«Олмак» – бал, прошедший здесь в среду вечером, закрыл самый блестящий сезон. Начавшиеся вскоре после одиннадцати часов танцы, прекрасно звучавший оркестр Коллине открыл кадрилью «Венецианские гондольеры», за которой последовали вальсы «Le Soufle du Zephir», а также всеми любимый «Воспоминание о Вене». В превосходном стиле выступили и «Les Puritans, Rome» &c. В четыре утра бал завершился, когда оркестр исполнил «Боже, храни короля!».

«Олмак», четверг, ранним утром

Хотя к этому времени Лисберн уже достаточно нагляделся на новое платье Глэдис, чтобы выйти из состояния шока, он тем не менее был поражен, увидев ее танцующей с Кроуфордом. Один из закадычных друзей графа Лонгмора, не обладавший ни особым умом, ни остроумием, Кроуфорд, однако, пользовался популярностью среди женщин, потому что принадлежал к лучшим танцорам Лондона.

Он танцевал с Глэдис! Саймон запомнил, как про ее первый сезон кто-то ехидно написал: «Глядя на нее, с болью вспоминаешь танцующего медведя, упакованного в шелка и кружева и украшенного грудой драгоценностей».

Приглашая ее на кадриль, Кроуфорд улыбался. Она – тоже. И теперь двигалась с такой же легкостью, как любая другая девушка. Стоя невдалеке, леди Альда поедала ее взглядом. Голова у нее поворачивалась то туда, то сюда, а иногда скрывалась за веером. Леди Альда явно делилась каким-то ядовитым замечанием с тем, кто оказался под рукой.

Когда Кроуфорд и Глэдис сошлись в танце, она сказала ему что-то, и он просиял. Потом Кроуфорд сказал что-то ей. Она рассмеялась, и все посмотрели на нее, включая леди Альду. Лисберн заметил несколько озадаченных взглядов и много добрых. Вид у леди Альды был кислый.

У Глэдис очаровательный смех, удивительно теплый, вдруг сообразил Лисберн. Она не хихикала. Не пыталась изобразить колокольчик. Она вообще ничего не изображала. Ее смех шел откуда-то изнутри, так звучало счастье. Тот, кто слышал этот смех, сам становился счастливее.

Голос – ему это было отлично известно – может быть мощным инструментом.

Он научился пользоваться своим, чтобы командовать слугами, чтобы его всерьез принимали люди старше в два или три раза и, конечно, для того, чтобы завоевывать женщин. Судя по всему, Глэдис завладела воображением Суонтона. Но тот был чрезмерен во всем. Лисберн находил ее голос приятным, но не более того.

А вот голос Леони… Это было нечто совсем другое. В нем звучал отрывистый, деловой тон, который он воспринимал как порочно возбуждающий. Но еще более изысканно ее голос звучал в интимной обстановке. Этого не слышал никто. Тихий и влекущий, такой голос не предназначался для публики. Точно так же не для публики, а только для него предназначался и ее взгляд краешком глаза, и тень улыбки на ее изогнутых губах…

Но он не мог отвлекаться на это, хоть и не видел Леони с вечера вторника.

Так как на балу у леди Эддингхэм прошлой ночью, в разных клубах сегодня днем и за ужином у леди Горрелл несколькими часами раньше он занимался одним и тем же – собирал информацию. Кливдон тоже собирал информацию, но везде. Лисберн надеялся, что герцогу повезет больше у Кроуфорда и в других игорных заведениях, которые он решил навестить сегодня ночью.

Лисберн никогда не увлекался картами. Переброситься пару раз тут и там, чтобы скоротать время, такое возможно, но картежного азарта он не испытывал.

Этой ночью Лисберн взял на себя «Олмак». В его обязанности входило флиртовать и танцевать ради того, чтобы узнать как можно больше сплетен и слухов. Следующим в его списке значился вальс с леди Альдой Моррис.

Он смотрел, как Кроуфорд провожает леди Глэдис к ее месту рядом с леди Уорфорд, которая исполняла роль наставницы. Туда же Геддингс вел Клару. Несколько мужчин собрались невдалеке. Кроуфорд замешкался, продолжая беседу с Глэдис. Флинтон вышел вперед, чтобы пригласить на следующий танец… Глэдис! Кто-то вывел на танцпол Клару. Кажется, Херрингстоун.

Лисберн не был вполне уверен, но Кроуфорд, Флинтон и Геддингс, судя по всему, составили кружок Глэдис. Или по меньшей мере делили свое время между ней и Кларой.

Всего-то и нужно было, чтобы у Глэдис появилось шесть поклонников, три приглашения на загородные приемы, одно предложение руки и сердца, и его Боттичелли после выставки переедет под новую крышу.

Но шансы пока были в его пользу. У Глэдис оставалось всего восемь дней до подведения итогов пари. То, что она укрепила свои позиции в обществе, Лисберну было ничуть не жалко.

Вот чего ему было бы жалко, так это двух недель наедине с Леони. И ее всецелого внимания…

…которое не будет всецелым, если они не урегулируют последствия инцидента в «Воксхолле».

Поэтому Лисберн заставил себя сосредоточиться на леди Альде, чье кислое лицо моментально преобразилось, как только он подошел к ней, чтобы вывести в центр зала.

– Как грустно, что приходится наблюдать окончание сезона, – сказала она, когда танец начался. – Леди Глэдис так оживила его.

– В самом деле? – спросил он. – Недавно я видел ее только мельком. – Сделал паузу. – Хотя, как и все прочие, я в курсе всего, что происходит и что говорят, благодаря «Обозрению».

– Трудно предугадать, что удивительного она скажет в следующую минуту, – заметила леди Альда. – Я знаю, кое-кому кажется, что это дерзко и недостойно настоящей леди, с такой неистовостью высказывать собственное мнение. Однако ее можно оправдать за слишком сильное желание понравиться, разве не так? Кто-то скажет, что платье ее полнит, но я на это отвечу, что, когда леди умна, она одевается в то, что ей по фигуре. Леди Глэдис стала лучше танцевать, вы не находите? Более четко держит ритм, не то что раньше, и я не сомневаюсь, что если она и дальше продолжит практиковаться с хорошими учителями танцев, то будет сгибать руки более грациозно. Правда, с мистером Кроуфордом партнерши всегда кажутся лучше. С лордом Флинтоном, как видно, тоже. Это говорит о том, насколько они хорошие танцоры, не правда ли?

Монолог звучал с перерывами, танцевальные па разводили их в стороны.

Ему на память пришло стихотворение – не Суонтона, но он любил его цитировать. Одно из юмористических произведений миссис Эбди. Как оно там? Что-то насчет подруги, и оно было полно вот таких же двусмысленных комплиментов. Наверняка Леони знает его.

Лисберн вспомнил, как она прочитала «Второго сына» на том литературном вечере. Попытался представить, как бы прозвучало это стихотворение о дружбе из ее уст.

Почувствовав на себе испытующий взгляд леди Альды, он сообразил, что она ждет от него комплимента своей грации, которая не зависит от того, кто ведет ее в танце. В другое время и в другом месте ему ничего бы не стоило, не задумываясь, сказать правильные слова. Но сейчас почему-то он не мог составить предложение, и неловкая пауза затягивалась.

– Я очень рада за вас, что дамы-патронессы предпочли оставить без внимания ту кошмарную сцену в «Воксхолле» в понедельник.

Судя по всему, она воспользовалась паузой, чтобы набрать полную грудь воздуха и выдать очередную порцию недоброжелательства.

– Все-таки это последний бал сезона в «Олмаке», – сказал он. – Не стоит прикладывать усилия, чтобы вышвырнуть нежелательных.

Леди Альда запротестовала: он никак не относился к нежелательным. Захихикала. Лисберн понимал, от него ждут флирта. Ему нравилось флиртовать. Это одно из его любимых занятий.

Но его сознание было, как чистый лист бумаги, и единственное, на что он оказался сейчас способен, – вежливо поблагодарить.

Они продолжали танцевать, замолкая на время.

– Я обратила внимание на то, что лорд Суонтон предпочел не появиться здесь, – вдруг сказала леди Альда. – Наверное, он решил отвергнуть снисходительность дам-патронесс.

– И не он один, – заметил Лисберн. – Что-то я не вижу Тикера. Он ведь тоже отметился в «Воксхолле».

– Признаюсь, я была удивлена тем, что ни у него, ни у мистера Меффата не отобрали приглашения в «Олмак».

Лисберн вскинул брови.

– После того ужаса, что в прошлом месяце устроил их приятель лорд Эддерли с французской вдовой, – объяснила она. – Или кем там она была. Должна сказать, что с ней не все чисто. – Леди Альда подняла на него глаза. – Но я забыла. Вас ведь в то время не было в Лондоне.

– Когда это случилось?

– Совсем незадолго до того, как лорд Лонгмор женился на портнихе, – сказала она. – На мисс Нуаро. Признаюсь, это стало шоком. Мы ожидали что-то в этом роде, но только с французской вдовой. Но она исчезла, а лорд Лонгмор с поразительной скоростью избавился от своего наваждения. Не могу понять, почему мне вспомнился этот эпизод. Я просто хотела сказать, что кое-кто полагал, что на друзьях лорда Эддерли тоже лежит пятно. Наверное, это нечестно. Нельзя осуждать друзей джентльмена за его поведение.

Лисберн не стал спрашивать, применимо ли это правило к женщинам. Он мог предположить, каков будет ответ. В любом случае этот разговор пробудил в нем любопытство. Ее не нужно было уговаривать, чтобы изложить подробности, касающиеся «шокирующего эпизода».

Сама история не пролила дополнительный свет на Тикера и Маффета, и все, что она рассказала, лишь продемонстрировало ее мастерское владение искусством наносить косвенные оскорбления. Но самым интересным оказался ее рассказ о таинственной француженке.

* * *

Среду, хоть она и не была самым плохим днем в истории «Модного дома Нуаро», Леони не могла отнести к своим любимым дням. Магазин почтила своим визитом только горстка клиенток, причем пришли они совсем не для того, чтобы что-то купить. Они показывали пальцами на шляпки, с усмешками оглядывали манекены, отпускали обидные замечания театральным шепотом и совершенно непозволительным образом пялились на продавщиц. К счастью, большинство девушек, так же как Селина, привыкли скрывать свои чувства. Но потом все равно плакали в рабочей комнате. Девушки переживали за свое будущее.

Четверг оказался немногим лучше. Одна из первых важных клиенток магазина миссис Шарп осталась им верна, потому что ей показалось, что она должна по-прежнему оказывать поддержку лидеру лондонской моды, по крайней мере в кругу своих знакомых. В этой группе не было сливок общества, но в нее входили несколько самых богатых лондонских семей.

Хлоя – дочь миссис Шарп – каким-то образом сумела завлечь в свои силки самого неуловимого холостяка Лондона. Так как в скором времени она должна была стать графиней, к счастью, ей нужно было пошить наряды к свадьбе. Это уже что-то в любом случае. Кроме того, старшая дочь миссис Шарп недавно вышла за принца, и платья невесты и сопровождавших ее на свадьбе стали предметом для разговоров всего Лондона. Несколько дамских журналов еще долго описывали ее наряды. И все благодаря Софи!

– Я заявила мистеру Шарпу, это будет либо «Модный дом Нуаро», либо Париж, – рассказывала миссис Шарп. – Муж выбрал Париж, как я и предполагала. Но он не понимает, что даже Викторин не сможет выполнить работу так же хорошо, как вы.

При всем своем уничижительном отношении к знаменитой модистке Парижа миссис Шарп и по отношению к «Модному дому Нуаро» была неискренней. Она приводила сюда свою дочь с утра пораньше, пока все модное общество еще почивает, и просила Леони никому не говорить о ее визитах. Вновь приобретенная аристократическая родня отсутствие денег компенсировала наличием высоких моральных требований. Однако выслушивать от них высокомерные нравоучения у миссис Шарп не было никакого желания.

Хранить в тайне огромный, дорогой заказ – не самый лучший способ, чтобы поправить дела. Софи пришла бы от этого в ярость.

А тем временем Фенвик пропал на два дня. Когда он неожиданно заявился в четверг вечером вскоре после того, как Леони закрыла магазин, доклад его был короток:

– Пока ничего. Надо будет попробовать в Ковент-Гардене.

Уплел два куска мясного пирога при настойчивой просьбе мисс Нуаро. И отказывался при этом, говоря, что еще наестся до отвала в «Кофейне у Джека».

– Чтобы ты ни крошки не брал в рот в том заведении, – возмутилась Леони. – Это полная мерзость!

Старинная кофейня в Ковент-Гардене была немыслимо грязной и к тому же имела отвратительную репутацию. Она предпочла бы, чтобы мальчишка не наведывался в этот гадючник, но понимала, что он пообещает ей одно, а сам все равно сделает так, как считает нужным. Потом сказала себе, что он очень долго выживал в Лондоне сам по себе, а это удается мало кому из нежеланных детей. Так что никто не сможет удержать его взаперти. И заодно напомнила себе, что сама жила на парижских улицах в точно таком же возрасте.

– И что ты собираешься накопать? – спросила Леони.

– Не знаю, – честно ответил тот. – Покручусь, где сдают жилье. Я знаю одного малого, который там появляется. Может, ему что-то известно.

– Только ни слова про того кучера, – напомнила мисс Нуаро. – Про Чарли Джадда.

Так как им был известен номер, под которым работал кучер, узнать его имя не составило труда. Но вот найти его – совсем другое дело. Кучер наемного экипажа работает на любого, кто заказывает его, и в любое время, и неважно, сколько часов он уже отработал до этого. А выезжая из города, может углубляться в сельскую местность до десяти миль.

Мальчишка покачал головой.

– Он объявится, мисс.

Только когда? При всей уверенности, с которой она держалась с Лисберном, ей было известно, что поиски могут занять много времени. А у них его оставалось совсем мало. В августе большая часть лондонского общества разъезжается по своим загородным поместьям. Июль закончится через восемь дней.

С финансовой точки зрения, август всегда приносил проблемы. В этом году он может стать фатальным. Хотя амбиции миссис Шарп и деньги мистера Шарпа, возможно, помогут им выкарабкаться.

Направляясь в кабинет, чтобы оценить расходы и решить, на чем можно сэкономить и по каким счетам заплатить в первую очередь, Леони услышала повелительный стук в заднюю дверь. Фенвик, который уже собрался уходить, должен был открыть ее. Вслед она услышала, как он спросил что-то и как ему ответил знакомый голос.

Сердце бешено забилось. Ей захотелось броситься к двери. Но Леони заставила себя остаться в коридоре, придала лицу вежливое и дружелюбное выражение и дождалась, когда внешне будет выглядеть абсолютно спокойной.

Она стояла и смотрела, как Фенвик вышел, а маркиз Лисберн закрыл за ним дверь и задвинул засов.

Потом повернулся к ней. И вот, все это здесь – совершенной лепки лицо, и отливающие золотом волосы, и золотистые искорки в зеленых глазах, и эти порочные губы, которые целовали ее везде, даже в самых потаенных местах. А сердце все никак не могло успокоиться.

– Я так и не смог разобрать у него ни слова, – сказал он. – И с трудом узнал его. Он стал каким-то грязным и неопрятным.

– Невозможно рыскать по преступному миру в золотой ливрее и благоухая лавандой, – возразила мисс Нуаро. – Если он будет выглядеть красавчиком, его кто-нибудь украдет.

– Лучше расскажите вот что, – поменял тему Саймон. – Когда Софи нашла его, она выдавала себя за французскую вдову? Или это был кто-то другой?

Леони была смущена и счастлива, и испугана одновременно, но глазом не моргнула. Даже выбитая из колеи влюбленностью, она оставалась достойной своих предков Нуаро и Делюси. Она знала, как разыграть карту.

– На мой взгляд, лучше не влезать глубоко в дела Софи. Надеюсь, вы привезли какие-нибудь полезные новости.

Он не пришел среди ночи, как обещал. Леони не видела его с вечера вторника. Нельзя сказать, что это было неожиданно. Конечно, он мог давать обещания, которые потом не выполнял. Мужчина, который так выглядит, с таким голосом и который так занимается любовью, как он, может играть по своим собственным правилам.

– Леди Альда считает, что «что-то нечисто» с французской вдовой Лонгмора, – сказал Лисберн. – После долгих размышлений – а это был нелегкий труд, так как леди Альда рассылала свои отравленные стрелы по всему периметру в промежутках между попытками очаровать и пленить неосторожного, – ситуация потребовала такого человека, который смог бы разобраться, что к чему с Лонгмором. – Он нахмурился. – Недавно я понял, что это страшно трудная задача. Мне стало интересно, почему? Что там было?

– Не имею ни малейшего представления, – покачала головой мисс Нуаро. – Что бы там ни было, к полезным новостям это не имеет отношения. – Она развернулась и вошла в дверь своего кабинета.

Лисберн вошел за ней и закрыл за собой дверь.

Леони подошла к столу и принялась приводить бумаги в порядок. Счета. Два письма с отказами от сделок.

– Теперь я вспомнил, – сказал он. – После огромной мыслительной работы у меня возникла идея. Леди Лонгмор не может вернуться в Лондон, потому что кое-кто сумеет поставить ее в неловкое положение, сообщив о французской вдове Лонгмора и его великой любви, от которой он протрезвел с вызывающей изумление скоростью.

– Он – мужчина, – заметила Леони. – Кстати, что писал Байрон о том, в чем разница в отношениях мужчин и женщин к любви?

– Байрон? Я думал, вы равнодушны к литературе.

– Мы прочли «Дон Жуана», потому что все его считали безнравственным произведением.

– «Мужчины разделяют жизнь и любовь, для них это разные вещи», – процитировал он. – «Для женщин любовь – сама жизнь, только тогда она обретает смысл». Суонтон преклоняется перед «Дон Жуаном». И Томаса Мура обожает. А вы очень умело увели меня в сторону. – Его голос зазвучал ниже. – Иди ко мне.

– Разумеется, нет, – отказала Леони. – Мне нужно так сложить два и два, чтобы получилось десять или двадцать. Мне нужно понять, поможет ли один заказ удержаться нам на плаву весь август и весь сентябрь заодно. Мне нужно…

– Я скучал по тебе, – сказал Лисберн.

В этот момент здравый смысл покинул ее, и все, что ей было нужно, – только он.

Дура, дура, дура! Нет времени быть нелепой и безответственной.

– Это тянулось целый век. – Он задыхался. – Балы и ассамблеи не кончались до рассвета, а я знал, что швеи приходят к девяти, что магазин откроют в десять, хотя никто не придет в такой издевательский час. Я знал, что должен не нарушать твой покой.

Он и не нарушал.

– Двух дней не прошло с тех пор, как вы были здесь в последний раз. – Леони достала часы из кармана. – Я подсчитала, это примерно пятьдесят четыре часа.

– Ты не могла бы быть точнее? – спросил он. – Я люблю, когда ты точная.

Ее сердце забилось сильнее. «Люблю». Но не «люблю тебя». Так что это просто небрежное употребление слова и означает лишь то, что она развлекает его. О чем-то в этом роде Леони догадывалась с самого начала.

Это не для нее! Ее жизнь – насыщенная, полная дел. Та, которой она жила до того, как он появился в ней, прогуливаясь мимо.

– Кроме того, покупательницы приходят даже в такое время, которое высокородные дамы считают предрассветным часом, – решительно заявила мисс Нуаро. – Они, конечно, дамы не важные, но аккуратно оплачивают свои счета. Это так буржуазно, я понимаю, однако…

– Я придумал встать на улице под твоим окном и завыть, как пес на луну, на недосягаемую луну, – продолжал он. – Но мне не хотелось нарушать твой сон. Вдобавок люди могли начать бросать в меня башмаки или опорожнять ночные горшки на мою голову. Кроме того, я не знал, за каким из окон находится твоя спальня. Мы так туда и не добрались, смею напомнить.

Ее охватил жар. Всю ее.

– И поэтому я тихо побрел к себе домой. – Он не останавливался. – В свою постель. И стал воображать тебя в твоей постели, твое слегка порозовевшее лицо. Возможно, ты откинула простыню – ночь была теплой. А может, думала обо мне, и от этого тебя кинуло в жар. Я решил, что ты думала обо мне, так же как я думал о тебе…

Он замолчал, а Леони с удивлением увидела, как краска стала заливать его шею, потом дошла до подбородка, потом поднялась до скул.

– Дьявол его забери! Это все мой кузен, он заразный! Чего я только не наговорил!

– Вы заговорили стихами, – сказала она. – Определенного жанра. Стихами, предназначенными для дам, за которыми ухаживают.

Однако Лисберн без всяких ухаживаний уже завоевал ее, не приложив для этого вообще никаких усилий. Он покорил ее с первой встречи, когда она увидела его в Британском Институте. А потом по уши влюбилась и отдалась ему… Каким абсурдно быстрым оказался этот путь, что было удивительным для разумной девушки, прочно стоявшей на земле.

Возможно, все так случилось, потому что для нее это было чем-то непривычным.

А возможно, тут сыграли роль сэндвичи.

– Этого я и боялся, – сказал Лисберн. – И что, работает?

– Вовсе нет. – Повернувшись к нему спиной, Леони взяла в руки счет и принялась изучать его, хотя цифры и слова в нем могли бы с таким же успехом быть греческими, арабскими или китайскими.

Она услышала, как Лисберн пересек комнату, но не подняла головы. Ей это было не нужно. Леони ощутила его присутствие у себя за спиной. В воздухе повисло ожидание. Этот мужской запах… Это напряжение, сгустившееся между ними… Что бы там ни было, но он заставлял воздух вибрировать, как струны у арфы.

– Что это у тебя? – тихо спросил Саймон. – Счет от поставщика тканей?

Леони заставила себя сосредоточиться.

– Надо поговорить с ним. Объемы какие-то странные, и мне кажется, он поднял цены с прошлой недели. Девять шиллингов и шесть пенсов за люстрин?

– Сколько всего люстрина? – Голос у него зазвучал на несколько тонов ниже.

Она ощутила его дыхание на шее. Все, что Леони могла сделать, – это не задрожать. Она сглотнула.

– Пятьдесят шесть ярдов. Должно быть, Софи заказала. Она всегда…

– Пятьдесят шесть ярдов люстрина по девять и шесть за ярд. – Он проговорил это тем же самым тоном, как тогда, когда держал ее в объятиях.

– Да, – подтвердила Леони.

– Что еще?

– Это важно?

– Прочти, – приказал он.

Его голос проникал до глубин ее естества. Он не прикасался к ней, однако у нее было впечатление, что его руки – везде. Его губы – тоже.

– Девяносто восемь элей армоизина, – прочитала Леони. – По одиннадцать шиллингов и девять пенсов за эль.

– За эль, – повторил Лисберн.

– Да.

– Продолжай.

– Шестнадцать ярдов тонкого бархата по пятнадцать шиллингов три пенса за ярд.

– Ммм. – Его щека прикоснулась к ее щеке. – Не останавливайся.

– Сто двенадцать ярдов…

– Сто двенадцать ярдов? Так много? – Он поцеловал ее в чувствительное место за ухом.

Леони затрепетала.

– Не останавливайся.

– Сто двенадцать ярдов черной принсетты по двенадцать шиллингов, ноль девять за ярд.

Она продолжала дальше зачитывать счет, а Лисберн принялся целовать ее и, подбадривая, бормотать в ухо:

– Еще цифр. Добавь еще цифр.

Он целовал ее шею сбоку и одновременно положил руки на грудь. Леони продолжала читать, хотя колени у нее слабели.

Триста пятьдесят шесть ярдов зеленого персиана, двадцать семь ярдов мода и еще, и еще, хотя она с трудом видела строчки. Всему виной были его руки. Его руки были везде.

– Леони, Леони, – бормотал он. – Когда ты говоришь цифрами, то сводишь меня с ума.

Его руки скользнули ниже, и ткань зашуршала, когда он задрал ей юбки. Чтобы продолжать читать дальше, пришлось скосить глаза. Надо было остановить его, но она не хотела. Это было слишком порочно, и ей захотелось узнать, как далеко все зайдет. Она была совсем не уверена, что сможет остановить Лисберна, даже если это потребуется сделать, потому что Леони таяла в его объятиях, потому что ее завораживал его голос. Теперь он задрал ей нижние юбки. Провел руками по бедрам, наткнулся на панталончики.

– Шелк, – сказал Лисберн. – Шелковые панталончики. А ты шалунья, Леони.

– Белая тафта на подкладку по три шиллинга девять пенсов.

Он поцеловал ей шею со спины. Леони услышала какой-то звук и сразу поняла, что это. Лисберн расстегнул пуговицы у нее на платье, потом сукно прошуршало по муслину.

Он вставил руку ей между ног, и Леони застонала.

– Продолжай считать, – приказал Лисберн.

– Атлас по девять шиллингов шесть пенсов за ярд. Генуэзский бархат по двадцать семь шиллингов шесть пенсов за ярд. О!

Просунув палец в разрез на панталончиках, Лисберн принялся ласкать ее. Леони задрожала. Волна жара окатила ее, словно она плыла в бассейне, а горячая вода кружилась вокруг нее в водовороте.

– Mon Dieu! – Тихий, непроизвольный стон вырвался, когда наслаждение достигло пика.

Саймон в этот момент вошел в нее, и Леони изо всех сил вцепилась в стол. Его щека прижималась к ее щеке.

– Шалунья, противная девчонка. – Голос у него охрип, теплое дыхание касалось ее шеи. – Я скучал по тебе. Пока лежал в постели, порочные мысли одолевали меня. Мне хотелось оказаться в твоей кровати, и чтобы ты обнимала меня. Я придумал много разных интересных вещей, которые мы смогли бы сделать. Так хотелось научить тебя новому и научиться от тебя. Выведать все секреты твоей кожи и твоего рта, и… – Он на чуть-чуть вышел из нее и снова двинул бедрами вперед. – И здесь. В тебе. Я хочу оставаться в тебе.

Леони тоже хотела этого, чтобы он оставался в ней, хотя это было опасно. Возможно, ей хотелось этого именно потому, что это было опасно. Она являлась тем, кем являлась, и цифры всего мира, аккуратно разделенные по столбцам и тщательно подсчитанные, не могли изменить этого. Леони была разумным человеком, однако вела происхождение от Нуаро и Делюси, а те в течение столетий являлись закоренелыми грешниками.

Он взял ее прямо тут, на ее столе, и она тоже взяла его бесстыдно, с радостью, почти со смехом, а жар и желание в ней разгорались и разгорались. Она смеялась даже когда стонала. Ей казались смешными их полузадушенные крики наслаждения. Она смеялась над их глупыми перешептываниями и над шалостями вообще.

Это была величайшая шалость и величайшая радость. Леони была счастлива и становилась все счастливее и счастливее. И дальше уже было некуда. И все вдруг стало совершенным в один восхитительный момент.

Она насладилась этим моментом, пока он длился, и отложила его в памяти, когда он закончился. И знала, что это останется с ней навсегда, даже после того, как он уйдет насовсем и забудет ее.

* * *

Позже

Что Лисберн собирался сделать…

…пока разум у него пребывал в рабочем состоянии…

…так это пофлиртовать – или соблазнить ее – и мало-помалу довести ее до постели или по крайней мере до кушетки наверху.

А что получилось в итоге? Наклонившись над своим столом, Леони сосредоточенно вглядывалась в счета и оглашала количества и цены своим отрывистым деловым голосом. Его ум словно провалился в темноту, наделив почетной обязанностью думать головку, которая ниже пояса.

А потом, позанимавшись любовью способом, который ассоциируется с куртизанками и с искушенными в этих делах деревенскими девицами – но, уж конечно, ни в коем случае не с молодой женщиной, которая стала ею совсем недавно! – она засмеялась.

Лисберн так и замер в позе кобеля, нависая над ее спиной. Он пытался восстановить дыхание и способность думать, а Леони, положив локти на стол и подперев щеки ладонями… смеялась!

На этот звук откликнулось его сердце и то, что осталось от его ума, и он тоже рассмеялся!

Леони оторвалась от стола и, повернувшись к нему, взяла его лицо в ладони, а потом поцеловала. Этот поцелуй пронзил его, как молния пронесся до ногтей на пальцах, до самых кончиков волос.

Затем она отстранилась и сказала:

– Пойдем наверх.

* * *

Еще позже

Саймон проснулся от того, что мягкие округлые ягодицы прижались к его паху. Шелковистое плечо, в которое он уткнулся лицом, чудесно пахло лавандой и Леони. Его рука обвивалась вокруг ее талии, ладонь лежала у нее на животе. На полностью обнаженном животе!

Он не помнил, как раздевался, но когда открыл глаза, в щель между занавесями кроватного полога увидел последствия сексуальной оргии. Одинокая свеча освещала скомканную одежду, висевшую на стульях, разбросанную по полу, свисавшую со столбцов кровати.

Тут он все вспомнил.

Молниеносное раздевание, а потом медленное, тягучее течение времени, когда они занимались любовью.

Лисберн улыбнулся.

Поцеловал ее в плечо, и Леони повернулась к нему, обхватила его руками за шею. Лисберн снова поцеловал ее, и сердце у него помчалось вскачь, непонятно почему. Он должен был сейчас испытывать полную удовлетворенность. Пресыщенность. Но вместо этого ощущал нечто непонятное. Это было…

Леони оторвалась от него.

– Что там? – встревожилась она. Отодвинулась, села на подушках. – Кто-то пришел.

Ему пришлось напрячь слух, окна были закрыты. Затем до него донеслось несколько ослабленных расстоянием быстрых ударов со стороны двора. Кто-то стучал в заднюю дверь магазина. Или в какую-то другую дверь, одну из тех, что соседствовали с задним двором дома № 56.

– Сейчас уже, наверное, за полночь, – удивился он. – Кого там принесло в такой час?

Пока Саймон пытался сообразить, что к чему, она соскочила с кровати. Подбежав к гардеробу, открыла его и что-то достала оттуда. Это был халат из синего бархата, расшитый экзотическими цветами, очень похожий на мужской. Он ничем не напоминал ту непристойную одежку, что была на ней недавней ночью. Это было нечто солидное, явно скроенное на восточный манер, с подкладкой из шелка. Когда Леони завернулась в него, халат скрыл все, кроме очертаний фигуры. Почему-то в таком виде она показалась ему даже более сексуальной, чем когда была полуобнаженной.

Лисберн сел на кровати.

– Ты же не пойдешь открывать дверь, – забеспокоился он. – Только не в этом! Лучше иди сюда. Пусть слуги займутся тем, кто там. Если только это не еще один любовник, который пожаловал к тебе среди ночи.

– Разве у меня есть время еще на одного любовника? – усмехнулась Леони. – У меня на тебя-то его едва хватает.

И торопливо вышла из комнаты.

Он заставил себя вылезти из постели и принялся искать сорочку. Нашел не сразу, потому что ум его был занят другим. Наткнулся на ее чулки, на свои. Потом обнаружил ее корсет, подвязку. Причем только одну. А где парная ей?

Лисберн не мог оставить белье лежать просто так. Он все собрал, как делал это и раньше, рассортировал на ее и свое и сложил у подножия кровати. К тому времени, когда Саймон нашел сорочку и натянул ее на себя через голову, он начал удивляться, куда запропастились его брюки. В этот момент Леони вернулась.

– Быстрее, быстрее! – заторопила она его. – Нам нельзя терять ни минуты.

Он все еще был как в полусне. Ее белье, сложенное в изножье кровати, затуманивало голову. Он не был готов торопиться. И не хотел! Ему хотелось опять затащить ее в постель. Он еще не закончил с ней. Ночь еще в самом разгаре. Ему было так уютно. Хотя…

Лисберн вдруг словно очнулся.

– Кто пришел? Может, мне вылезти в окно? Или дом загорелся?

– Да уж, загорелся. Скажешь тоже! – Леони скинула с себя халат и принялась опять рыться в гардеробе.

Он заставил себя думать.

– Кто приходил, Леони?

Обернувшись, она посмотрела на него. Ее волосы были сплошным буйством локонов рыжего цвета, которые вспыхивали пламенем, едва свет от свечи падал на них. Вьющиеся пряди дрожали на затылке, падали на шею, спускались по спине, доставали до очаровательной попки. Разум у него опять заволокло туманом. Он смотрел на нее, забыв обо всем, кроме тепла ее тела и ощущения от ее кожи под своими ладонями…

– Разве это не очевидно? – удивилась Леони.

– То есть? – теперь уже удивился он. – Нет, конечно.

– Это был Фенвик, – сказала Леони. – Он ее нашел.