Есть потрясающе скандальная история о некоем англичанине мистере Н., случившаяся в Париже, и о двух сиротках – детях немецкого барона от жены-англичанки. Мы ждем новостей на эту тему, после того как они станут достоянием нашей корреспондентской сети.

Кушетка была узкой, не предназначенной для двоих. Но когда Лисберн лег на бок рядом с Леони, она в его объятиях развернулась лицом к нему, просунула ноги между его ног и так удобно устроилась, словно они спали в одной постели уже много лет. Им хватило места. Его было ровно столько, сколько требовалось. Они продолжали оставаться одним целым, хотя он и вышел из нее.

Лисберн остыл, успокоился и потихоньку начал погружаться в сон. На бедре Леони удобно покоилась его рука. Однако часть его существа все еще бодрствовала. В нем заговорила совесть. Сейчас, когда уже ничего не изменить? Поздно, раньше надо было слушать свою совесть!

– Все в порядке? – спросил Саймон.

Она лежала, уткнувшись лицом ему в плечо, и потому слова у нее выходили приглушенными.

– Теперь я знаю, почему у Венеры такое выражение лица. Она думает: «Что произошло? Я все правильно сделала? Как он может спать в такой момент?»

Даже отдаленно Лисберн не рассчитывал получить такой ответ. Слезы, чувство стыда, страх, чувство вины – разве это не было бы естественной реакцией?

Не помешает понимать ее лучше. Это же Леони, которая по меньшей мере четверть часа неподвижно стояла перед его картиной. Теперь ему стало ясно, она пыталась упорядочить свои впечатления и занести их в свой мысленный гроссбух.

– Марс спит, – Саймон отложил свои колебания на время, – потому что, по его ощущению, он за несколько минут выложил столько физических сил, сколько Геркулес, совершив все свои двенадцать подвигов. Самым приятным образом, разумеется. Но однако…

– Это требует от мужчины много сил, – заметила она. – Я только сейчас это поняла.

Она поняла только сейчас. Благодаря ему! Другие мужчины получают удовольствие, лишая девушек девственности, и платят за это большие деньги. Саймон Блэр, четвертый маркиз Лисберн, не принадлежал к таким мужчинам. Его отец однажды сказал ему, что настоящий джентльмен имеет интимную связь с единственной девственницей – со своей молодой женой в первую брачную ночь.

Лисберн должен винить только себя за случившееся. Для Леони все это было внове. Не важно, насколько искушенной она выглядела, у нее не было никакого опыта. Он со своим богатым опытом несет полную ответственность. Он должен был все понять. Во всем разобраться. Но вместо этого сознательно проявил слепоту.

Сейчас, когда сделанного уже не воротишь, Саймон вспомнил характерные намеки: как неуверенно она поцеловала его в первый раз, ощущение того, что он учит ее чему-то, показывает что-то новое для нее. Дьявол! Разве она не давала ему понять?

«Может, я и неопытная, но быстро учусь. И то, чему научусь, применяю в жизни исключительно хорошо».

Неопытная. Лисберн вложил в это слово смысл, какой хотелось ему. Он даже не думал, что она может быть невинной. Он полностью отвергал такую возможность. Ей двадцать один. Она – модистка из Парижа. Она была искушенной. И эта искушенность казалась намного глубже той, какую мало кто из дерзких столичных дебютанток приобретают после одного или двух сезонов.

Да, это делает невинность маловероятной. Но не невозможной.

Его интеллект и логические способности, которыми он гордился, вполне допускали это. Однако он позволил желанию и тщеславию подавить в себе голос разума. Отказался замечать то, что лежало на поверхности.

– Ты мощно потрудился, почему не спишь?

– Я думаю, – ответил Саймон.

И ощутил, как она напряглась.

– О том, что совершил ошибку?

– О том, что сделал то, что считаю неправильным, – сказал он.

– О! Совесть заговорила.

– Моя дорогая…

– У меня ее просто нет, – усмехнулась Леони. – Я допускаю ее наличие только теоретически. У меня вдобавок отсутствует мораль. Я – не леди.

– Неважно. Это был твой первый раз.

– Мой первый раз должен был случиться давным-давно, если бы у меня было больше времени и я уделила бы его мужчинам, – сказала она. – Если не ты, то рано или поздно кто-нибудь другой. Мне хотелось, чтобы это был ты. Я знала, что ты сделаешь это, доставив мне удовольствие, и ты справился. Это было… очень мило. Я могу почти простить тебя за то, что ты разрушил мою жизнь.

Он опять поцеловал ее в плечо.

– Я-то думал, что все получилось гораздо лучше, чем «очень мило».

– Мне не с чем сравнивать.

– И мне.

Леони подняла голову и пристально посмотрела на него.

– Ты – моя первая девственница, – объяснил Саймон. И, несмотря на недовольство самим собой, не мог не насладиться видом роскошных изгибов ее тела, молочной белизной кожи и копной рыжих волос. Тициан впал бы в экстаз. Боттичелли – тоже.[18]

– Ты надо мной издеваешься? – поинтересовалась она. – Даже когда был юнцом?

За исключением нескольких близких к семье людей Лисберн ни с кем не говорил о своем отце. Даже сейчас ощущение потери мешало ему откровенничать. Время сгладило остроту скорби. Но не стерло ее до конца. Только самые близкие понимали, каково ему было.

Тем не менее он приподнялся на локте и, как какой-нибудь древнеримский патриций, возлежащий на пиру и расположенный к беседе, объяснил. Правила! Что джентльмен может и не может себе позволить. Все «почему» и все «для чего». Она слушала. Ее голубые глаза остро и внимательно следили за ним. Ему стало понятно, что Леони обдумывала его слова, раскладывала сведения по папкам, делала мысленные заметки в своей личной записной книжке.

Лисберн почувствовал себя еще более обнаженным.

Когда он закончил, она дотронулась до его щеки. Саймон повернулся, чтобы поцеловать ее в ладонь.

Леони проглотила комок в горле.

– Мы оба не проявили достаточной мудрости, – сказала она. – Но если честно, лорд Лисберн…

– Саймон, – поправил он ее. – Мне кажется, когда двое обнаженными делят узенькое ложе, между ними вполне допустимо неформальное общение определенного уровня.

Она покачала головой.

– Я не готова к неформальному общению. И не уверена, что когда-нибудь буду готова. Думаю, вам лучше называть меня мисс Нуаро, даже когда мы обнажены. В особенности когда мы обнажены. В такой ситуации, как эта, когда… – Голос ее упал, взгляд как будто обратился внутрь, глаза расширились. – О Зевс, что я натворила!

Заторопившись, Леони соскочила с кушетки, а он попытался сохранить равновесие, чтобы не упасть, а потом сел. А она в это время металась по комнате, один чулок у нее спустился с ноги.

– Который час? О, что я наделала!

– Леони!

Она покопалась в беспорядочно сваленной одежде на полу и в других местах, куда ее кинули. Нашла кружевной носовой платок, быстро вытерлась. Выдернула из кучки нижнюю рубашку, тут же натянула ее.

– Как можно быть такой идиоткой?

– Леони, не надо…

– Вам лучше уйти. – Она исчезла за шторой, должно быть, в гардеробной.

– Да ни в коем случае, – отрезал Лисберн. – Я ожидал слез. И истерики. Чего-то в этом роде, а вы говорите…

Он замолчал, потому что мисс Нуаро уже выскочила из-за шторы в полупрозрачном, абсолютно непристойном пеньюаре, надетом прямо поверх нижней рубашки.

– Конечно, я в истерике! – заявила она. – Сегодня, этой ночью я совершенно позабыла о Томе.

И пулей вылетела из комнаты.

* * *

Пара минут потребовалась Лисберну, чтобы отыскать свою сорочку и надеть ее. Он был сконфужен и встревожен, но сохранил достаточно трезвости, чтобы подумать о том, как избежать столкновения с невинными служанками, которые притаились в доме.

Эта мысль заставила его остановиться. Слухи… Еще один скандал вокруг Леони и ее магазина.

А если она забеременеет…

Ребенок! Леони носит его ребенка!

Нет-нет. Пока не время думать об этом. У него и без этого хлопот по горло. Надо решать проблемы по очереди. И главное сейчас – что означает ее паника?

Из-за того, что Леони неплотно прикрыла дверь, Саймон перехватил приглушенные звуки шагов, доносящихся с лестницы. Выскочив из комнаты, он подбежал к лестничному колодцу, посмотрел вниз, потом вверх. Заметил, как там мелькнул ее просвечивающий пеньюар.

В коридоре второго этажа Лисберн увидел, что свет идет от дверей в гостиную. Там он ее и нашел. Леони разложила письменные принадлежности на столе, за которым они ужинали.

– Не могу поверить, что Том – кто бы он там ни был! – умрет от горя, если вы этой ночью не напишете ему любовное письмо, – сказал Саймон.

– Не говорите глупостей, – оборвала она его. – У кого есть время для любовных писем? Это дела, милорд.

– Саймон.

– Это дела, mon cher monsieur.

– Ладно, соглашусь с «моим дорогим господином», – проявил он покладистость. – Тем более что вы произносите это с парижским шиком.

– Я в основном росла в Париже, – сообщила Леони. – Как самая младшая, я провела там большую часть своей жизни. Пожалуйста, не отвлекайте меня. Все и без того сложно. Может, вам следует отправиться домой? Или… – Опустившись в кресло, она взяла в руки лист бумаги. – Или лучше налейте мне большой бокал бренди. Как я это ненавижу!

Либерн подошел к столу и через ее плечо посмотрел на чистый лист.

Она подняла на него глаза.

– Вы хоть представляете, как трудно думать девушке, когда над ней нависает почти голый мужчина?

Действительно, это было очень трудно – думать, нависая над почти голой девушкой, от которой вдобавок чудесно пахло и вид у которой был просто прелестным. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это скинуть со стола бумаги и чернильницу, разложить француженку на столе и научить ее кое-чему новому.

– О чем вы так переживаете глубокой ночью? Полночь пришла и ушла уже как целый век назад.

– Я знаю! Он должен получить это до пяти утра, если я еще хочу воспользоваться возможностью вставить это.

– Мадам, умоляю, о чем вы говорите?

Леони подняла на него глаза.

– О ком. О Томе Фоксе из «Обозрения». Если я не отправлю ему мою заметку о том, что случилось в «Воксхолле», тогда весь мир узнает об этом от других корреспондентов. А уж они постараются представить «Модный дом Нуаро» и Общество модисток как сборище жуликов и идиотов. Но у меня нет таланта Софи. Она умеет хорошо писать, но ее нет.

Пододвинув себе кресло, Лисберн сел рядом. Забрал у Леони перо, положил его на подставку. Потом взял ее руки в свои.

– Вот как мы поступим, – сказал он. – Вы сделаете паузу, чтобы немного остыть. Затем в вашей трезвой и упорядоченной манере объясните мне, в чем состоит проблема. После я принесу вам выпить или попытаюсь помочь или сделаю то, что покажется нам наиболее приемлемым в данной ситуации.

Леони посмотрела на их соединенные руки и сказала себе, что это неразумно. Она не могла довериться ему, просто потому что между ними произошла эта интимная интерлюдия. Она не хотела рассматривать его как человека, к которому может обратиться в трудную минуту, потому что, когда он уйдет, ей будет страшно его не хватать. Достаточно вспомнить о том, что случилось с ней, когда рядом не оказалось сестер.

Но сейчас она в трудной ситуации, а иногда, если описать проблему словами, это помогает быстрее найти решение.

Однако ее собеседник практически голый. И то, как свет падает на него, делает Лисберна похожим на золотого бога, который держит ее за руки, что совсем неумно.

Она рассказала ему, что «Модный дом Нуаро» являлся одним из анонимных поставщиков новостей для «Обозрения».

– Главным образом мы сообщали, во что были одеты наши клиентки в тех или иных обстоятельствах. Том соединяет это со слухами, которые получает из своих источников, чтобы оживить рассказ и сделать его как можно более достоверным. У Софи были свои источники слухов, и она сама лепила истории, аккуратно привлекая внимание к нашему магазину.

Леони помолчала. Люди ни в коем случае не должны узнать, что Софи переодетой посещала эти модные приемы, чтобы шпионить за бомондом и сообщать, кто там что делал и говорил. Она передавала Тому Фоксу эксклюзивные слухи в обмен на место на первой полосе его безумно популярного скандального листка.

– Софи сумела бы повернуть в нашу пользу сегодняшнее фиаско или заставить людей изменить свое мнение.

– То, как сделала Глэдис? – спросил Лисберн.

Леони посмотрела на него. Она могла видеть все сквозь его сорочку. Неважно, что Леони уже не раз видела обнаженное мужское тело на картинах, гравюрах и в скульптуре. Ни одно из тех изображений не заставляло ее мучительно краснеть от макушки до кончиков пальцев на ногах.

– Глэдис? – переспросила она, пытаясь сообразить, кто это.

– То, как ненавязчиво Глэдис отвлекла своих слушателей от Суонтона, – напомнил Лисберн. – Она говорила о том, что «Воксхолл» привлекает к себе разные странные создания, потом перевела рассказ на личность Ариэля. И как только их внимание сосредоточилось на его истории, продолжила ее. Очень интересный способ защитить Суонтона, не делая никаких видимых усилий. Вместо того чтобы заявить «Я не верю в это» или «Это неправда», как поступила бы любая потерявшая от любви голову девица, она использовала отвлекающий маневр.

Несмотря на все свое беспокойство и тревогу, Леони улыбнулась. Она коротко упомянула о военной стратегии, и дочь генерала прекрасным образом воспользовалась этой идеей. Ее светлость быстро сообразила, что ей не нужно полное преображение. Ее светлость разгадала, как можно свои недостатки превратить в достоинства. И теперь она не зависит от доброго отношения всех леди Альд мира.

– Я должна написать про платье леди Глэдис, – заявила Леони. – И уделю ему главное внимание, потому что оно было прекрасным и потому что еще недавно все любопытствовали, в чем она появится.

– Мы можем написать, что «нечаянно услышали», как она упомянула странных личностей, которых к себе притягивает «Воксхолл», – подхватил Лисберн. – А потом напишем, что ждем дальнейших сообщений от корреспондентов. Таким образом, сцена, свидетелями которой стали все, приобретет характер загадки, которая еще потребует своего разрешения, а не скоропалительных выводов.

Такое могла бы придумать Софи, хотя она добавила бы еще немного драматизма. Леони медленно кивнула.

– Это… очень хорошо.

Лисберн отпустил ее руки.

Она взялась за перо. Уставилась на лист бумаги.

– Возможно, я сумею написать это под вашим наблюдением. Вы снабдите меня деталями, которые имеют отношение к платью, а я изложу события. Или я продиктую вам свою часть, а вы запишете?

Она подняла голову.

– Я заметила, что вы предложили два варианта, и в обоих вы принимаете участие.

– Чем быстрее мы покончим с этим… – Голос у него зазвучал низко и томно. – …Тем быстрее мы сможем перейти к вещам, требующим меньших умственных усилий.

Мисс Нуаро отложила перо.

– Я выпью бренди.

* * *

С помощью Лисберна все было сделано быстро, и результат получился намного лучше, чем если бы Леони писала сама. С этим она легко согласилась. Ее стихией были цифры, а не слова.

За полчаса он надиктовал ей умный и довольно занятный кусок текста, который включал в себя три сплетни, коих Леони еще не слышала. Лисберн даже отредактировал ее описание туалетов «Модного дома Нуаро». Он лихо управлялся с прилагательными, чего она делать не умела. Но лучше всего у него получился отрывок о леди Глэдис. Даже принимая во внимание, насколько он терпеть не мог эту даму, Лисберн подробно рассказал о ее ансамбле, а также обильно и по-доброму процитировал ее комментарии. Он был почти лиричен.

Кроме того, Лисберн попытался защитить лорда Суонтона, и Леони поняла, что он чувствовал. Она с радостью пожертвовала бы своими чувствами, чтобы спасти сестер и племянницу.

Бренди, выпитый во время их совместной работы, сделал личную жертву менее болезненной. А еще он вынудил ее не так торопливо спускаться по лестнице с драгоценным текстом в руках.

Вообще-то она не была пьяна. Для этого потребовалось бы выпить немного больше нескольких бокалов вина и одного бокала бренди. Однако мир вокруг стал добрее, и равновесие ее нельзя было назвать идеальным. Когда мисс Нуаро открыла заднюю дверь, теплый ночной воздух хлынул навстречу, заставив ее покачнуться и сделать шаг назад. Но она быстро пришла в себя. Сунула послание в ящик, откуда посыльный Тома его заберет, и вернулась в дом.

Закрыв дверь на засов, Леони направилась к лестнице, когда увидела шляпу Лисберна. Она так и лежала на полу возле стола, куда он хотел ее закинуть. Леони подобрала шляпу и отряхнула. Сначала решила положить на стол. Потом передумала и надела на голову.

Она услышала движение на верхнем этаже. Вспомнила, что он здесь не живет и должен уйти домой. И что ему, разумеется, нужно одеться. Постояла, размышляя, вернуть шляпу на стол или нет. Она была ей велика, и это почему-то рассмешило Леони. Кроме того, шляпа пахла Лисберном, и мисс Нуаро не была полностью готова отпустить его.

Она не торопилась подниматься по лестнице, растягивая удовольствие, насколько это возможно. Когда добралась до последней ступеньки, остановилась и приготовилась попрощаться примерно так же, как обычно готовилась проводить какую-нибудь капризную клиентку или выйти на сцену перед половиной светского общества и попросить денег.

Леони вошла в гостиную. И замерла в дверях.

Несомненно, шаги, которые она услышала, принадлежали Лисберну, который перенес сюда их одежду из переговорной на первом этаже. В данную минуту он сортировал одежду по двум стопкам – свою и ее. Лисберн оторвался от работы и уставился на нее.

Она вздернула подбородок, расправила плечи. И, сложив руки на талии, послала ему сногсшибательную улыбку, унаследованную от Делюси.

Он уронил жилет.

– Я собирался поступить благоразумно и отправиться домой. Но, должно быть, сошел с ума, решив, что могу быть благоразумным, когда вы не в себе. Cherie, мне кажется, вы пьяны.[19]

– Конечно, нет, – замотала головой Леони.

– Вы почти без одежды, и на вас моя шляпа, – заметил Лисберн. – Как вы это назовете?

Леони совсем забыла про шляпу. Разве можно было это забыть? Она ведь у нее на голове.

– Ладно, не важно, – сказал Лисберн. – Я называю это соблазнительным. Иди сюда.

Он протянул ей руки. В этот раз она не стала спорить и направилась прямиком в его объятия. В эту же секунду ее сердце воспарило.

* * *

Под покровом ночи ему нужно покинуть дом через заднюю дверь и, миновав двор, переулком выйти на улицу. Он уйдет не замеченный никем, разве только какой-нибудь служанкой, которой не удалось заснуть из-за суматохи, которую они тут подняли.

Любой, кто увидит его на Сент-Джеймс-стрит в этот час, ни за что не узнает маркиза Лисберна. На улице будет еще несколько джентльменов – кто-то идет из Крокфорд-клуба, а кто-то движется прямиком в игорные заведения, которых здесь множество по соседству.

Уйти от нее до рассвета – это правильно. Иначе можно столкнуться с какими-нибудь великосветскими щеголями, которые возвращаются со свиданий. Увидев его потом, при дневном свете, они вспомнят про ночную встречу и про то, что вид у него был растрепанным. Начнут строить догадки и искать подтверждения того, у кого он был и чем занимался.

Но тут в дверном проеме появилась Леони с ослепительной улыбкой на лице, с его шляпой на голове и практически обнаженная. На этом закончилось его разумное существование.

Она бросилась в его объятия, а он крепко прижал ее к себе, сбив ей шляпу набок. Как только Лисберн отдышался и насладился теплом и мягкостью нежного тела, он отстранился и попытался вновь стать разумным существом. Однако шляпа сидела на ней набекрень, прикрыв один глаз. А Леони смотрела на него, улыбаясь озорно и насмешливо.

Он поднял ее, донес до стола и уложил на него, придерживая одной рукой, а другой смел на пол бумагу, карандаши, перья и чернильницу.

Бумаги разлетелись в разные стороны, чернильница разбилась – ему было все равно. Он сбил с нее шляпу и поцеловал в лоб, в нос, потом в щеки, потом в губы. Он целовал ее шею и дергал за ленты на пеньюаре. Леони взяла его за руки и оторвала их от лент. Быстро сама распустила узел, а Саймон в это время снова целовал ее в губы. У него голова шла кругом от вкуса ее губ, от запаха ее кожи. Наконец он разобрался с пеньюаром, и ее роскошные груди легли ему в руки. Они точно подходили под его ладони, так же, как ее губы совпадали с его губами. И она отвечала на его поцелуи с такой же готовностью, так же озорно и соблазнительно. Их языки встречались в полном греховности танце, движения которого словно были известны им одним.

Леони задрала его сорочку и положила руки ему на обнаженную грудь, а потом провела ими вниз по его животу, по бедрам. Она ласкала его так, словно была убеждена, что он принадлежит ей, и без всякого смущения наслаждалась этим. Уверенные прикосновения ее рук были как прикосновения пламени свечи к копне соломы.

Ее пальцы наткнулись на его возбужденное естество, прикосновение было острожным и полным любопытства. Он взял ее за руку и показал, как плотнее сжимать его.

– Тебе так нравится? – спросила она.

Сердце работало, как паровая машина на полном ходу, толчками разгоняя кровь по жилам.

Лисберн допустил большую ошибку, недооценив того, что она может сделать с ним.

– Да, – сумел он выдавить из себя искаженным шепотом.

– Докажи.

– Потом, – произнес Саймон сквозь стиснутые зубы. Еще немного, и он потеряет контроль над собой. – Мне очень нравится. – Отодвинув ее руку, он вошел в нее. Леони тихо вскрикнула.

В голове шумело. В нем все мечтало взорваться, однако он остановился.

– Нет, не останавливайся! – задыхаясь, произнесла она. – Это так прекрасно!

«Так прекрасно!»

Лисберн не выдержал и тихо засмеялся.

– Леони…

– Будьте добры, милорд, – мисс Нуаро. Или мадам.

– Мадам, – сказал он и приподнял ее ноги, чтобы ей стало так же удобно, как в первый раз. Чудо, что он мог еще думать об этом. Чудо было и в том, что Лисберн мог еще хоть что-то вспомнить. И тем не менее! Его тело подхватило ритм, заданный ею. В этот раз Леони чувствовала себя гораздо увереннее. «Я быстро учусь», – сказала она тогда. Теперь, приподнявшись на локтях, двигалась с ним в одном ритме, принимая его в себя глубже и глубже.

Она была прекрасна! Голубые глаза закрыты, на губах играет легкая улыбка. Леони действительно быстро училась, а кроме того, была уверена в себе и в нем. Ее острый инстинкт, сообразительность и уверенность в себе – вот что заставляло его страдать, доводило до безумия, заставляло забывать обо всем. Оставалось только сумасшедшее желание и чувственное восприятие: ее запах и податливость тела… ощущение того, что он находится в ней… ощущение того, как он движется в ней, как ее мускулы стискивают его там во время самой интимной игры, которую устраивают между собой все любовники в мире.

Однако ему хотелось еще большей близости. Он наклонился к ней, а она приподнялась и, обхватив руками, отважно целовала его. Леони не размыкала объятий, когда ритм их совместных движений неуклонно нарастал. Она не разомкнула объятий, когда жар совокупления резко выплеснулся наружу. И продолжала удерживать его в объятиях, когда окружающий мир соскользнул в темноту.

Когда Леони пришла в себя, – до того состояния, в котором пребывала обычно, – то первое, что она услышала, было его дыхание, глубокое и ровное. Он свернулся в кресле, положив голову ей на бедро. Леони поиграла его волосами. Какой-то звук снаружи заставил ее поднять голову, и она поняла, что освещение в комнате изменилось. Посмотрев на окно, увидела, что прямоугольник посветлел, обещая близкий рассвет.

Ее пораженному вожделением мозгу потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что это значит, помимо скорого приближения утра. Потом на память пришли все деловые моменты, которыми пришлось заниматься до этой оргии на столе в гостиной. Том! И статья в «Обозревателе».

Который теперь час?

Леони понятия не имела, куда делись ее часы, но посеревшее окно подсказало ответ. Она легонько потрясла Лисберна. Но когда он, недовольно заворчав, отвернулся в другую сторону, тряхнула сильнее.

Саймон поднял голову.

– Что? – Затем он, судя по всему, понял, где находится, потому что начал целовать ее бедро. Леони растаяла. Но из-за окна до нее доносились звуки, пусть негромкие – не очень многие в Лондоне встают рано, пока остальная часть города спокойно спит. То был стук карет.

– Просыпайтесь, – сказала она. – Скоро взойдет солнце, а вам нельзя оставаться здесь.

– «Но день не скоро…», – пробормотал он, снова целуя ее в бедро. – «То соловей – не жаворонок был…».

– Причем здесь соловей? – удивилась Леони.

– «То соловей – не жаворонок был, что пением смутил твой слух пугливый», – продекламировал он. Поцеловал ее колено. – Это из «Ромео и Джульетты».[20]

Она видела спектакль, и не единожды. Хотя запомнила лишь обрывки фраз. Ей больше были знакомы древние греки и римляне, которых она читала и по-французски, и по-английски.

– Уверена, что Шекспир – прекрасен, – сказала она. – Но его английские стихи я понимаю с трудом.

– Я вас научу, – тихо пообещал он.

– Ничего не получится, у нас нет времени. Вы должны уходить прямо сейчас, до того как придет посыльный из «Обозрения». Пусть лучше они печатают сплетни, которые мы придумываем для них, чем застукают нас и напечатают сплетни про нас.

Он выпрямился в кресле и тряхнул головой. Затем пальцами, как гребенкой, пригладил волосы, и как-то ему удалось стать еще более привлекательным, чем ранее.

Кроме этой мысли, в голове у нее не осталось ничего. Леони и не видела ничего другого, только то, что он красивый и желанный. Насколько же она глупа и безнадежна!

Чтобы справиться с искушением, она соскользнула со стола.

– Вам нужно поторопиться. – Снова повернулась к окну. Прямоугольник стал еще светлее, чем минуту назад.

Это было ужасно! Она не хотела, чтобы Лисберн уходил. Никто не рассказывал ей, что чувствуют после такого глубокого и интимного единения. Никто не говорил, что ей захочется удержать его рядом с собой или как горестно становится на сердце при мысли, что он уйдет, и все закончится…

Она знала все о возможных последствиях и, можно не сомневаться, побеспокоится об этом позже. Но сейчас существовало лишь единственное последствие – боль расставания.

«Ромео и Джульетта»… Цитата, которую он привел… Сейчас она поняла, откуда эти слова, вспомнила ту сцену, когда Джульетта пытается убедить Ромео, что утро еще не наступило. Теперь Леони поняла, почему Джульетта не могла проявить здравомыслие и отпустить своего любовника.

Это было глупо, она прекрасно понимала. Мужчины хотят только одного, и как только получают это, от них и следа не остается.

Леони знала это. И то, что за последствия расплачиваются женщины.

Но все равно!

Она не хотела, чтобы он уходил. Однако взмахнула рукой, словно подгоняя его.

– Быстрее, поторопитесь! Уже слышен стук кареты, а через несколько минут взойдет солнце…

– Я знаю, – сказал он.

Саймон встал и меньше чем за десять минут привел себя в порядок, а потом ушел.

* * *

Особняк Лисберн-Хаус, позже

Он поднимался по лестнице к себе в спальню, когда услышал за спиной шаги Суонтона.

Только сейчас Лисберн вспомнил, что предоставил кузену самому добираться из «Воксхолла».

Остановившись, он подумал, что сказать.

– А вот и ты, – объявил Суонтон. – Никто так и не понял, куда ты исчез. И мадам – тоже. Так что я предположил, что ты решил присмотреть за ней.

– Да.

– Как низко с ее стороны. – Суонтон тоже ступил на лестницу, чтобы нагнать его.

Саймон стал подниматься дальше.

– Это точно, – согласился он. – Нужно ведь было хоть как-то восполнить нанесенный ей ущерб. А ты? Нашел Глэдис?

Суонтон ничего не ответил.

Лисберн обернулся и посмотрел на поэта. У того лицо пылало.

– Она оказалась не так дружески и всепрощающе настроена к тебе?

– Я не смог найти ее, – признался он. – Снова и снова я слышал ее голос, но он звучал так слабо и на таком отдалении, что я вообще потерял бы его, если он не был бы таким особенным. Я уверен, что слышал его среди наших знакомых, которые в это время танцевали. Но найти ее так и не сумел. Казалось, там весь мир танцует, и… – Суонтон замолчал, нахмурился. – Скажи, она ведь такая же высокая, как Клара?

– Таких высоких женщин, как Клара, не так уж много. – Он подумал, что Глэдис довольно крупная особа, ее трудно не заметить в толпе. В то же время она казалась похудевшей. Либо из-за этого, либо из-за новой одежды она стала выглядеть стройнее в известной степени. Правда, лишь в известной степени. Ее никогда не называли стройной.

– В любом случае невозможно было с уверенностью определить, находилась ли она среди танцующих, а после того, что случилось на вечере, у меня не было никакого желания приставать к кому бы то ни было, не зная наверняка, что это – та самая, нужная мне женщина. – Суонтон потер лоб. – Возможно, я просто передумал заговорить с ней. И поэтому… – Повисла тишина. Он покраснел еще гуще. – Я все старался услышать ее голос, но тут со мной заговорил Кроуфорд. Он сказал, что вся эта сцена с женщиной – нелепа. Никто ей не поверит. В разговор сразу встрял Хемптон, и вот он заявил, что люди поверят в любой скандал. Естественно, они заспорили. Клянусь, их высшее счастье – это противоречить друг другу, потому что тогда появляется повод заключить пари. Затем я потерял след этого чудесного голоса и больше не слышал его. Мне кажется, что твои кузины уехали из «Воксхолла», пока Кроуфорд с Хемптоном препирались, потому что в следующую минуту я увидел Бейтса и Флинтона. Дам с ними не было. К слову, с ними находились другие дамы и… Ладно, было жутко неловко спросить их о твоих кузинах.

– Эти типы подняли бы тебя на смех, позволю себе заметить, – сказал Лисберн.

Они дошли до конца лестницы, и Саймон почувствовал себя на сто лет старше. Было несправедливо то, что Суонтон – такой чувствительный! – оказался в столь унизительном положении. Если бы какая-то неизвестная женщина обвинила любого другого мужчину в том, что он сделал ей ребенка, а потом бросил, светское общество просто пожало бы плечами. Но мир любит свергать идолов. В случае со Суонтоном общество разорвет его на части и втопчет в грязь.

Но самое ужасное не это – Суонтон выживет, и в конце концов все встанет на свои места. Самое ужасное – это ущерб, который нанесен мисс Нуаро. И ее девушкам. И ее магазину.

Тем не менее можно было не очень переживать по этому поводу, во всяком случае, не больше, чем Лисберну имело смысл переживать о своей уязвленной гордости. А он совсем не расстраивался на этот счет, как должен был бы. Он плохо обошелся с Леони, однако же…

Саймон был счастлив. Он не мог забыть ее – полуобнаженную, с его шляпой на голове. И хотя ему удавалось подавить улыбку, справиться с радостью Лисберн не мог.

В любом случае они с мисс Нуаро сделали все, что было в их силах, чтобы приглушить скандал. Глэдис тоже приняла в этом участие, вольно или невольно.

Ни на что другое, более умное, он сейчас не был способен. Стоило выспаться как следует и наверстать ночь.

– Иди, поспи, – сказал он Суонтону. – Потом разберемся.