вот в эти корзиночки цветы бумажные. И смотри, чтоб цвета сочетались. Митенки убери — уже давно не сезон. Да, еще… Вон те кружева из говна вообще не выставляй — не позорься. Мы потом ими наволочки отделаем и впарим кому-нибудь.
Она инструктировала новую продавщицу, а я стояла в дверях и ждала, когда Эмине обратит на меня внимание.
— Ой. Лариса ханым! Заходи, заходи. Чаю будешь? Ну ты подумай только, из-за этого Саркози опять не пустили нас в ЕС. И как после этого жить? Слушай, а давай откроем там у вас, в Москве, магазинчик типа моего. Я тебе буду слать товар, а ты…
Я улыбалась. Мне нужна была шпулька капроновых ниток, но я уже заранее знала, что без пакета бестолкового гламурья мне отсюда не выбраться.
Должность начальника отдела логистики нашей фабрички (пять тыщ персонала) Дамла ханым выбила с кровью — подсидела предыдущего шефа — хитрожопого усатого господинчика со связями в министерстве здравоохранения. Подсиживала она его лет пять, своих целей не скрывая. Нет. Дамла ханым не кляузничала руководству, не воровала счета-фактуры, не фальсифицировала отгрузочные документы. Она работала! Она работала так, что когда я впервые увидела ее субтильную фигурку за рулем вилочного погрузчика — прихренела. Дамла знала все. Просто все. Она наизусть могла перечислить все пятьсот наименований медикаментов, знала, на каком складе что хранится, куда, когда и что надо отправить. Она была просто живая складская программа, не дающая сбоев. Ее боялись начальники цехов, перед ней трепетали рабочие, а экспедиторы при звуке ее голоса бледнели и превращались в неслышные тени, способные произносить лишь одну фразу: «Так точно, ханым эфенди».
С Дамлой мы сидели в соседних кабинетах, и она частенько забегала ко мне покурить и хлопнуть чашку кофе с коньяком (коньяк, предназначенный на представительские цели, хранился в складике, примыкающем к моему персональному офису).
— Слушай. А посчитай мне мой склад, а. Я ж буду полдня мучаться, — подлизывалась я. Экспортный склад находился в моем подчинении, и мне было жутко лениво вбивать все эти цифири в эту дурацкую систему, чтобы потом все пересчитывать вручную.
— Ларис, ну я ж тебе поясняю, тут нужно просто формулу запомнить… — начинала она, но увидев мое вытянувшееся лицо, махала рукой и быстро калякала какие-то столбики значков на обрывке бумажки. Пять минут — и результат готов. Мне оставалось лишь распечатать красивую докладную и поставить свою подпись.
— У нас тут такое безобразие, беспорядок. Бренд-менеджеры тупые, финансисты — тупые, бухгалтерия — тупая. Все тупые! Пидарасы, а не работники. — Дамла была весьма несдержана на язык.
Однажды мы поехали с ней к новому перевозчику. Мне нужно было договориться об отгрузке в Румынию, ей заключить договорчик по местным поставкам. Чёрт! Да я никогда в жизни не видела ТАКОГО переговорщика! За полчаса она нагнула, вывернула наизнанку, выжала как лимон и доброжелательно растоптала всех, кто там был на этой встрече.
— Как вы с ней работаете? — в ужасе шепнул мне хозяин транспортной конторы.
— Нормально работаем…
Правда, мы с ней очень нормально работали. Она тащила на себе «мой» склад, разгребала мои хвосты, орала на «моих» кладовщиков и строила «моих» грузчиков. За это я ее слушала. Внимательно. Дело в том, что Дамла дико хотела замуж. Замуж ее никто не брал. Лицом Дамла не удалась, фигуркой тоже, характер у нее, как сами понимаете, тоже не ахти… Короче, к тридцати пяти у Дамлы имелось все: карьера, дом, счет в банке, прекрасное будущее…
— Завтра вот мама пригласила знакомых. У них сын разведенный, — делилась со мной Дамла. Матушка Дамлы — суровая дамочка — профессор Босфорского университета, давно и безуспешно пыталась устроить дочкину жизнь.
— Ну как? — спрашивала я Дамлу на следующее утро.
— А… — отмахивалась та. — Пузатый старикашка какой-то. Да и не хочу я замуж. Я женщина свободная, обеспеченная.
Я вздыхала. Опять Дамла не приглянулась потенциальному жениху. Да. Дамла же была девственной. Она призналась в этом, чуть краснея. Не оттого, что она стеснялась своей поздней девственности, а оттого, что решилась заговорить на такие темы.
— Был у меня один… Ну он вроде захотел, а я чего-то постеснялась. Ну и… Дурра, да? — спрашивала она меня. Моя русскость априори считалась за сексуальную осведомленность.
— Отчего ж дура? Но, может, и дура. Ребеночка бы хоть родила.
— Родила… Куда родила-то? А то ты не знаешь, что у нас одиночка с ребенком… Меня мать убьет. А что соседи скажут? Да и работу наверняка потеряю. Ребеночка!!! — Дамла злилась, вскакивала, шла на склад и там выплескивала свое либидо на вилочный погрузчик.
А потом к нам из Германии прислали нового начальника отдела развития бизнеса. Красномордый дойч, типичный до смешного, до омерзения пункутальный и двинутый на работе. Вот на почве общей бизнес-двинутости они и сошлись. То, се. Дамла стала реже забегать ко мне, зато частенько околачивалась на пятом этаже в кабинете с табличкой: «Ханц Ирмлер. Начальник отдела развития бизнеса».
Сплетни попозли через месяца три. Дамлу у нас не любили. Поэтому сплетничали тщательно, с большой фантазией и некрасивыми деталями. А деталей, я вам скажу, набралось прилично. Ну и когда однажды после окончания рабочего дня, когда все, включая уборщиц, уже разъехались по домам, главный технолог зашел в переговорную, чтобы забрать забытый диск с презентацией… тогда разразился скандал. Дамла в характерной позе сидела на пафосном дубовом столе, а Ханс в характерной позе знакомил ее с основами отношений между М унд Ж. Такая вот банальщина!
Дамлу вежливо поперли вон. Даже выдали положенное выходное пособие в размере пяти окладов. На четыре она купила новый БМВ, а на пятый пошла по магазинам за шмотьем, прихватив меня с собой.
— Такая вот пидарасская история. Как и вся моя жизнь. Послала резюме в Пфайзер. Завтра на собеседование.
— А Ханс чего говорит? — поинтересовалась я.
— А чего ему говорить. У него жена в Дюссельдорфе. Детей двое. Да и не нравится он мне.
— Дура ты, Дамла, — вздохнула я. — Как есть дура. Хоть не беременная?
— Хуй тебе, а не беременная! — заржала она, обнажая розовую десну. — Хотя, может, и зря.
На Пфайзер ее не взяли. Доброжелатель из «наших» доложил знакомцу из Пфайзера о случившемся казусе, и сплетня поползла по отраслевым конторкам, обрастая враньем. Через полгода Дамла устроилась на крупную фирму, но уже не в нашей отрасли. Еще через полгода подсидела тамошнего логистического босса.
А потом я уехала.
Она как-то позвонила мне. Сказала, что работой довольна, хотя все кругом пидары и ничего не умеют. Сказала, что мама ее уехала в Штаты не то на ПМЖ, не то еще что. Потом замялась… сказала, что живет не одна. Я, если честно, заволновалась. Решила, что дура вляпалась опять в какую-нибудь фигню. Нет. Оказалось, она оформила опеку над трехлетней девочкой и та ее зовет мамой. (Здесь все должны рыдать, хотя это правда.)
Найлан — это нечто. Это, я вам скажу, что-то с чем-то! Это то, что донести словами нельзя, и то, во что почти не верится. Найлан — высокая, подтянутая, аккуратная, спокойная, уверенная, умная, тактичная, доброжелательная. Аристократка.
Не принцесса на горошине, не маисовая королева, не сбоку припека, и не «ах, мы голубых кровей». Девичья фамилия Найлан в Истанбуле — это как Шереметьевы в Москве. Кто не знает прадеда Найлан — тот гяур, типа меня, и точка. Кто не знает деда Найлан — тот тоже гяур. И главное, что сама Найлан это свое османское голубокровие несет спокойно, не выкаблучиваясь, не задирая маленький носик. Отец Найлан — бывший посол одной из европейских стран — сед, строг, капризен и курит сигары, которые ему шлют из Аргентины его аргентинские друзья — владельцы заводов, газет, параходов. Мать Найлан родом из Измирских помещиков — статная старуха с тихим голосом. Но когда она поет, аккомпанируя себе на стейнвее, голос становится глубоким, густым, звучным. Картавое «р» идет ей необычайно, и она сокрушается, что дочь так и не удосужилась выучить французский и ей не с кем поболтать дома. «Вся эта мода на америку, — „америка“ звучит с парижским прононсом — до добра не доведет. Зачем? Ну зачем все эти проамериканские настроения у нашей молодежи. Это так… так вульгарно».
Не знаю что там «вульгарно», но Найлан с ее бостонским БА и техасским МБА ведет себя так, что все рядом с ней выглядит как слободской трактир с лубками на стенах. Сотрудники женского и мужеского пола это чувствуют, поэтому избегают долгих бесед с «нашей королевочкой», чтобы не попасть лишний раз в положение ниже плинтуса.
Нет. Найлан не высокомерна. Найлан не снисходительна. Найлан не где-то сверху в эмпиреях. Она тут, рядом. Вся такая простая — простая, как пара шерстяных носков. Но вот любопытно, обслуживающий персонал — люди, которые четко ощущают свое подчиненное положение и этого не стыдятся, при виде Найлан становятся такими… послушными, что ли. Робкими. Нежными. Чуют нутром хозяйку. Это мы — типа тоже ровня Найлан лезем из кожи вон, чтоб ненароком не согнуть голову в почтительном «как вам будет угодно, ханым эфенди». А обслуге проще. Она и говорит так: «Как вам будет угодно, ханым эфенди». И первый, самый свежий чай, и самый лучший кофе, и самый вкусный пирожок несут не директору, а ей — простой такой манагерше экспортного отдела.
Мы год делили с ней один кабинет на двоих. Спрашивается, вот почему я села у двери, оставив лучшее место, то, что возле окна, для Найлан? Впрочем, я как-то потом уже к ней привыкла. И к ее всегда таким незначительным просьбам, воспринимаемым моим гегемоньим подсознанием как приказ, и к ее манере благодарить — словно одаривать шубой с плеча, и даже к ее странному юмору — совсем английскому.
— Фак! Я бы сдохла с этой сидеть весь день! — наша секретарша Айлин таращила подведенные синим глаза и ужасалась.
— А… Ничо. Можно жить.
У Найлан был муж — наполовину турок, наполовину англичанин. Это был такой крепкий дядька, очень состоятельный, очень умный, очень воспитанный. Я так понимаю, этот полукровка никаким таким генеалогическим древом похвастаться не мог, поэтому Найлан у него вызывала те же чувства, что и у нас. Он каждый день заезжал за ней в обед и они шли потреблять дары моря в близлежащий ресторан. Между собой они разговаривали тихо-тихо, обращаясь друг к другу на «вы».
Меня это поражало. Меня это удивляло. Мне это было странно, чуждо. И еще было чуть обидно, что я вот такая вся плебейка и ничего с этим поделать нельзя.
У Найлан имелась лишь одна проблема — она не могла родить. Ну никак. Три экошки — увы. Поэтому иногда она замирала и начинала плакать всухую. Выть, реветь, истерить, как полагается нормальным бабам, Найлан просто не умела.
Короче, тогда, когда мы с ней стол в стол работали, она решилась на четвертое эко. ЭКО, насколько я понимаю, очень вредная и противная процедура. Очень. Главное, что она уже боялась очень. У нее последнее ЭКО зацепилось, а на третьем месяце она детку скинула. И этот вот страх он прям в глазах читался ОГРОМНОЙ БЕГУЩЕЙ СТРОКОЙ.
— Не ходи, нафиг, на работу. Лежи. Вынашивай, дура! — орала я на нее, когда она пришла в понедельник вся напряженная, прислушивающаяся к себе. — Можно подумать, тебе деньги нужны! Блин! Сука буржуйская! Иди, блин, и сиди в своей вилле…
— Не могу. Не могу. Я, понимаешь… Я должна быть сама чем-то. Не просто там дочь, жена… Я сама. Это очень важно.
— Я сама, я сама, — передразнивала я ее. — Дети важнее.
— Ну я знаю. Но понимаешь, если я сейчас сяду. Все! Буду как мама. Всегда при ком-то. Не хочу. Я осторожненько. Я буду сидеть все время.
Муж Найлан подкараулил меня у проходной. Он умолял не давать ей ходить, таскать что-нибудь тяжелее бумажки формата А-четыре, нервничать и т. п. Он пихал мне свой номер телефона и требовал, чтобы я звонила, если мне даже на полсекунды покажется, что что-то не так. «Она гордая. Она не скажет. Она будет терпеть. Пожалуйста». — Он почти плакал. Я, разумеется, пообещала.
И выполнила обещание. Кажется, я даже в туалет с ней ходила. На третьем месяце, кажется, открылось кровотечение. Она почувствовала и ведь промолчала. Начала сама звонить врачу. Пришлось ее уложить прям на кресла в переговорной, потом позвонить охреневшему от ужаса супругу, потом еще ехать с ней в больницу. Обошлось, да.
Родила она девчонок. Толстую и еще толще:). В роддоме от цветов невозможно было дышать. А она такая вся лежала довольная, но все равно королева. Матушка, батюшка, какие-то высокопоставленные родственники крутились вокруг. И отец двойняшек там сидел на краешке, как будто в гостях, и радовался сам себе. Мы с ним потом пошли в буфет и выпили за здоровье девчонок чаю.
Найлан на работу не вышла, хотя клялась, что ни за что!!! что никогда!!! что не для этого все эти БА и МБА!!!
А потом тоже любопытно. Знаете, что произошло? Там, в Турции, в 2000 году, что ли, влупил кризис, похлеще нашего, и муж Найлан разорился вчистую. Просто в ноль! На какие-то остатки денег вместе с еще одним горе-бизнесменом открыл кодаковскую лавчонку. Так вот Найлан, королева-Найлан, ходила по улицам с лотком на шее и распространяла рекламу этого салончика. Больше некому было. Ничего. Поднялись снова. Антикварный шопик у них в центре Стамбула. Она там за хозяйку.
Ходит вся из себя такая важная. Королева, мля.