Мы тщетно пытались найти многих щеголей, принадлежащих к высшему обществу, которые стали постепенно исчезать из Лондона. И хотя сейчас город вряд ли можно назвать пустым, те, кто еще остался, старательно избегали нас, явно рассчитывая не отставать от своих модных сверстников в период летних каникул.

Ночь была теплой, и предыдущие пассажиры опустили окно в карете. Понимая, что без труда дотянется до ручки на дверце, Леони притворилась, что обессилела, и устроилась в уголке своего сиденья. Лисберн сел напротив. Но когда она вскочила, чтобы открыть дверцу, тут же оказался на ногах и снова усадил ее.

Леони вспомнила, с какой скоростью он среагировал в Британском Институте, когда перехватил ее, не дав упасть. Из всех мужчин в мире ее похитил тот, у кого молниеносные рефлексы.

– Гони! – крикнул он кучеру. После этого Лисберн поднял окно больше чем наполовину. – Хорошенькое получится похищение, если ты сбежишь до его начала. – Он откинулся на спинку сиденья.

В этот час Сент-Джеймс-стрит была пустой, и кучер смог гнать коней во весь опор. Даже если бы ей удалось быстро опустить окно и выпрыгнуть наружу, она наверняка свернула бы себе шею.

Паника овладела ею. Но Леони не была самоубийцей.

Она села прямо и сложила руки на коленях. «Думай», – сказала себе. Все-таки она из рода Нуаро. И Делюси. Она обязательно выберется отсюда.

Но чтобы думать, нужно было успокоиться, а этого не удавалось. Леони попыталась подсчитать количество гостей на балу, соотношение мужчин к женщинам и процент дам, которые не были одеты в наряды от «Модного дома Нуаро». Не помогло. Она принялась разрабатывать план.

Тем временем карета миновала Пиккадилли и свернула к Квадранту. В голове у нее рождались планы, один за другим, и так же один за другим отвергались как невозможные и безумные. Она была в растерянности – в состоянии, которое ненавидела всей душой. Слезы навернулись на глаза, и от этого Леони по-настоящему разозлилась. Чем дальше они уезжают от Сент-Джеймс-стрит, тем труднее ей будет добираться до дома. У нее не было с собой денег, чтобы нанять другую карету. С каждой минутой обратная дорога становилась длиннее, а газовые фонари уже не могли разогнать уличную темноту. Но освещенная или нет, улица Риджентс-стрит была небезопасной для одинокой женщины в такой час.

Для обычной женщины – возможно, но только не для Леони Нуаро! Разве она не ходила в одиночестве по куда более опасным для здоровья кварталам в Париже и в других городах?

Но тогда Леони была ребенком, потом подростком, одетой так, чтобы не привлекать к себе внимания. В те дни она не одевалась роскошно и не носила драгоценности. Марселина настояла, чтобы она надела ее жемчуга. Жемчужина, которая сейчас прижималась к ее горлу, была просто огромна. Даже если она снимет драгоценности…

Дура! Никчемная дура! О том, чтобы идти пешком, одной, не могло быть и речи.

– Я тебя ненавижу.

– Пожалуйста, мадам, вы можете придумать что-нибудь получше.

– Ты мне отвратителен, – заявила она. – Меня от тебя тошнит. Вы – не джентльмен.

– Это мне больше нравится.

Леони ощутила собственную беспомощность. Ей захотелось спрятаться в его объятиях и разрыдаться. Но она была взрослой женщиной, у которой имелся собственный магазин, вероятно, самое успешное в Лондоне ателье по созданию женской одежды. И в жизни она видела столько, сколько ни одна из благородных леди не видела. И уже оказывалась в ситуациях тяжелее, чем эта.

Но она распадалась на части.

Гнев все больше охватывал ее. Она почему-то перешла на французский, чтобы гвоздить его словами. Обидные слова сами собой приходили на ум по-французски, но Леони не успела высказать ему все до конца, потому что карета остановилась перед виллой Лисберна в Риджентс-парк.

Он улыбнулся и протянул ей руку.

Что ей оставалось делать? Бежать? Как бы то ни было, трусихой она себя не считала. Он привез ее сюда, чтобы воспользоваться ее слабостью.

Ее слабостью к нему, конечно. Что означало, что в программе стоит соблазнение. Физическое и финансовое. Он покажет ей свой роскошный дом – один из нескольких! – и заставит ее понять, как нелепо она ведет себя, отказываясь выйти за него.

Все в мире сочтут ее странной. Или сумасшедшей.

Потому что никто не может понять ее.

Ладно! Пусть делает, что хочет. Она выжила в Париже во время эпидемии холеры. Выживет и сейчас.

Вздернув подбородок, Леони приняла его руку и позволила ему помочь ей выйти из кареты.

Оглядела фасад дома – современного дома, построенного не более десяти лет назад, прикинула она. Классический портик, а также строгие, элегантные линии здания вызывали ассоциации с греческими и римскими храмами. Именно такая резиденция больше всего подходила римскому богу.

Он тоже поднял глаза вверх.

– Его построил Бертон, как и множество других красивых зданий в Лондоне. Отец вложился в строительство. Он очень любил этот дом. Жаль, что так недолго пожил в нем.[27]

Леони отметила незнакомую напряженную интонацию в его голосе и посмотрела на Лисберна. Но его лицо оставалось замкнутым.

Этому виной она?

Она действительно сделала ему больно?

Ее затопило чувство вины, ей стало стыдно за себя.

У нее имелись свои проблемы, которые принимали угрожающие размеры. Однако он не делал ей больно. Ни разу со времени их знакомства Лисберн не повел себя нелюбезно. Раздражал? Да. Но никогда не сделал ей ничего плохого.

Что с ней случилось, если она платит ему злом?

– Ты абсолютно-абсолютно уверен, что не хочешь засунуть меня в карету и отправить назад?

– Искушение просто невероятное, – сказал он. – Но я решительно его преодолею. А вот и мой дворецкий Эдкинс, который собственноручно открывает нам дверь в такой неурочный час. Вне всякого сомнения, кто-то из слуг высмотрел нас в окно и сообщил ему, что хозяин приехал с красивой юной девушкой, личность которой неизвестна. Надеюсь, Эдкинс не упал в обморок. Я никогда еще не привозил домой красивых молодых женщин. Однако он явно готов к этому, как и к любой другой ситуации, я прав, Эдкинс?

– Ваша светлость изволит шутить, – произнес дворецкий. – Я уже несколько дней не падал в обморок.

Лисберн протянул ему шляпу и перчатки.

– Распорядитесь, чтобы прохладительные напитки подали в кабинет, и как можно скорее, – бросил он ему через плечо и стал подниматься по главной лестнице.

Леони, как слепая, двинулась следом, но вдруг остановилась.

– В кабинет?

Обернувшись, он пристально посмотрел на нее, приподняв бровь.

– Ты думаешь, я отведу тебя в мою спальню после того, как ты себя вела? – приглушенным голосом спросил Лисберн. – Нет, кабинет – как раз то, что нужно. Мне даже почти захотелось использовать его по примеру отца, который учил там провинившихся и наказывал розгами. – Оглядел ее с головы до ног. – Я уже готов… – Голос его упал до шепота. – Я наклоню тебя над столом, задеру тебе юбки, стяну панталоны, а потом… – Лисберн замолчал и покачал головой. – Искушение чрезвычайно велико, потому что ты мерзко обошлась со мной. Но нам нужно заняться делом.

Он продолжил подниматься по потрясающей красоты лестнице, потом, дойдя до конца, свернул в коридор, а Леони шла за ним, представляя задранные юбки, стянутые вниз панталоны и… Порка? Ее охватил жар.

Остановившись перед дверью, он распахнул ее.

Леони заглянула в комнату. Шкафы, набитые книгами. Письменный стол и несколько кресел. Роскошный ковер на полу. Все дорого, удобно. Судя по меблировке, это и был кабинет.

– Ты вез меня сюда, ради… дела? – с запинкой выговорила она.

– Не можешь же ты рассчитывать на то, что я привезу тебя сюда ради наслаждения. После того, что ты наговорила в карете…

– Что касается этого, Лисберн…

– Мне даже неизвестно, что означают кое-какие слова из твоего лексикона. – Он пропустил ее внутрь.

Обошел письменный стол, выдвинул стул, но не сел. Потом из ящика достал три листа писчей бумаги. Постучал ими по столу, подравнивая края. Пододвинул поближе чернильницу. Из другого ящика вынул три остро отточенных пера и положил рядом с чернильницей, выровняв их концы. Взял линейку и положил ее точно вдоль листа бумаги. Потом передвинул ее на дюйм вправо.

– Вот, – показал он на дело рук своих. – Или ты хочешь, чтобы я для тебя разлиновал бумагу?

Леони посмотрела на конторские принадлежности, разложенные перед ней.

– В какие игры ты играешь? Ты привез меня, чтобы я привела в порядок твои счета? Мне казалось, твой секретарь…

– Что за абсурд! – удивился Лисберн. – Я привез тебя, чтобы ты объяснила логически и разумно, почему не хочешь выйти за меня. Если нужно, раздели лист на две половинки, на одной выпиши все «за», на другой – все «против». Если потребуется что-нибудь, звонок вон там. – Он показал на кнопку рядом с каминной доской. – Или открой дверь, за ней стоит лакей, он подаст, что нужно. Его зовут Джон.

Подойдя к двери, помедлил.

– Могу прислать тебе Аттриджа со списком моих активов и пассивов, но мне кажется, ты уже имеешь ясное представление о размерах моего состояния.

Она наконец обрела голос.

– О, Лисберн, как будто меня это волнует!

– Это голос эмоций, – остановил он ее. – Если бы тебе нужно было инвестировать в меня деньги, тебя бы это волновало. Отнесись к этому вопросу как к инвестиции. В свою жизнь.

И вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

Лисберн ждал, сколько мог, но когда прошло два часа, его терпение иссякло.

Он открыл дверь в кабинет. Поднос с напитками был опустошен. Вид у нее тоже был опустошенный.

Леони сидела, подперев щеку одной рукой, во второй было зажато перо. Губы у нее дрожали.

Она подняла голову. Глаза наполнились слезами.

– О, Саймон! – Вскочив из-за стола, бросилась к нему. Его руки сомкнулись вокруг нее.

Саймон. Наконец-то!

– Я тебя люблю, – сказала она, уткнувшись ему в шейный платок. – Но как можно разнести это по колонкам? Два ярда того и шесть элей этого. Как и чем можно измерить любовь? Ты же знаешь, как это случается. Маленькое чудовище Купидон или Эрос, или как его там, посылает свою стрелу, и ты готов. Любовь невозможно взвесить и измерить. Это ведь не шелк или что-нибудь в таком роде – столько-то бантов, столько-то вышивок. Что мне указать в графе «за»? Его красивые глаза? Звучание голоса? Аромат кожи? То, как изящно повязан его шейный платок? Я все выписала, но в этом нет смысла.

Ноющее чувство в его груди начало ослабевать.

– А ты еще добавь в эту колонку желание сделать все, что в моих силах, чтобы ты стала счастливой. – Он поцеловал Леони в макушку, стараясь, чтобы разные штуки, украшавшие ее прическу, не проткнули ему глаз. – Надеюсь, ты включила сюда и мои достоинства.

– Все до единого, – всхлипнула она. – Даже те, о которых не говорят на людях.

Лисберн рассмеялся. Он ничего не мог с собой поделать. Он не мог понять, почему полюбил ее или каким образом и когда вообще влюбился. Все было так, как сказала она: любовь невозможно взвесить и измерить. Однако Леони заставила его смеяться, заставила его ум работать, и он не чувствовал себя по-настоящему счастливым, пока не нашел ее. А он уже потерял надежду на то, чтобы вновь почувствовать себя по-настоящему счастливым.

– Ладно, тогда я прощаю тебя за все гадости, которые ты наговорила мне в карете.

– Я была вне себя.

– Ты так думаешь? Леони Нуаро в саду лорда Уорфорда заткнула уши, как ребенок, и принялась вопить, чтобы заглушить меня. Это настолько не соответствовало твоему характеру, что я поневоле забеспокоился.

Она легонько отстранилась и посмотрела на него.

– Именно поэтому ты похитил меня, как горец?

– Должен же был кто-нибудь вернуть тебя на землю, – объяснил Лисберн. – И помочь тебе прийти в себя.

Леони закрыла глаза.

– Значит, ты потому усадил меня за стол с отточенными перьями, бумагой и линейкой.

– Если бы это не помогло, я был готов дать тебе дозу лауданума. Проблема в том, что нужно было проявить чрезвычайную осторожность с дозировкой. Очень не хотелось разыгрывать трагедию в жизни. Коллизия «Ромео и Джульетты» хороша для сцены, а в реальной жизни можно только удивляться их глупости.

Она открыла глаза, казавшиеся темно-голубыми при этом освещении.

– Думаю, что они были просто очень юными, – сказала Леони. – В определенном возрасте все воспринимается как трагедия.

– В этом причина популярности моего кузена, – подхватил он. – И это так типично для Суонтона – найти свою истинную любовь и завоевать ее сердце за несколько дней, а мне пришлось ради этого трудиться, не разгибая спины, как рабу, в течение нескольких недель и не суметь добиться от девушки согласия.

Леони покачала головой.

– Я очень жалею об этом! Мне стыдно за разыгранную трагедию. Тут они все выписаны, я имею в виду все «против». И если ты готов ни перед чем не останавливаться, можешь взять на себя труд и вычеркнуть что-нибудь сам.

Выпрямившись, она расправила плечи и освободилась от его объятий. Вернулась к столу и взяла те три листа бумаги. Быстро дописала на них что-то своим на удивление аккуратным и решительным женским почерком. Потом передала листы ему и, подойдя к окну, уставилась в темноту.

Лисберн быстро прочел написанное.

– Это весьма… чрезмерно, – сказал он.

– Я предупреждала, что это сложное дело.

– Да, – согласился Саймон. – Мне сразу захотелось прилечь. И чтобы на лоб мне положили остужающий компресс из лавандовой воды.

Леони обернулась от окна.

– Я могу это сделать.

* * *

Куда еще мог улечься Лисберн, кроме как в свою постель? И если Леони не удалось наложить компресс на его разгоряченный лоб, то только потому, что он, притянув ее к себе, заключил в объятия, принялся целовать, и она уронила мокрую салфетку на пол. Три листа, которые он зажимал в руке, те самые, над которыми ей пришлось потрудиться, взлетели в воздух, а потом опустились на пол. В следующий момент они уже занимались любовью, жадно, нетерпеливо, даже не удосужившись раздеться. Это был новый опыт – шелк и кружева волнами вздымались вокруг них, жемчужное ожерелье щелкало его по лбу, пока он не выругался и не прекратил сражаться с панталончиками, чтобы стянуть их с нее.

Это было самое потрясающее совокупление в его жизни. Из-за ее замысловато уложенной прически он чуть не лишился глаз, но это его не остановило. Расстегнуть собственные панталоны было совсем нетрудно, как и задрать ей юбки, а потом разобраться и с нижними юбками. Все получилось самым лучшим образом – ночь, близость, ее лицо, когда они двигались в одном ритме, звуки ее голоса, когда она тихо стонала, вздыхала, что-то бормотала по-французски. А потом она широко открыла голубые глаза, и он увидел в них наслаждение и любовь. Услышал ее тихий и такой порочный смех.

– Я люблю тебя, – сказал Лисберн. – Я люблю тебя.

Он повторял и повторял это раз за разом, как заколдованный, смотрел ей в лицо, отмечая все изменения, потому что в постели она ничего не скрывала. И заметил, что еще немного, и она достигнет пика. Тогда Лисберн перестал контролировать себя и, отдавшись волне наслаждения, услышал ее тихий крик упоения в тот самый момент, когда выплеснулся в нее семенем.

* * *

Суббота, 1 августа

Первый раунд занятий любовью не стал последним. В конце концов они остались без одежды и усталые заснули в объятиях друг друга.

По этой причине Леони, когда проснулась, не очень удивилась, увидев, что в окно светит солнце. Хотя удивилась тому, как высоко оно в небе. Ранее утро было аристократической идеей, не ее. Вне зависимости от того, в каком часу легла накануне, по рабочим дням она вставала в одно и то же время – в полвосьмого, чтобы успеть принять ванну, одеться и позавтракать до того, как придут швеи.

В какой-то момент ей показалось, что Лисберн все-таки дал ей лаудануму.

Но нет! Это испытанное ею внутреннее облегчение позволило заснуть так глубоко. Облегчение от того, что она восстановила мир с ним и с самой собой. Облегчение и радость от того, что можно было забыть обо всем на свете, не беспокоиться о том, что ему нужно уйти до рассвета, чтобы никто из друзей и знакомых не увидел его выходящим из «Модного дома Нуаро». Маленькое чудо – она спокойно заснула в первый раз за неделю по крайней мере, хотя так и не решила ни одну из своих проблем.

В этот раз Леони спала в его объятиях. Когда ночью поворачивалась, то он был рядом. И то, что он тут, при ней, успокаивало ее сердце.

Но сейчас он отсутствовал.

Однако ей было слишком хорошо, чтобы начать беспокоиться. Леони лениво потянулась, села на кровати, прикрыв наготу простыней, если вдруг незнакомый слуга без стука заглянет в дверь.

Вообще-то сейчас она могла бы воспользоваться услугами горничной. Обычно Леони одевалась самостоятельно, но это касалось повседневной одежды. Без дополнительной помощи ее вечернее платье невозможно надеть.

Услышав шаги снаружи, она осторожно спустилась с кровати. Нашла свою нижнюю рубашку в куче одежды, брошенной на кресло, и натянула ее. Взяла в руки корсет и вздохнула. Это был ее самый любимый корсет, который она сшила таким образом, чтобы зашнуровывать на себе самой. Лисберн порвал на нем шнуровку, и теперь корсетом пользоваться было нельзя.

Она сунула его назад в кучу. Где-то тут у Лисберна должна находиться гардеробная, а там наверняка найдется халат.

Леони направилась к двери, за которой, как ей показалось, располагалась та самая комната, но тут у нее за спиной раздался голос:

– Я вижу, что вернулся вовремя, – сказал Лисберн. – Еще минута, ты зашла бы туда, до чего-нибудь дотронулась, и тогда Полкэр умер бы. Ты спустишься к завтраку?

– В чем? – поинтересовалась она. – В нижней рубашке?

– Вот в этом.

Леони мечтательно разглядывала его прекрасное лицо и поэтому не сразу обратила внимание на то, что было перекинуто у него через руку.

Лисберн подошел ближе.

– Мне тут попалось на глаза одно из материнских утренних платьев. Оно уже лет десять как вышло из моды, но в него легче влезть, как мне показалось, чем в твой роскошный вечерний наряд.

Леони забрала у него платье и развернула его. Оно было темно-зеленого цвета, сшито из твиловой тафты.

– Какое узкое! – удивилась она.

– Женщины привыкли подчеркивать свои формы, – заметил Лисберн. – Надеюсь, ты тоже не против этого. Оно самое лучшее из тех, что я смог найти за такое короткое время. Жилище холостяка, ты же понимаешь. У меня здесь нет служанок, я обхожусь без их помощи. Ну, разве что только на кухне, но те вряд ли понимают хоть что-нибудь в модных нарядах.

– Это эксклюзивное платье, – сказала Леони. – Отлично сшитое. У твоей матери безупречный вкус.

– Да. Думаю, она тебе понравится.

– О, Лисберн!

– Саймон, – поправил он ее. – Ты, должно быть, проголодалась. Я помогу тебе одеться.

* * *

Ощущение от платья было странным. Оно приятно прилегало к рукам и бедрам, но из-за того, что пришлось забыть о своих нижних юбках с кринолином – они были слишком широкими и не той формы, – платье спускалось до самого пола. У нее было впечатление, будто она одета не полностью.

Что не будет большой проблемой, она ведь не собирается участвовать в смотре слуг.

Однако когда Леони вошла в комнату для завтраков, то обнаружила там своих сестер вместе с мужьями.

Она замерла на миг, решая, подскочить к серванту, схватить нож и вонзить его в Лисберна или нет.

Но такое могла бы сделать Софи. Драма была чужда Леони. В любом случае она никогда не показывала вида, что ее застали врасплох. Разве что только в состоянии гнева.

Но как он мог?

Он решил, что это сработает? Решил объявить всем о своей победе? Счел, что зятья смогут заставить ее выйти за него?

Как будто они способны на это!

Леони улыбнулась.

– Какой приятный сюрприз, лорд Лисберн! Как это мило с вашей стороны – пригласить на завтрак мою семью.

– Это деловой завтрак, – заметил он. – Именно поэтому они здесь.

Из кармана жилета Лисберн вытащил три листа бумаги, уже довольно мятые.

– В неприлично раннее время я сегодня посетил Кливдон-Хаус, чтобы проконсультироваться с герцогом, – начал он. – А он отправил слугу за Лонгмором. После долгих споров нам удалось прийти к тому, что можно назвать соглашением.

– Им даже в голову не пришло, – я должна это подчеркнуть, – проконсультироваться с нами, – заявила Марселина. – И не доверились нам. Кроме любопытства, нас с Софи больше не в чем винить. Кстати, какое на тебе интересное платье. – Она встала и подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть.

Помолчав немного, нахмурилась. Потом взяла Леони за руку и внимательно исследовала рукав.

– Но, моя дорогая, это же платье из «Эммелин». Иди сюда, Софи. Ты узнаешь эти атласные валики. Это ведь платье из магазина Эммы, могу поклясться жизнью. О боже, я уверена, что пришивала эти атласные ленты своими руками. Где ты его достала?

– Кузины Эммы? – удивилась Леони. – Это работа кузины Эммы? – Глаза наполнились слезами, к горлу подступил комок. Найдя ближайший стул, она опустилась на него.

– Кузина Эмма? – переспросил Лисберн.

Леони заставила себя заговорить.

– «Эммелин» – это магазин в Париже. Там лорд Суонтон увидел меня. Эпидемия холеры унесла нашу Эмму и опустошила Париж. Погибли наши швеи и наши клиентки. Это уничтожило наше дело. Потом там началось восстание. Магазин разграбили. У нас на руках был больной ребенок, и мы боялись, что об этом узнают, и толпа спалит магазин вместе с нами. Пришлось покинуть Париж. Мы уехали с пустыми руками. Даже клочка муслина и шелковой ленты не взяли с собой. У нас не осталось ни одного платья, созданного Эммой. А это были прекрасные работы! Именно это я пыталась объяснить. – Она кивнула на листы бумаги в его руках. – Пыталась объяснить, что это значит для нас. Что для нас значило открытие собственного магазина. Это страшно трудно описать, уж не говоря о том, чтобы распределить это по столбцам. Но мое сердце там, в магазине. Марселина и Софи – они художницы. Они могут проявить свой талант в любой области. А я не могу. Моя область – коммерция.

– Милая моя, – мягко произнесла Марселина, как всегда говорила, когда родители бросали их одних в очередной раз.

– Не надо! – Леони остановила ее, вскинув руку. – Мне нравятся цифры. Мне нравится проверять счета от поставщиков. Я люблю вести переговоры с торговцами. Мне нравится заниматься магазином. От этого я чувствую себя счастливой. Мне хотелось бы, чтобы вы с Софи оставались в деле…

– Мы никуда не уходим.

– Но уйдете. Вы должны будете это сделать. Это же сплошная нелепость. Герцогиня не может сидеть в ожидании прихода клиентов. Работай головой. Графиня тоже не может себе этого позволить, Софи, поэтому выкинь все эти фантазии из своей головы. Магазин будет работать, но без вас. Это разрушает репутацию. Мне нужно было знать, могу ли я рассчитывать на вас, и получилось, что нет. Софи тоже забеременеет и отойдет от дел.

– А как начет тебя? – спросила Марселина. – Будете вместе с Лисберном заполнять гроссбухи и только держаться за руки? Или ты думаешь, что сможешь сопротивляться законам природы?

– Все правильно, – вмешался Лисберн. – Что, если мы вернемся к делу? У меня есть предложение, касающееся владелиц «Модного дома Нуаро».

Леони посмотрела на него. По правде говоря, у него был настоящий деловой вид. Несмотря на наличие жилета, – Полкэр все-таки был гением! – он держался властно, и его красивое лицо стало чрезвычайно серьезным.

И все равно оставалось очаровательным!

– Марселина и Софи, прошу вас, садитесь, – обратилась она к сестрам. – Я просто хочу положить себе немного еды на тарелку и буду в твоем распоряжении, Лисберн. Но правда, я больше не вынесу переживаний на пустой желудок.

– Бедняжка! – воскликнула Марселина. – Не беспокойся. Я сейчас тебе подам что-нибудь.

Она положила на тарелку еды и поставила ее перед Леони.

Вообще-то у нее не должно было бы быть аппетита.

Но Лисберн выглядел так внушительно, что никому в голову бы не пришло беспокоиться о чем-нибудь. Возможно, ее ввели в заблуждение, но сейчас она почувствовала себя спокойной впервые за несколько последних месяцев. Взяв в руки нож и вилку, Леони принялась за еду.

* * *

Хотя Саймон исписал своими заметками ее листы полностью, он тем не менее все держал в голове. Ему лишь требовалось коротко переговорить с Кливдоном этим утром, прежде чем сложить кусочки мозаики в отчетливую картину.

– Во-первых, – начал он, – обсудим вопрос о призвании. Три исключительно талантливые женщины страстно любят свою работу и не представляют себе жизни в праздности. Герцог Кливдон предлагает издавать журнал…

– О, Кливдон! – воскликнула герцогиня. – Опять журнал? Это, конечно, прелестная идея, но…

– Прояви терпение, дорогая, и позволь Лисберну закончить, – сказал герцог. Он оглядел сидевших за столом. – Я понимаю, иногда он дьявольски раздражает и любит прикидываться идиотом. Но правда в том, что он намного хитроумнее, чем кажется. Может, спокойно выслушаем его, а все возражения выскажем в конце. Потом кивнул Лисберну. – Пожалуйста, продолжай.

– Это будет дорогой журнал со множеством цветных иллюстраций, – продолжил Лисберн. – С упором на женскую моду. Ее светлость будет заниматься разработкой новых фасонов одежды, леди Лонгмор займется фасонами разного рода шляп и шляпок, а также отбором текстов, анекдотов и рассказов в соответствии со своим безошибочным чувством стиля. Мисс Нуаро возьмет на себя управление всем предприятием.

Лисберн помолчал. Три сестры сидели с непроницаемым видом. Он сделал себе заметку на будущее никогда не играть в карты ни с одной из них, ни с тремя одновременно.

Он снова заговорил:

– Второе – магазин. Три владелицы оставляют за собой право собственности, а также продолжат разрабатывать фасоны одежды, каждая в своей области для того, чтобы сохранить лидирующие позиции «Модного дома Нуаро» в мире женской моды. Ежедневная работа магазина, однако, будет осуществляться под надзором в высшей степени квалифицированной Селины Джеффрис. Чтобы привлекать в штат наиболее талантливых и профессиональных специалистов и повышать профессиональную квалификацию нуждающихся женщин, следует пользоваться предложениями Общества модисток. Что касается квалификации и профессионализма, его светлость и я берем на себя смелость рекомендовать вниманию дам некую Дульсиню Уильямс. Мы полностью уверены, что миссис Уильямс может продать что угодно и кому угодно.

Лица трех сестер оставались дружелюбно вежливыми. Не более того. Однако он ощутил прилив внимания с их стороны. Прежде всего со стороны Леони, которая стала медленнее работать ножом и вилкой.

– Предлагаемые изменения позволят владелицам уделять больше времени Обществу модисток, – не останавливался он. – Например, используя свое положение в социуме, они смогут активизировать спонсорскую деятельность и сбор средств, что приведет, мы верим, к увеличению возможностей проекта, который они будут контролировать.

Леони опустила нож и вилку. Сестры переглянулись, но не проронили ни слова.

– Так как все вышесказанное может быть воспринято как недостаточное использование деловых качеств мисс Нуаро, – подвел итог Лисберн, – я предлагаю ей занять положение маркизы Лисберн и управление несколькими моими объектами недвижимости в деловых интересах.

Сложив листы, он засунул их в карман. Полкэр посмотрит на него взглядом страдальца, но это неважно.

Лисберн ждал ответа в тишине, полной противостояния. Три женщины переваривали его заявление, а по меньшей мере одна из них пыталась докопаться до скрытого смысла сделанного им предложения и его последствий, заполняя страницы мысленного гроссбуха. Он в этом совершенно не сомневался.

После затянувшейся паузы герцогиня посмотрела на сестер и сказала, что им нужно перейти в другую комнату, чтобы все обсудить. Они одновременно поднялись и вышли.

Их не было долго.

Прошло полчаса, и заскучавший Лонгмор отправился прогуляться. Кливдон скрылся в библиотеке.

Спустя час дамы вернулись в комнату для завтраков. Мужчины собрались, чтобы выслушать их решение.

Три женщины выстроились перед камином. Сюда падал вечерний свет, освещая их наряды самым выгодным образом.

– Как старшей мне поручено говорить от лица всех, – объявила герцогиня. – Мы, в общем, находим ваше предложение приемлемым и согласны на него.

– Целиком со всем? – спросил Лисберн. – Герцогиня, там есть один пункт, о котором, как мне кажется, вы не можете говорить от лица всех. Мисс Нуаро, вы согласны стать моей женой?

– Все зависит от обстоятельств, – сказала она. – Боттичелли останется моим?

* * *

Из-за Кливдона Лисберну пришлось ждать свадьбы целую неделю.

Он помчался в Палату общин в тот же день, когда Леони наконец дала согласие. Там прождал, как показалось, целую вечность, после чего выложил кучу денег за клочок бумажки, который был так нужен ему. Потом был вынужден ждать еще дольше.

Специальная лицензия на брак или не специальная, но Кливдон не смог позволить своей свояченице выйти замуж, пока не наслал на Лисберна чуму в виде юристов, а законники принялись сражаться между собой и в конце концов объявили перемирие, во время которого будущий жених подписал брачный договор.

Картину Боттичелли включили в договор в качестве свадебного подарка, что давало Леони право собственности на нее. Было предусмотрено обеспечение для потомства на все случаи жизни – в случае болезни, смерти, банкротства и так далее. В такой ситуации Леони получала деньги на карманные расходы, а также вдовий особняк.

Все это хорошо, заявил Кливдон, – обещать девушке луну с неба, но закон не очень хорошо защищает женщин, в особенности жен, и будь он проклят, если не обеспечит защиту сестре своей жены, так как не смог обеспечить защиту ее невинности.

А потом его светлость пригласил на свадьбу всех своих теток! Это означало, что Леони до торжественной церемонии должна жить в особняке Кливдон-Хаус, чтобы не повергать в шок старшее поколение.

И все равно пятница наконец наступила, и они поженились в Кливдон-Хаусе довольно тихо, если не считать присутствия сотен теток герцога и, как показалось, тысячи представителей семейства Фэрфакс, и Суонтона с Глэдис, и всех джентльменов, которые помогали им в «Воксхолле», потому что без них в качестве свидетелей Лисберн, конечно, сумел бы спасти своего кузена, но «Модный дом Нуаро» и Общество модисток навсегда лишились бы репутации.

Наконец празднества закончились. Лисберн с Леони укрылись на его вилле, где слуги устроили для них небольшой прием, а Полкэр стоически переживал перспективу того, что молодая хозяйка и ее горничные с неизбежностью разрушат созданный им мир идеального порядка.

Лисберну оставалось только уложить в постель свою молодую жену, что сначала он сделал с лихорадочной нетерпеливостью. Второй раз прошел уже немного ленивее. Потом, затихнув, они лежали рядом.

– Ты так ничего не сказал про последний пункт, – заговорила Леони.

Он озадаченно помолчал.

– Какой последний пункт?

– В колонке «против».

Лисберн задумался. Ах, да! Последний пункт гласил: «Отвратительный Делюси». И был подчеркнут двумя чертами.

Он улыбнулся.

– Ты ничего не сказал, – заметила Леони.

– Ты – тоже, – сказал Лисберн. – Я упомянул все другие пункты, но ты не спросила, что я собираюсь делать с этим.

– У меня вылетело из головы, – сказала она. – Я была занята тем, чтобы донести смысл остальных пунктов, и так увлеклась, что обо всем забыла. И не вспоминала о нем до сегодняшнего дня, когда мы уже стояли перед священником. В тот момент вытаскивать его на свет было совсем неуместно.

– Ну, ладно. – Он оперся на локоть и посмотрел на нее. – Я был не полностью честен с тобой.

– Не честен? Ты имеешь в виду, что притворялся дураком, а сам таким не был? Или когда рассказывал, что передоверил свои дела Аттриджу? Или когда вывел меня в темный сад и не воспользовался мной самым порочным образом, а сделал предложение? Ты имеешь в виду эти вводящие в заблуждение поступки?

– А ты? – усмехнулся Лисберн. – Разве не ты утверждала, что не интересуешься литературой и ничего не понимаешь в поэзии…

– Я уже призналась, что мне нельзя доверять. Но ты в любом случае не тот, за кого себя выдаешь. В действительности иногда мне казалось, что ты родом из семейства Нуаро. Потому что они – французский вариант отвратительных Делюси. А ты…

– Моя прабабка по материнской линии была из Делюси, ее звали Анетт, – сказал он. – Когда мой прадед женился на ней, собственный отец пригрозил убить его, и он, таким образом, лишился наследства. Но Анетт взяла верх над своим свекром, в конце концов.

Леони села на кровати.

– Я догадывалась об этом!

– Ну, естественно. Только вор может поймать вора.

– Вообще-то мы с тобой не воры, – усмехнулась она. Потом, откинувшись на спину, взглянула на него. – Хотя… Мы довольно скрытны и не вполне порядочны. Нет ничего удивительного в том, что мне было так уютно с тобой.

– Уютно! – возмутился Лисберн. – Это как носить растоптанные башмаки?

– Потому что ты понимаешь меня, – сказала она. – А еще потому, что ты используешь силу, присущую Делюси, в добрых целях преимущественно и для очень милых шалостей.

– Очень милых, – повторил он. – Для лучших из тех, на какие ты способна?

Рассмеявшись, Леони потянулась к нему, и сделала это так, что сердце замерло у него в груди.

– Мой мир – это цифры, сэр. Если вы хотите, чтобы я достигла великих литературных вершин, то должны вдохновлять меня.

– Как муза? – Лисберн склонился над ней.

– Да, как муза, – согласилась Леони.

– Это потребует времени, – сказал он. – Но если ты не будешь слишком много заниматься коммерцией…