Вообще-то я не писатель и всяких там филфаков, журфаков и литинститутов не кончал. Но это раньше писателю полагалось иметь за плечами какой-никакой гуманитарный вуз, а теперь пишут все, кому не лень, и в другой раз такое выдают, что там не то что вузом — и начальной школой-то не пахнет. И ничего, народ хавает, не морщится. А я хоть и не гуманитарий, но все ж-таки интеллигент, и по русскому с литературой у меня в школе была твердая «четверка».

Но главное, детективная история, которую я хочу рассказать, — не какая-нибудь там фантазия, и не домыслы, из пальца высосанные, а самая что ни на есть правда. И знаю я ее не с чьих-нибудь слов, я сам свидетель и даже, можно сказать, непосредственный участник событий.

Другое дело, что история эта пока не кончилась и развязка мне неизвестна. Но так даже лучше. Знай я, кто да почему убил, мне бы пришлось изобретать разные хитрости, чтобы раньше времени не проговориться. А я человек простой, открытый и к хитростям вкуса не имею. (Классно сказано, да? Вот будет номер, если у меня обнаружится писательский талант!) Так вот, лучше уж вы будете вместе со мной гадать, кто злодей. Я честно и подробно расскажу все, что сам знаю, а там посмотрим, кто раньше до разгадки допетрит. А к тому времени, как я все запишу, развязка уж наверно наступит.

Зовут меня Николай. Фамилия Усов. (Николай Усов — по-моему, неплохо будет смотреться на обложке, а?) Мне двадцать девять лет. Окончил электротехнический институт. По специальности никогда не работал, потому что в год моего окончания безработных инженеров-электротехников было раз в десять больше, чем свободных вакансий для них. Но я не в претензии. По правде сказать, электротехника меня никогда особо не привлекала. Институт я выбирал не по призванию, а по конкурсу, чтобы в армию ненароком не угодить. После окончания устроился в коммерческую фирму, торгующую разными медицинскими и шарлатанскими снадобьями и препаратами всякими там «Сплатами», «царскими» пилюлями, лечебными лосьонами, кремами, чулками против грибков и тому подобным барахлом. Работу нашел по объявлению в газете: «Требуются энергичные коммуникабельные молодые люди с высшим или среднетехническим образованием». Это как раз про меня.

Работа меня, в общем, устраивала. Каждое утро нам выдавали по здоровой сумке товара, и — вперед, господа. Сбывай, где хочешь, — хоть на улицах, хоть на рынках, хоть в учреждениях. Девяносто процентов выручки — фирме, остальные — в карман. Думаете, чепуха, а не работа, любой дурак справится? А вот и нет. Для этого дела особая порода требуется — люди настойчивые, но обаятельные. И без комплексов — чтоб не раскисали, когда на них как на вошь смотрят или посылают по матушке. И чтоб язык был хорошо подвешен, чтоб додавить сумели, когда клиент колеблется. К нам от безработицы всякие приходили. Инженеры, ученые, музработники. Удерживались единицы. И то некоторые за гроши вкалывали. А я неплохо наваривал. По сотне тысяч деревянных в день — минимум. А это по тем временам совсем неплохие бабки были. По полтонны гринов в месяц выходило.

Да, жаль, все хорошее быстро кончается. После кризиса народ стал от нас, как от чумы, шарахаться. Целый день савраской бегаешь, а башлей с гулькин нос. Двадцатку надыбаешь — считай, повезло. Поишачил я так с месячишко и решил уходить.

А куда? В конце девяносто восьмого безработные из всех щелей полезли. За любые гроши готовы были вкалывать. Выжившие фирмы заважничали, стали требовать первоклассных специалистов, да чтоб с языком, да со знанием компьютера, да со стажем работы по специальности не меньше трех лет. А у меня в портфолио только что диплом институтский.

Хорошо, я по натуре оптимист. Судьба таких старается не обижать. Вот я и встретил случайно институтского приятеля, а тот по блату пристроил меня в маленькую телестудию. Ассистентом режиссера. Работа, прямо скажем, не ахти подай то, принеси это, пшел вон. Зарплата и того хуже. Зато перспектива. Знаете, сколько нынешних телезнаменитостей из мелкой шушеры выбились? Во-первых, потому что телевидение — это большой бардак, а во-вторых, там всегда острая нехватка новых идей. Оказался ты случайно в нужном месте в нужное время со свежей идейкой, раз — и в дамки.

Но мне не повезло. Выперли меня оттуда с грохотом. Из-за сущей ерунды, даже вспоминать не хочется. Съемку я им, видите ли, сорвал, сломал аппаратуру! Да у них эту аппаратуру чуть не каждый день ломают, а уж о сорванной съемке лучше помолчали бы… У них там на одну состоявшуюся съемку по десять сорванных приходится.

Ну и черт с ними! Выперли, и ладно. Связи-то у меня там все равно остались. Я человек общительный, дружками-приятелями обрастаю моментально, а связи, как говорится, решают все.

Благодаря связям на телевидении меня и взяли сюда — в рекламное агентство «Пульсар». На самом-то деле оно называется «ПУЛЬС А.Р.», то есть «ПУЛЬС, Агентство Рекламы». («Пульс», потому что мы вроде как держим руку на пульсе.) Но на вывесках запятых и кавычек не пишут, и все, ясное дело, читают, как написано. Так и спрашивают по телефону: «Это рекламное агентство Пульсар?» Не поправлять же клиента, который, как известно, всегда прав!

Наш «Пульсар» — маленькое агентство, но входит в большой холдинг «Адвертисмент», который объединяет два десятка разных фирм и фирмочек, и все они имеют отношение к рекламе. Две фирмочки — дизайн-студия «Око» и агентство почтовой рассылки «Голубь» — наши соседи. Мы вместе арендуем крыло двухэтажного особняка, где вся эта петрушка и приключилась.

В тот вечер мы отмечали день рождения Джованни — директора дизайн-студии. Вообще-то его зовут Женя, но какой-то умник смеха ради придумал всем нашим иностранные кликухи. Дизайнеров называют на итальянский манер: Женю — Джованни, Мишу — Чезаре, Игната — папа Карло. Ну ладно, в именах Джованни и Женя есть хоть что-то похожее, хотя Джованни — это на самом деле Иван. Чезаре — тоже можно понять, фамилия Миши — Король, то есть цезарь. Но почему папа Карло? Дурь какая-то, право слово!

«Голуби» у нас, с понтом, англичане, «Сент-Джеймский двор». Шофер Ваня — Сэр Джон, экспедитор Игорь — Сэр Гарри. Обхохочешься. Еще у них есть Леди Мэри, Леди Энн и Леди Джулия. А директора их, Эдика, величают не иначе как Сир. Или еще Ваше Величество.

А имена «пульсаровцев» перекроили на французский лад. Всех, кроме меня. Меня эта стервозина Ирен с первого же дня окрестила Мыколой. А чего, спрашивается? Я много раз объяснял, что никаких хохлацких корней у меня нет. А мне говорят: «Да у нас французских тоже вроде не наблюдается». Зациклились на этом Мыколе, и все тут. Они вообще часто потешаются за мой счет — без всякой причины, заметьте. Ну и ладно, пускай потешаются, я не из обидчивых. И вообще, смех без причины признак дурачины, а с дураков чего взять?

Но это я отвлекся. Вернемся к гулянке по поводу дня рождения Джованни. Вообще-то мы работаем до семи, но раз такое дело, решили свернуться пораньше. Без чего-то шесть Джованни и Чезаре, прихватив с собой нашу Катрин (в качестве консультанта, как они выразились), отправились в ближайший супермаркет за выпивкой и закусью. В четверть седьмого Базиль, гендиректор «Пульсара», выдал девицам ключ от конференц-зала, и они пошли накрывать на стол. В половине седьмого начальство всех трех фирм просигналило сбор, народ переключил телефоны на автоответчики и рванул к столу.

Гудели мы не в полном составе. Наш курьер Жоржик повез образцы сувениров одному из клиентов, да так и не вернулся. Элен (она у нас рекламу в прессе размещает), как всегда, со всех ног поскакала домой, к ребенку. Юля, то есть леди Джулия, вначале грозилась остаться, но потом позвонила мужу и быстренько передумала. Альбина, секретарша или, как ее в шутку называют, «технический директор» дизайн-студии, в этот день вообще не работала, только заехала утром на минутку поздравить шефа. Обоим сэрам, и Джону, и Гарри, пришлось срочно ехать в типографию за рекламными листовками, а потом еще развозить эту макулатуру по «точкам». Ух, как они ругались перед отъездом! Это, говорят, прямо новая, блин, народная примета, так-растак! Как в конторе пьянка, так у нас, блин, внеплановый выезд, тудыть-растудыть! А Игнат (папа Карло) пришел, но садиться за стол не стал. Засосал стакан водяры, хлопнул Джованни по плечу и смылся. Работать, говорит, пойду, пока запал весь не вышел. Он у нас вообще со странностями.

Короче, за столом собралось одиннадцать человек: я, Джованни, Чезаре, Базиль, Эдик, леди Энн, леди Мэри, Полин (наша вторая директорша), Эжен (старший менеджер), Катрин и зараза Ирен. Базиль, Чезаре и Эдик по очереди толкнули речь в честь Джованни и вручили ему подарки. На этом торжественная часть закончилась и началась нормальная рабочая пьянка. Все оживились, разговорились. Даже у молчуна Эжена развязался язык, он и Джованни с Базилем о какой-то чепухе заспорили, аж до крика дело дошло. Эдик, как водится, распустил хвост перед девицами, целое представление устроил. Чезаре, бабник номер два, старался от него не отставать. Я тоже рассказал пару очень удачных анекдотцев. Все смеялись. Потом кто-то включил музыку. Часть народа пошла танцевать, часть — курить, остальные продолжали болтать и поддавать.

Около восьми часов в холле, где у нас курилка, раздался дикий визг. Нас всех прямо подбросило и разом швырнуло туда. Визг шел из-за большого фанерного стенда, который отгораживает темный угол под лестницей, где наша уборщица хранит свои тряпки-щетки. Мы в спешке опрокинули стенд и чуть не сбили с ног Катрин. Она стояла за стендом — белая до жути, рот разинут, глаза вытаращены — и тыкала пальцем в сторону Чезаре, который склонился над чем-то в углу.

Мы всей толпой ринулись в угол. Сначала мне ничего не было видно за чужими спинами. Потом Чезаре крикнул:

— А ну, сдай назад! И пусть кто-нибудь принесет лампу с удлинителем. И в «скорую», в «скорую» позвоните!

Народ немного отступил, Эжен бросился за лампой, кто-то побежал звонить. Я пробился вперед, заглянул через плечо Джованни и увидел лежащие на полу ноги в джинсах и кроссовках.

— «Скорая» уже не к спеху, — сказал Эдик и встал с корточек. — Звоните сначала в милицию.

Эжен принес включенную лампу и передал ее Чезаре. Чезаре посветил под лестницу, и мы увидели жмурика — бритого бугая в кожаной куртке на меху. Рожа у жмурика была перекошена, глаза остекленели, здоровенная клешня прижата к горлу.

Жуткая картина! Все аж отшатнулись. Кто-то ахнул, кто-то ойкнул, и наступила тишина, как будто мы разом онемели. Потом народ зашевелился и дружно потек обратно в конференц-зал. Сначала все сидели как пришибленные, потом кое-кто в нервах набросился на жратву, кое-кто налег на спиртное. Поднялся галдеж. Все гадали, кто этот тип под лестницей, каким ветром его занесло к нам и от чего он окочурился. Мэри предположила, что бугай приходил к зубному (месяца два назад мы сдали одну из комнат на втором этаже в субаренду армянину-дантисту) и помер от аллергии на какое-нибудь лекарство. Вышел от врача, спустился, тут его и скрутило. Джованни сходил наверх, но вместо зубодера привел Игната. Зубодер и его сестричка уже ушли. Ну правильно, они тоже до семи работают.

В общем, сидели мы, ждали милицию, спорили, удивлялись, чего это жмурик под лестницу полез, но о возможном криминале никто даже не заикнулся. Я сначала тоже ни о чем таком не думал. Мало ли от чего люди в ящик играют. Может, у бугая сердце было слабое или сосуды ни к черту. По виду, конечно, не скажешь, но, говорят, что у качков такое бывает. Тренированные-то они тренированные, но и перегрузки у них дай боже, не всякое сердце выдержит. К тому же, по крайней мере, на первый взгляд, никаких дыр в шкуре нашего жмурика не наблюдалось. Короче, ничто, как говорится, не предвещало.

Но у меня, наверно, особое чутье есть. Я, хоть и не думал сначала ничего плохого, но на коллег посматривал, за лицами наблюдал. Лица были разные озабоченные, хмурые, возбужденные, испуганные. В общем, ничего особенного, такие и должны быть у людей, которые только что обнаружили у себя в конторе незнакомый труп. А потом глянул на гадину Ирен. И моментом учуял, что труп наш дурно пахнет. Проще говоря, смекнул я, что бугай не сам по себе копыта отбросил.

Я не сразу ее заметил, потому что она сидела на отшибе, в тени канцелярского шкафа и не шевелилась. Рожа вся такая каменная, и всегда-то бледно-желтая, теперь вообще сливалась с белой стеной. Ладони зажаты между коленками — видно, чтоб не дрожали. Спина, плечи, шея напряжены, как будто на бабу бетонную плиту взвалили и она эту плиту из последних сил держит. Сидит, голову опустила, в пол пялится. «И чего это она так переживает?» — думаю я. Только подумал, как она буркалы свои от пола отлепила и по сторонам — зырк. Оценивающе так, с опаской.

Тут я все и понял. Видать, жмурик-то на совести этой змеи подколодной, думаю. Замочила парня, гадина, а теперь зыркает, проверяет, не видел ли кто чего. Тут она на меня покосилась, и я быстренько отвернулся. Не ровен час учует, что я обо всем догадался. Мне жизнь пока еще дорога.

Потом приехала милиция. Мы думали, они нас до ночи продержат, допрашивать будут. Но ничего подобного. Спросили только, кто и как обнаружил тело, знает ли кто покойника и кто видел его тут раньше. Про тело Катрин сказала, что она о его ноги споткнулась. Мол, Чезаре показывал ей свои плакаты, что на стенде повешены, а потом они решили с той стороны посмотреть, не висит ли там чего, тут она и споткнулась.

Плакаты они смотрели, как же! Не могла чего поумней придумать. Плакаты там уже два месяца висят, повесили сразу, как выставка кончилась. А что с обратной стороны стенда ничего нет, так это и ежу понятно. Там же темно, как у негра сами знаете где, какой же дурак будет там картинки клеить? Но менты ей поверили, а может, сделали вид. В общем, на чистую воду выводить не стали.

Про знакомство свое с покойником никто не признался. И Ирен тоже промолчала, хотя уж она-то его знать должна, так я тогда подумал. Или, если не знать, то видеть уж точно видела — хотя бы когда мочила. Но она вместе со всеми покачала головой. Менты переписали всех, кто работает в этой части здания, в том числе и отсутствующих, и отпустили нас по домам. Даже, можно сказать, выгнали.

Я хотел было задержаться и рассказать им про Ирен, но потом подумал, что сказать-то мне нечего. Ну, сидела она, вся как нерв натянутая, так, может, ее организм на трупы остро реагирует. А что глазами по сторонам шныряла, так это ничего не доказывает. Я тоже глазел туда-сюда, и притом без всякой задней мысли.

Но она-то не просто так глазела! Я это нутром чувствовал. И решил с того дня за ней следить. Рано или поздно она чем-нибудь себя проявит, тут я ее ментам и сдам. Отольются кошке мышкины слезки!

Я вообще-то человек незлобивый, но эта курва Ирен меня достала. Это по ее милости меня в «Пульсе» за шута держат. И что я ей сделал, спрашивается? Хотя я, кажется, догадываюсь, чем ей досадил. Тем, что заигрывал с девчатами — с Катрин и Элен. Они девчонки что надо, Катрин — рыжеволосая красотка, Элен — симпатичная блондинка с ямочками на щеках. А я парень общительный и приударить за хорошенькими девушками никогда не прочь. Перемигнуться с ними или там шуточку рискованную отпустить для поднятия тонуса. Но Ирен, вобла сушеная, к тому же страшная как смертный грех, естественно, меня не привлекала. Да боже мой, она же меня лет на десять старше! Естественно, я на нее, как на женщину, даже не смотрел. Вот ее, видно, злоба и заела.

И ведь удалось ей, твари этакой, в перьях меня вывалять. Выставить перед другими полным невеждой, тупицей и хамом. Хамом — потому что иногда я не выдерживал и чуть ли не матюгом ее посылал. Но ведь это ангелом нужно быть, чтобы не сорваться, когда тебе каждый день гадости говорят. Да не просто гадости, а такие, что ты смысла их не понимаешь и, если пытаешься ответить, то непременно попадешь впросак.

Вот только ухмыляться не нужно. Я, может, и не самый большой умник на свете, но уж точно не дурак. И если вы думаете, что на моем месте оказались бы на высоте, попробуйте ответить с ходу, не заглядывая в словари и энциклопедии, на такие, к примеру, вопросы:

Что такое парвеню?

Чем занимался Торквемада?

Кто такой «один ушлый француз, тезка небезызвестного плотника»?

Где находился Паган?

Чем тантра отличается от мантры?

Как звали первую жену папы Ивана Грозного?

Ну что, получилось? То-то же! А если получилось, то нечего нос задирать. Да, я не книжный червь, у меня на то, чтобы в книгах ковыряться, нет ни времени, ни особого желания. После работы приползаю, высунув язык, тут не до книжек, хорошо, если на телевизор силы остались. А в выходные я предпочитаю вылазки на природу или дружеские сборища. Лучше всего — и то, и другое. Коллективный выезд на рыбалку там или на шашлычок, пивко, магнитофон, хорошие песни, болтовня о том о сем, рыбацкие байки, смех… Я человек простой, и удовольствия люблю простые. А если вам нравится всякая заумная хрень, разговоры о трансцедентальном-экзистенциальном, симплексах-секансах, Пуччини-Доницетти, если вы вместо подушки кладете под голову толстенные тома, то это еще не значит, что вы выше меня или полезнее обществу.

Я то же самое пытался Ирен втемяшить. Но с ней попробуй поговори! Не язык, а жало у бабы. И рожа у нее желтая, точно низкосортной мукой присыпана. Видно, разлитием желчи страдает, гадюка. Но, что показательно, унижает она только меня. И на языке своем тарабарском только со мной разговаривает. Хотя нет, еще с Эдиком, директором «Голубя», но тот ее стоит. Они этими безумными фразочками с пулеметной скоростью перебрасываются. И страшно довольны друг другом. Эдик к нам в комнату каждые полчаса забегает, курить ее зовет. Они в курилке вдвое больше времени проводят, чем на рабочем месте. И ничего, Базиль с Полиной терпят. Хоть бы раз ей замечание сделали!

Они вообще носятся с этой Ирен, как дурак с писаной торбой. Она целыми днями ничего не делает, только в тетрис-пентикс режется, и никто ни звука. А у меня как-то выдались свободные полчаса, решил я поиграть, так меня тут же на ковер вызвали. Я спрашиваю: «А почему Ирен можно?» А Базиль говорит: «То Ирен! Ей так думается легче. Она у нас генератор идей».

Да ее идеи — смех один! Я такие могу пачками выдавать, только не просит никто. Ну с чего, спрашивается, они взяли, что я — полный ноль? Хотя ясно с чего. Ирен постаралась. После ее художеств они на меня без смеха смотреть не могут. Даже Жоржик, восемнадцатилетний шкет, и тот скалится. А он, между прочим, гораздо невежественнее меня. А Катрин и Элен теперь, как на меня взглянут, так обязательно фыркают и носы морщат, будто я какашкой вымазан.

Ну ничего, теперь-то я с ней за все поквитаюсь. Глаз с нее не спущу, после работы следить буду, всех наших расспрошу, все тайны ее выведаю, а дознаюсь, как она с этим жмуриком связана.